Если бы несколько недель назад Найле сказали, что этим вечером она будет ужинать в гостинице Бавити в компании четырех богов… Она и сама теперь не знала, поверила бы тогда или нет. Скорее всего, не придала бы значения, решила бы, что человек слегка не в себе, крыша поехала, бывает… Однако именно так все и обстояло. Ужин с четырьмя богами.

Воздух между ними словно дрожал от скрытого напряжения, передававшегося и ей, потому что она сидела зажатая между исполинским Хапи и широкоплечим Гебом. А Сет и Нехбет, вместо того чтобы расположиться напротив них, расселись по торцам стола.

Найле показалось поначалу, что они выбрали стратегические позиции для грядущей баталии: физическая или словесная, какая-то битва намечалась определенно. Однако ужин и вечер шли своим чередом, постепенно убеждая Найлу, что все складывается более или менее… приемлемо. Наверное, слишком казенное слово для такой невероятной обстановки, но другого у Найлы подобрать не получалось. Нехбет почти все время помалкивала, а если что-то и говорила, то обращалась к кому угодно, кроме Сета. Беседу поддерживали в основном Геб и Хапи, время от времени вклинивался и Сет. Найла впитывала каждое слово, иногда вставляя короткие реплики.

Мере наверняка нашлось бы что сказать – если бы ее не сморило после душа и устроенного ею дефиле в новых нарядах. А уж отец точно давно лежал бы в обмороке. Наверное, Геб был прав: горячее сердце Контара Бека не выдержало бы такого натиска божественной энергии.

Труднее всего было не смотреть на Сета. От него веяло властью и самодовольством. Они таились в его уверенных крепких движениях, в цепком проницательном взгляде, в бесстрастных улыбках. Полная противоположность теплому участию Геба и острым во всех смыслах шуткам Хапи. Даже плотно сжатые губы Нехбет выражали больше, чем лицо бога пустыни. Он как будто маску нацепил.

В остальном, переодевшись в рубашку и брюки и не слепя глаза драгоценностями, Сет выглядел самым что ни на есть обыкновенным человеком, только очень харизматичным. Найла уже усвоила, что иначе у богов не бывает, все равно, хочешь не хочешь, они выделяются на фоне простых смертных.

– А девочка, насколько я вижу, не кто иная, как ур-мау, – обронил Сет, видимо, точно рассчитав момент. Остальные синхронно, будто специально репетировали, отложили приборы и воззрились на бога пустыни, который в ответ только подмигнул. – Скрижали Моисеевы, да что вы так вскинулись? Откуда мне было знать, что это тайна?

Хапи как-то странно фыркнул, веером рассыпая крошки изо рта, а потом расхохотался, тряся перепачканным в рисе пухлым подбородком.

– Он еще и Моисея поминает? Ну, ты меня радуешь!

Сет почти нехотя, будто безуспешно сопротивляясь неизбежному, растянул губы в тонкой усмешке и сощурился.

– Тебе-то его тоже поминать не пристало. Как и всем нам, собственно. – Бог пустыни уставился в свою тарелку, словно обнаружил там что-то необычайно интересное. – Ладно, покаемся.

Витавшее в воздухе напряжение немного спало, и даже Нехбет расслабила натянутую струной спину.

– Может, кто-нибудь объяснит мне, о чем речь? – попросила заинтригованная Найла.

Сет, усмехнувшись шире, принялся нарезать мясо в своей фатте:

– Кто возьмет на себя труд?

Хапи, разумеется, даже уговаривать не пришлось.

– Ты ведь наверняка слышала про казни египетские? Ну так вот, это не легенда. Некоторое время назад мы сдуру пошли друг на друга войной и в процессе слегка… увлеклись. – Он скорчил физиономию. – Подозреваю, смертным такие бои без правил даже не снились. В общем, мы отыгрывались друг на друге, а доставалось в результате земле смертных. Вот тебе и десять казней.

Найла откинулась на спинку стула и скрестила руки:

– То есть это вы насылали бедствия, от которых гибли ни в чем не повинные люди?

Боги сразу посерьезнели. Хапи неловко заерзал на сиденье:

– Я всего-навсего покрыл землю лягушками – назло Гору, который считал весь белый свет своим.

– «Всего-навсего»? – повторила Найла.

– Я не участвовал, – поспешно открестился Геб.

– Ну, я наслала саранчу на посевы, чтобы проучить Непри, – без тени раскаяния произнесла Нехбет. – Тот еще клоун!

Сет неторопливым затяжным глотком отпил вина:

– Я же признаю себя виновным в том, что в очередной раз похитил глаз Гора и погрузил землю во тьму на три дня.

С лица Найлы не сходило возмущенное недоумение.

– Что же здесь смешного, скажите на милость? Столько людей погибли от голода и болезней – и все из-за вас!

Хапи хватило совести принять пристыженный вид.

– Зато эти пройдохи Моисей с Аароном ловко воспользовались ситуацией, чтобы надавить на фараона и заставить его отпустить евреев. – Не выдержав, он все-таки расплылся в улыбке. – Помните, как Аарон долбил землю жезлом, дожидаясь, когда появятся мошки? Умора! Ну не смотри на меня так, успешница. Не так уж много и погибло. Раздули масштабы, чтобы застращать фараона.

Они продолжали в том же духе, и у Найлы постепенно пропадало желание растолковывать, что их игрища – совсем не забава. Сет, Хапи и Нехбет сознавали, что действовали тогда не слишком красиво, но по-прежнему видели во всем этом не более чем анекдот. Геб единственный хранил молчание, положив руку на спинку стула Найлы.

В какой-то момент они с Найлой переглянулись, и Геб улыбнулся краем губ.

– Я их не оправдываю, – проговорил он вполголоса. – Но и не укоряю. Я тоже не всегда поступал правильно, а наши ошибки исправить гораздо труднее, чем человеческие, в том-то и беда.

– Ну так хоть не смеялись бы!

– Бойся того дня, когда Хапи не найдет, над чем посмеяться, прекрасная.

Нехбет вдруг обернулась к входу в ресторан и сдвинула брови:

– Что-то случилось.

К ним через зал со всех ног спешила Умай с окаменевшим лицом, и, хотя оно почти не отличалось от обычного ее непроницаемого выражения, Найла встревожилась. Геб поднялся из-за стола одним движением, пока Найла сражалась со стулом, пытаясь последовать его примеру.

– Скорее! – обошлась одним словом Умай, не сводя глаз с Геба.

Они высыпали из зала всей толпой под недоуменными взглядами остальных посетителей. В коридоре, где располагались номера, Умай остановила их жестом:

– Только принц.

Найла уже собиралась возразить, но из их номера донесся отчаянный вопль. Умай с нечеловеческим проворством развернулась, распахнула дверь и с силой втолкнула туда Геба. То ли в ней вновь пробудились необычайные способности очистительницы, то ли ей просто удалось застать Геба врасплох.

За дверью, которую старушка уже прикрывала за собой, раздался новый крик. Такой душераздирающий, такой исступленный, такой…

– Стойте! – Найла рванулась войти, но Умай не пустила.

Найла, ошеломленно моргая, уставилась на захлопнувшуюся перед носом дверь. Она по инерции дернула ручку, но результат оказался предсказуемым: дверь заперли изнутри и проникнуть в номер не получалось никак.

Она прижалась ухом к деревянному полотну. Крики превратились в приглушенные всхлипывания и судорожные вздохи – такие издают, когда от боли и муки не могут выдавить ни слова. Ни от Геба, ни тем более от Умай не доносилось ни звука.

– Мере, – прошептала она, чувствуя подступающие к глазам слезы.

– С ней все будет хорошо, – раздался над ухом непривычно участливый голос Нехбет, коснувшейся плеча Найлы. – Это наверняка видение. От того, что терзает ее сейчас, завтра останется одно воспоминание.

Найла сбросила руку.

– Но сейчас ей плохо, а ведь она еще ребенок! – Она уставилась на всех троих невидящим взглядом. – Может, для вас смертная девочка – пустое место, но вообще-то она необыкновенный человек, обреченный на кошмарную жизнь из-за дара, которым наделили ее боги.

Понимая, что погорячилась, Найла отвернулась от божественной троицы и уткнулась ладонями и лбом в дверь. Она твердила себе, что ничего страшного не происходит, что с Мере рядом Геб и Умай, что девочка переживает это не впервые – и прочие благоглупости.

– Ну, на этом я вас оставлю, – попрощался Сет.

– И я. – Нехбет в кои-то веки проявила единодушие с богом пустыни, однако разошлись они, судя по шагам, в противоположные стороны.

Еще через несколько секунд рядом с головой Найлы в дверь уткнулась другая.

– Вот это я понимаю, это по-человечески, – прошептал Хапи. – Впервые вижу, чтобы ты так сорвалась.

– Поздравляю.

– Нет, серьезно, я впечатлен. Ты очень похожа на Геба: всегда уравновешенная, всегда рассудительная, у тебя всегда есть ответ на все… Поэтому так удивительно, что и ты можешь на кого-то разозлиться. Не то чтобы мне нравилось быть этим кем-то, но что уж тут поделаешь…

Удержавшись на этот раз от сарказма, Найла посмотрела на Хапи. Он выглядел довольно забавно в попытке наклониться к двери, не отрывая ног от ковровой дорожки, проходящей по центру коридора. Настолько забавно, что распиравший Найлу гнев почти улетучился.

– О, вот теперь ты снова на себя похожа.

– Замолчи. Я до сих пор поверить не могу, что ты завалил весь Египет жабами.

– Лягушечками!

* * *

Геб сжимал в ладонях крохотную ручку Мере, не морщась, когда она впивалась в него ногтями в приступе безнадежного отчаяния, но с трудом сдерживаясь при виде муки, искажающей кукольное личико, и слез, стекавших из-под зажмуренных век на подушку.

Лицо у нее пылало, голова взмокла, и Умай то и дело приходилось подтягивать ей обратно к подбородку простыню, которую девочка скидывала, когда металась.

– У нее жар, – пробормотал Геб. – Может быть, впустить Нехбет? Мне помнится, она разбирается в…

– Она не заболеет, – оборвала его жрица, стоящая по другую сторону кровати. – А тебе нужно быть рядом, когда она очнется.

По спине бога пробежал не предвещающий ничего хорошего озноб – противный ледяной холодок.

– Почему?

Вместо ответа старушка поглядела на него в упор, не сомневаясь, что ему хватит сообразительности сложить два и два. И он понял. Это о нем. Геб посмотрел на Мере еще раз и словно увидел ее заново – и искаженное болью лицо, и эти метания, и то, как она рыдает, зажмурившись. Все, через что бедняжка сейчас проходит, суждено когда-то в будущем перенести ему, Гебу. Всю эту чудовищную муку и неимоверное страдание.

Осталось только выяснить, когда и в связи с чем. И молиться, чтобы для Мере эти муки закончились поскорее.

Однако облегчение наметилось лишь через час с лишним. Все это время Геб, не выпуская руку девочки, прижимался лбом к сложенным ладоням и возносил мольбы. Он молился Исиде, чтобы она пробудила малышку от беспамятства и исцелила нанесенные раны, пусть и незримые. Он не знал, может ли один бог молиться другому, потому что ни разу еще не оказывался в положении настолько безнадежном, но ведь попытка не пытка?

Поглощенный мольбами, он не сразу уловил, что рыдания и всхлипы прекратились. Прошуршала одежда – это Умай перегнулась через кровать и приласкала свою подопечную. Только теперь лицо девочки наконец разгладилось, но выглядела она такой обессиленной, каким, наверное, был он сам после того, как вобрал в себя хеху.

Изогнутые ресницы Мере, вздрогнув, распахнулись – и у Геба сдавило горло от смятения и ужаса. За прошедшие дни все настолько свыклись с необыкновенными глазами девочки, что уже не представляли ее другой. Но теперь на Геба смотрели не они. Не эти светлые до полупрозрачности глаза провидицы.

А его собственные.

Зелень отразилась в зелени. Как странно видеть себя в этом детском лице и осознавать, что в этой изумрудной глубине сейчас нет ничего, кроме изнеможения и смирения.

– Малышка… – Геб поднес руку Мере к губам и поцеловал. – Прости, мне очень, очень жаль…

– Внемли мне, принц богов! – Голос принадлежал Мере, а слова и интонации – нет. Она смотрела на него сурово, не мигая, с мокрыми, слипшимися от неиссякаемых слез ресницами. – Сегодняшняя ночь станет для тебя последней на этой земле и какой бы то ни было… А потом все, что ты есть, и все, чем ты был, сгинет навсегда. И когда ты падешь, бог Солнца восстанет вновь.

Геб молчал, осмысливая сказанное. Он не чувствовал страха – пока. Страх нахлынет позже. Не чувствовал и опустошения оттого, что его гибель не только предначертана, но и грядет так скоро. Чувство, которое охватило его, милосердно заглушив все остальные, называлось ступором.

Всей его неизмеримой вечности, бессчетным тысячам лет существования будет положен конец до следующего захода солнца.

Из оцепенения его выдернул прерывистый всхлип. Глаза Мере снова наполнялись слезами. Изумрудную зелень вытеснял возвращающийся на свое законное место прозрачный лед.

– Я… Я видела, как ты ум-умрешь, – прорыдала девочка, содрогаясь всем телом, потому что дыхание застревало в горле. – Я хотела увидеть дальше… Как все будет… И не смо-могла…

Проглотив ругательство, Геб сгреб Мере в охапку и прижал к себе. Такая маленькая и хрупкая – уму непостижимо, как можно взваливать на такую кроху такое непосильное бремя. Где справедливость?

– Тебе и так досталось, малышка, куда же еще.

– Но я увидела… где это будет… Последний хранитель обитает в том самом ме-месте, где нужно со-собрать хеху… – Договорить ей помешала икота.

– Мере, пожалуйста, не нужно тебе сейчас…

– Ты умрешь в храме Ра, в обиталище Уаджит.

Геб окаменел, лишь по инерции не выпуская Мере из рук:

– Что?

– Уаджит – последняя из хранителей. Теперь я могу тебе это открыть, потому что… Нам надо туда.

Геб закрыл глаза, вспоминая, как они с Найлой разглядывали в библиотеке Контара Бека тот древний манускрипт, составленный историком по имени Манефон. Получается, он был не просто верховным жрецом Гелиополя и близким другом Беков… У него имелись более глубокие основания доверить предкам Найлы свой труд с упоминанием тайны, которую он поклялся унести в могилу. Беки ведь поклонялись не только ему, Гебу, они служили и Ра, поскольку где-то там, в их владениях, располагался утраченный ныне храм бога Солнца.

«От храма Ра в буквальном смысле камня на камне не осталось. Их уже много веков как растащили», – сообщила тогда Найла.

«Я люблю своего мужа, но меня держит здесь кое-что более значительное», – сказала Уаджит, когда он застал ее в обличье кобры.

Богиня не обманывала – это Геб неверно истолковал ее слова, решив, что речь о привязанности к Контару и Найле.

– Я не хочу, чтобы ты умер! – Девочка заливала слезами грудь Геба, с силой дергая его за рубашку обеими руками. – Не хочу, не хочу, не хочу…

Геб поцеловал ее в макушку и принялся баюкать. Он шептал ей что-то ободряющее, обещал, что с ним все будет хорошо, уверял, что она необыкновенная, что она совершила невозможное, и, самое главное, что бы ни случилось, все разрешится к лучшему, ведь она сама предрекла, что Ра восстанет вновь… А это значит, что у них получится остановить Сехмет.

Однако унять слезы Мере ему не удалось. Геб баюкал девочку, пока изнеможение в конце концов не одолело ее, заставив смежить веки. Когда обессиленные пальцы отпустили его рубашку, он как можно бережнее переложил Мере на кровать, а потом гладил по голове, пока его не прервала Умай.

Вытащив один из своих неисчислимых пузырьков, старушка медленно поводила им под носом спящей. Только тогда разгладились последние горькие складки у рта и глаз, а из груди вырвался протяжный прерывистый вздох, означающий, что провидица сможет наконец отдохнуть по-настоящему.

Геб подошел к окну, за которым раскинулся Бавити с его сотнями пальм и отголосками жизнерадостной народной музыки. Упершись руками в верхнюю часть обшарпанной рамы, он подался вперед, подставляя лицо ласковому ночному ветру.

Из какофонии ароматов египетской ночи выбилась едва уловимая нота жасмина, и у Геба сжалось сердце. Не надо об этом думать. Пусть ему сейчас будет больно не от нее.

Взгляд упал на маленького черного скорпиона, бодро карабкающегося по стене. Наверное, ищет жука или ящерицу на ужин. Черные ножки соскользнули, и Геб подхватил его, спасая от падения в пропасть, хотя скорпионам все нипочем. Это крепкие создания, привычные к превратностям жизни в пустыне.

Дождавшись, когда скорпион переберется на костяшки, Геб вытянул руку, переправляя его на лист ближайшей пальмы. Он проживет короткую, но счастливую жизнь. Стоит ли завидовать скорпиону? Гебу начинало казаться, что да.

– Ей и раньше случалось провидеть смерть. – Умай встала рядом, тоже созерцая усыпанное звездами небо и золотые огни в окрестных домах. – Но ни один из прежних снов не действовал на нее ТАК. Я знала, что этим кончится, с самой нашей встречи в Луксоре, знала, что она неизбежно к вам привяжется. У моей девочки такое необъятное сердце, оно готово вместить весь Египет.

Геб кивнул:

– Она вырастет в необыкновенную женщину.

– Это и есть моя задача – дорастить ее до женщины. – Умай развернулась к нему. – Что бы ни случилось завтра, я буду ее оберегать.

– Иного я и не жду. Как только Уаджит посмотрит на нее и узнает о происходящем, я освобожу Мере от обязательств и переправлю в надежное место.

В мыслях царил полнейший сумбур. А если бы они с самого начала посвятили Контара Бека и Уаджит в свои намерения? Может, эта хеху уже была бы у него, в безопасности, и все остальное тоже складывалось бы иначе? А может, и нет, ведь Уаджит позволено раскрыть себя как хранительницу только в присутствии верховного жреца.

Что толку теперь бередить душу иными исходами, если даже богам известно: жизнь течет как ей вздумается – и чего-то бывает не избежать. Решили как решили, искренне желая поменьше вовлекать непричастных, чтобы не подвергать ненужной опасности.

Наивные.

– Она придет в себя к утру? – Геб оглянулся на кровать. Постель казалась пустой, настолько терялась в ней девочка и настолько безмятежно она спала после всех этих метаний.

– На рассвете я разбужу ее – и можно будет отправляться, – заверила Умай.

– Хорошо. Тогда я…

Геб в растерянности умолк. Он что? Пойдет в их с Хапи номер – и что? Расскажет другу, что это их последнее общее приключение? Реакцию Хапи нетрудно предсказать без всякого пророческого дара: поднимет крик до небес, перепробует тысячу и один способ предотвратить неизбежное, а в результате только сам пострадает.

– Геб. – Умай посмотрела на него пристально. – Позволишь один совет?

– Разумеется.

– Делай, что велит сердце, и насладись каждой оставшейся минутой.