Найле пришлось признать (к своему собственному изумлению), что двое богов, кружащих по Усадьбе, это не так уж и плохо. Они так плотно занимали Контара (или Контар занимал их – с какой стороны посмотреть), что у нее отпала необходимость, передвигаясь по дому, осторожно выглядывать из-за угла, проверяя, не маячит ли там отец, только и ждущий возможности втянуть ее в очередное безумие.

Теперь все время Контара Бека принадлежало Гебу и Хапи, которые часами просиживали в библиотеке. Отец пересказывал им все, что знал из мифа творения и самых известных древнеегипетских легенд, а они подтверждали – или покатывались со смеху (Геб кусал губы, чтобы не разрушить хохотом дом).

Но в первую очередь всех троих – Геба, Хапи и саму Найлу, – старавшихся по максимуму использовать оставшееся до отбытия время, поглощала главная задача: предугадать дальнейшие шаги Сехмет. Всем было ясно, что она задумала воссоздать Великий жезл, но сразу возникало множество других вопросов. В частности, достаточно ли ей для этого просто собрать все четыре хеху – или нужно будет проделать что-то еще?

– Это должен знать ур-мау, – заявил Геб, улучив момент, когда ни Феми, ни Контара поблизости не наблюдалось. – Ему ведомо не только местонахождение хеху.

Хапи, однако, покачал головой, рассыпая по плечам свою длинную темную гриву.

– А если мы до него не доберемся, тогда что? Мы исходим из того, что Сехмет выпытала у великого жреца все, что ей было нужно, и убралась, – а если это не так? Может, она таскает его с собой, чтобы ее никто не смог остановить, а может, и вовсе прикончила. Я бы, например, именно так и поступил.

Найла и Геб уставились на него не мигая. Хапи цокнул языком:

– Я же с чисто стратегической точки зрения!

– Вообще-то, Хапи прав. – Геб обнял друга за плечи и с силой потряс. – Наша главная надежда – что этот смертный еще жив, не находится во власти Сехмет и способен говорить.

Все помолчали. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два: надеяться, что богиня с такой своеобразной славой, как у Сехмет, удержалась от кровопролития, просто смешно. И очень опасно.

– Подождите, – осенило Найлу. – Кажется, у меня найдется один верховный жрец, который что-то нам выложит. Хапи, пойди отвлеки отца! – велела она, уже направляясь к длинным рядам стеллажей. – Не подпускай его сюда ни за какие блага мира!

Бог Нила нахмурился, однако покорно удалился. Найла тем временем петляла по узким проходам между стеллажами, слыша за спиной тяжелую поступь Геба. Она вычерчивала зигзаги по коврам, без труда ориентируясь в этом лабиринте знаний, и остановилась только в дальнем конце библиотеки – прямо у задней стены, противоположной входу. Примерно десятиметровая поверхность была сплошь утыкана кронштейнами, на которых покоились реликвии, витрины с сокровищами и древности, за которыми Найла, начиная с сознательного возраста, ухаживала лично и своими руками смахивала с них пыль.

Она подошла к витрине почти в самом центре стены, над столом из темного дерева.

– Вот она. – Найла осторожно коснулась прозрачной стенки подушечками пальцев, хотя осторожничать было бессмысленно: на этом безупречно чистом стекле отпечатки останутся, даже если совсем не нажимать. – Это самый ценный экспонат в коллекции Беков. Мне пришлось дождаться пятнадцатилетия, чтобы взять его в руки: отец твердил, что не позволит ни воздуху, ни свету, ни собственной дочери повредить единственный экземпляр «Египтики».

Геб встал рядом с ней:

– Этот манускрипт мне незнаком, но древность его очевидна.

Найла попыталась преподнести эту историю как можно более нейтрально и профессионально, однако любой египтолог отдал бы руку на отсечение за возможность увидеть подобное. Весь мир был убежден, что оригинал трактата знаменитого древнеегипетского историка Манефона не сохранился и до наших дней дошли только отдельные фрагменты, переписанные другими. Однако мир заблуждался. Манефон был добрым другом одного из прародителей Беков – ему-то историк и доверил манускрипт, в котором выводил периодизацию династий фараонов…

…а также рассказывал о своем житье-бытье в должности верховного жреца Гелиополя.

Геб, услышав об этом, просиял:

– Значит, на этих страницах и обитает верховный жрец, с которым мы сможем поговорить? – Зеленые глаза лучились восторгом. – Это ты здорово придумала, прекрасная!

Найла обожала, когда отдают должное ее уму. Этим она и объяснила себе эйфорию, охватившую ее после слов Геба. Чем же еще? С превеликой осторожностью она открыла витрину и уложила манускрипт на свободный участок стола. Рукопись хорошо законсервирована, Найла это знала, и все равно сердце рвалось на части при мысли, что она повредит ее или что страницы начнут рассыпаться под пальцами.

– Манефон не просто писал эту книгу как упорядоченную историю правления фараонов – от минувших династий до своих дней, что само по себе было шагом вперед для его времени, – но и использовал ее как дневник. – Найла просматривала пергаменты не дыша, так же бережно, как баюкала бы новорожденного. – И как-то раз мне попалось там на глаза что-то очень интересное, но я не воспроизведу сейчас дословно… А, вот оно.

Только достав заметки Манефона из витрины, Найла вспомнила один очень любопытный и совершенно невероятный факт: древнеегипетский историк, при всем своем непревзойденном блестящем уме, почерк имел чудовищный. Найла умела читать иероглифы, священные тексты, знала греческий и латынь и узнавала разные мертвые языки, в жизни ни для чего непригодные, но разбирать писанину Манефона было самым настоящим подвигом. И потом, как водится в рукописях, какие-то страницы выходили более разборчивыми, чем другие, которые историк, видимо, писал наспех или в подпитии. Это уже не говоря о подчистках и исправлениях.

Нет, Манефон был не из аккуратистов.

– «Сегодня настал означенный день и я сам убрал храм. Всех выпроводили, как и положено, остались только мой сын и я. Я приобщил его к великой чести, которая нам выпала, растолковал, насколько незаменимы эти четыре. Впредь он передаст знания своему сыну, тот своему и так далее. И так до конца времен или покуда это будет угодно Льву», – расшифровала наконец Найла.

– Лев… Так прозвал Ра мой отец, Шу. – Геб тоже склонился над «Египтикой», став вплотную к Найле и соприкасаясь с ней всем боком, от плеча до бедра.

– Верховный жрец просто так, ни с того ни с сего, за уборку не возьмется, – объяснила Найла. – В храме Ра в Гелиополе трудились десять с лишним тысяч человек. То есть, если он всех выставил, предстояло что-то очень, очень необычное. Но я не понимаю, о каких четырех он говорит.

– Значит, в этом храме хранится нечто тесно связанное – физически или духовно – с Великим жезлом.

– Да, но… Тут у нас засада.

Найла объяснила, что от Гелиополя сейчас остались одни развалины и легенды, как и от большинства великих городов древности. Хотя сама она бывала там бессчетное количество раз, ведь теперь это просто пригород Каира. Рукой подать от Усадьбы, собственно говоря.

Каждый год на территории бывшего Гелиополя начинались и завершались десятки раскопок и исследований, являвших миру немногочисленные останки величайшего египетского города своей эпохи.

– Мы с отцом несколько лет назад присутствовали при извлечении базальтовой плиты, на которой, судя по всему, изображался Хапи, принимающий подношения, – сообщила Найла с улыбкой. Это было незадолго до того, как она решила уехать в университет. Хороший тогда был день: они с отцом даже почти не спорили, такая радость от находки их переполняла. – Но от храма Ра в буквальном смысле камня на камне не осталось. Их уже много веков как растащили. – Найла, помрачнев, скрестила руки на груди. – Так что, если он и был связан с Великим жезлом, этого нам уже не узнать. Обидно! А я надеялась, что рукопись нам поможет.

Геб помог ей так же бережно свернуть пергаменты обратно в свитки и уложить в витрину. Потом, достав из ближайшего шкафчика тряпку и чистящее средство, Найла тщательно стерла со стекла все отпечатки: отца инфаркт хватит, если он узнает, что к «Египтике» прикасались без его разрешения.

В переднюю часть библиотеки они вернулись молча. Там Найла обескураженно рухнула в кресло, и Геб тронул ее за плечо:

– Послушай, все равно ты замечательно придумала. Мог ведь Манефон и поподробнее написать.

– Я думаю теперь, что это было бы слишком просто. Верховный жрец ни за что не посмел бы доверить такую тайну папирусу. И без того получилось довольно красноречиво.

– Это точно. – Бог уселся на диван рядом с креслом. – Но все равно не устану повторять: у тебя блестящий ум. И молниеносная сообразительность. Так что не кори себя.

Найла обозначила вежливую улыбку: корить себя она перестанет, только когда эта неудача изгладится из памяти. Она всем сердцем ненавидела тупики.

– Можешь пойти передать Хапи, что отца больше не нужно отвлекать. Если хочешь.

– Ну нет, пусть мой друг и Контар Бек еще немного поотвлекаются. – Геб устроился на диване поудобнее. – Мои уши будут этому очень рады.

На этот раз Найла улыбнулась совершенно искренне и развернулась к нему, подтянув одну ногу на сиденье.

– Сехмет действительно такая злодейка? Тебя это мучает?

Бог склонил голову. Найла уже заметила, что все эти дни, сколько бы она ни отлавливала Геба по Усадьбе, приставая с расспросами, он всегда терпеливо выслушивал и отвечал на любые.

И это ее восхищало, что уж тут скрывать.

– Мне лично всегда казалось, что среди богов найдутся злодеи и похуже. Да, после того, что она устроила тысячи лет назад, ей перестали доверять и мы все, и Ра, но с тех пор она вела себя безупречно. Возмутителей спокойствия, у которых дело всей жизни – сеять хаос, и без нее хватает.

– Тогда почему вы с Хапи ее так ругаете?

– Мы? Тут дело не в злодействе. Она… Как бы тебе объяснить?.. – Взгляд зеленых глаз скользнул к рядам стеллажей.

Там вперемешку располагались учебники, художественная литература, папирусы, а еще фотоальбомы, школьные работы и поделки Феми. Найла как сейчас помнила день, когда отец проиграл своей хитрой жене пари и Феми, взяв его за руку, проникновенно сообщила, что у них с Найлой будет в библиотеке собственное пространство. Контар все равно потом то и дело прохаживался у этих стеллажей, ворча при виде очередного томика из детской серии про Джеронимо Стилтона, сменившего на полке какую-нибудь книгу по истории.

В ушах Найлы зазвучал ликующий голос Феми, которая на вопрос проигравшего Контара, зачем ей это, ответила: «Ну ты же сам всегда твердишь, мой милый, что библиотека – самое главное место в доме и что именно тут Беки хранят свои сокровища с тех самых пор, как фараон Нармер пешком под стол ходил. Вот когда мы с Най туда переберемся, твои слова начнут соответствовать действительности».

На это у Контара возражений не нашлось. Геб о той истории, конечно, ничего не знал, но в его глазах, обводящих задумчивым взглядом стеллажи, блеснуло нечто такое, от чего у Найлы опять сжалось все внутри.

– Она мне как родная, – сказал наконец бог. – Она появилась на свет и росла у меня на глазах. Но даже родных нужно видеть без прикрас и честно признавать, когда их понесло куда-то не туда. Кто еще это сделает, если не близкие?

– А вдруг у нее есть какие-то основания творить вот это все?

Геб задумался и долго молчал, уставившись в никуда. Когда он заговорил, голос его звучал глухо:

– Иногда зло творится просто так, без всякого основания. Чувства, которые испытываем мы, боги, отличаются от человеческих. Каких-то у нас нет в помине, а какие-то, наоборот, захлестывают нас в тысячу крат сильнее.

Найла посмотрела на него с живым интересом.

– И каких же чувств у вас нет? Я в вас вижу очень много человеческого. – Найла вспомнила, как Хапи буквально этим утром плюхнулся в отцовское кресло и взгромоздил ноги на письменный стол, придерживая на животе очередную плошку с нарезанными фруктами, которых оставалось уже на донышке. Забросив в рот последнюю порцию, Хапи с усилием проглотил ее, а потом громко и сыто рыгнул. – Больше, чем ты думаешь.

Геб задумчиво вытянул губы трубочкой.

– Трудно объяснить.

– Дружба? Страх? Беспокойство? Радость? – быстро перечислила Найла и, помедлив, все-таки добавила: – Любовь?

Геб посмотрел на нее в упор:

– Да, все это нам присуще.

– Тогда в чем разница?

Он удерживал ее взгляд, кажется, целую вечность. По коже Найлы побежали непонятные мурашки, и ей пришлось собрать всю волю, чтобы не моргнуть.

Когда бог наконец прервал молчание, глаза Найлы жгло как огнем.

– Сейчас, наверное, не вспомню, – пробормотал Геб и расплылся в улыбке.

«Аллах тебя разрази!»

Найла смерила его взглядом – мозг, как всегда, жужжал на полных оборотах. Геб не двигался с места, безмятежно позволяя себя рассматривать: то ли ему было все равно, то ли он унесся мыслями куда-то далеко и просто ничего не замечал.

Делая вид, что сердце бьется где ему положено, а не где-то в горле, Найла открыла ноутбук:

– Я обещала показать тебе «Пинтерест». Готов?

* * *

На следующее утро Найла притворилась, будто не слышит подозрительные звуки, доносящиеся из ванной. До этого она заглянула в комнату, где ночевали Геб и Хапи, но там их не было. Кровать, однако, напоминала поле боя, и Найла улыбнулась, представив, как пришлось изворачиваться этим двум колоссам, чтобы уместиться тут вдвоем.

В кухне пахло баклажанами и чесноком: все ясно, Феми готовит свой потрясающий бабагануш[6], против которого отец, как всегда, выставит свою фирменную фатту[7]. Эти двое готовят мастерски и обожают, когда возносят хвалу их шедеврам.

Сердце кольнуло от непрошеного воспоминания.

– Адофо уже топтался бы во дворе, дожидаясь, когда угостят, – проговорила Найла, приваливаясь плечом к холодильнику.

Феми, видимо, уловив шаги Найлы, ничуть не удивилась ее появлению и призрачно улыбнулась, выключая миксер.

– А потом заявил бы, что худшей бурды в жизни не пробовал. – Она посмотрела на падчерицу искоса, перекладывая смесь в казан. – Ты как?

Феми, конечно, не о том спрашивает – нервничает Найла или устала. Нет. Истинный смысл вопроса Найла поняла моментально и, отлепившись от холодильника, уселась на деревянный стул, возмущенно под ней заскрипевший.

– Все очень непривычно – и в то же время слишком нормально.

Как будто в подтверждение ее слов с верхнего этажа донесся раскатистый хохот и следом – заковыристое ругательство. Да, значит, невесть что в ванной сейчас творит именно эта парочка.

– Если честно, я думала, с тобой этого не случится, – призналась Феми. – Надеялась, что наша семья обойдется без проверок на прочность явлением богов.

– И это говорит богиня…

– Я… – Феми вновь отвернулась, но дрожь в ее голосе слышалась отчетливо. Ухватившись за край столешницы, она запрокинула голову. – Я поклялась самой себе, что подстроюсь под вас во всем. Я изо всех сил старалась вести себя по-человечески и даже…

– Ну что ты, не надо! – Найла поднялась и обняла Феми за плечи. – Я не хочу, чтобы ты так мучилась. Да, мне много чего нехорошего пришлось вынести за эти дни, но я на тебя нисколько не сержусь, имей в виду. Я люблю тебя как маму.

– А ты мне как дочь, – всхлипнула Феми, обернувшись так быстро, что Найла даже не уловила движения. Еще через миг мачеха обвила ее руками и заключила в свои пламенные объятия.

Моргая в попытке скрыть некстати навернувшиеся слезы, Найла погладила мачеху по спине.

– Только не говори, что безумно романтичную историю вашего с отцом знакомства тоже выдумали для отвода глаз.

– Нет, какие там выдумки! Чистая правда. Он до сих пор иногда зовет меня взломщицей за то, что я проникла сюда без позволения. Просто…

– Успешница!

Найла обернулась к двери, и рот у нее сам собой распахнулся, как щель почтового ящика, при виде шагающего по коридору Хапи: улыбка до ушей, мокрый с головы до ног, вода льет ручьями, бедра едва прикрыты белым полотенцем. Как и тогда, в ванной отеля, эта тряпочка лишь чудом держалась на выпирающих костях.

А еще Хапи взял манеру называть Найлу успешницей, и отучить его от этого пока не получалось. Равно как и выяснить, что он вообще имеет в виду.

– Ты бы поднялась туда, помогла Гебу. Я пытался растолковать ему, что такое пена для бритья и как пользоваться «Жилеттом», но он упертый, как бегемот, даже хуже. А бегемоты, поверь мне, очень упертые.

Рассказ сопровождался такой активной жестикуляцией, что Найла помимо воли с опаской посматривала на болтающееся полотенце.

Одно неловкое движение, и кухню ждет божественное зрелище.

– Ты не можешь посидеть спокойно хотя бы пару часиков? – упрекнула его Феми.

Бог Нила небрежно пожал плечами:

– Я попросил его потереть мне спину, а он взамен потребовал объяснений, как избавляться от бороды – у него там три волосины, а туда же.

У Найлы глаза полезли на лоб.

– Вы что, вместе в душе мылись?

– А как тогда он мылил бы мне спину? – по обыкновению ответил вопросом на вопрос Хапи.

– Ладно, сменим тему. Пойду оценю масштаб бедствия. – Найла бросила короткий многозначительный взгляд на мачеху. – Вот и поговорили по душам о своем, о девичьем. Продолжим в другой раз тогда, хорошо?

Феми натянуто улыбнулась. Хапи явно выводит ее из себя. Найла сделала мысленную пометку выяснить, как же этих двоих угораздило стать супругами – более непохожие характеры даже представить трудно.

– Конечно, милая.

Приоткрыв через несколько минут дверь в ванную, Найла ожидала увидеть Геба взбудораженным или по крайней мере обеспокоенным – ведь, если верить Хапи, у них тут случилась какая-то жуткая катастрофа. Однако при виде бога земли, как ни в чем не бывало склонившегося над раковиной, Найла застыла в нерешительности.

Чувствуя себя слегка вуайеристкой, подглядывающей в замочную скважину, она замерла у двери, наблюдая, как Геб прижимается бедрами (укутанными в черное полотенце, которому явно не грозило слететь, учитывая обилие плоти на этих костях) к краю раковины. При каждом движении рук на плечах бугрились мускулы.

Хоть сейчас в рекламу «Нивеи» – без всяких проб.

Любуясь, пока можно, Найла постепенно осознавала, почему богу не дается бритье. И откуда эта россыпь кровавых точек у него на подбородке.

С тяжким вздохом она вошла в ванную. Геб тут же обернулся, чуть шире обычного распахнув глаза:

– Я же велел Хапи тебя не беспокоить.

– Он очень боялся, что ты себе горло перережешь. – Найла шагнула ближе, забрала у Геба бритву и промыла ее под струей из крана. – Садись.

– Не стоит…

– Сади-и-ись!

Геб буркнул что-то себе под нос, но все же плюхнулся на крышку унитаза. Найла смочила край полотняной салфетки в горячей воде и примостилась между его расставленными ногами – сердце против ее воли тут же подпрыгнуло, а глаза так и норовили проверить украдкой, действительно ли в разошедшихся складках полотенца что-то просматривается.

Однако Найла была девушка взрослая и тактичная (да-да, из коридора она тоже подглядывала очень тактично), поэтому сосредоточила взгляд на подбородке Геба. Осторожно водя по нему влажной салфеткой, она стерла остатки пены и промыла крошечные порезы.

– Значит, в Дуате тебя тоже кто-то брил после омовения?

Геб отвел глаза, и Найла готова была поклясться, что щеки у него заалели.

– И что в этом такого? – продолжила она. – Абсолютно не повод над тобой смеяться. Так Хапи и скажи.

– Хапи надо всем смеется, меня это не задевает. Богов волнуют вещи поважнее.

Найла мягко улыбнулась, умиляясь суровым ноткам в его голосе:

– Само собой.

Закончив вытирать подбородок Геба, она взбила пену в ладонях и заново нанесла ему на нижнюю часть лица, стараясь не тревожить порезы. Да, брить там особенно нечего, но легкая тень щетины на щеках за прошедшие дни обозначилась. Найле так нравилось даже больше: вид получается более брутальный. Это даже к лучшему, потому что порой, когда Геб улыбался отцовским шуткам или репликам Хапи, выглядел он не старше студента.

Хотя и в этом Найла видела свою прелесть.

«Хм, Найла, а есть в нем что-нибудь, что тебе не нравится?» – спросил ехидный голосок в голове.

– А теперь не шевелись, – велела она, поднося бритву.

Геб застыл, будто превратился обратно в статую. Однако все указания выполнял покорно, поворачивал и наклонял голову без возражений, так что Найла управилась минут за пять.

– Готово. И без порезов.

Какая-то часть ее требовала задержаться рядом с ним подольше, поэтому пену Найла вытерла все той же салфеткой. В этот раз ощущая пристальный взгляд Геба у себя на лице. Пришлось собрать всю силу воли, чтобы притвориться, будто ей все равно, и сосредоточиться на салфетке. Однако неконтролируемый жар уже горячил шею, поднимаясь над воротником футболки, и заливал лицо.

– Очень аккуратно и тщательно. Спасибо!

Найла провела салфеткой над его верхней губой.

– Тогда я горжусь собой, – улыбнулась она, – учитывая, что прежде мне никого брить не доводилось.

Она потянулась к раковине, возвращая на место принадлежности для бритья, и тут Геб коснулся ее запястья. Несильно, едва смыкая пальцы, но, когда Найла обернулась, у нее перехватило дыхание.

Зеленые глаза пронзали насквозь, и делать вид, что не замечаешь этот взгляд, больше не получалось. Они как будто светились изнутри – хотя, может, так отражались в них лампы.

– Что… что такое? – едва дыша, спросила Найла.

Геб легонько потянул ее к себе. «Не смотри на полотенце, не смотри на полотенце…»

– Вчера я сказал тебе, что наши чувства не имеют ничего общего с чувствами смертных. – Ох, опять этот глубокий хрипловатый голос, отзывающийся где-то прямо в груди. – Это не совсем так.

– А, ну… – Моргая без остановки, Найла повертела головой и вцепилась взглядом в биде. – Ничего страшного. Я поняла, о чем ты.

– Нет, Найла, послушай. Я не хочу, чтобы…

З-з-з…

Геб прервался на полуслове, и оба одновременно повернулись к двери. Летящая по коридору стеклянная муха ворвалась в ванную, оглашая воздух жужжанием, а потом, пометавшись туда-сюда, принялась виться вокруг головы Геба.

Бог воздел сжатую в кулак руку и, дождавшись, когда муха устроится на костяшках, поднес ее к самому уху.

Еще через несколько секунд, наполненных только легким зудением талисмана, Геб вновь посмотрел Найле в лицо. Завораживающее мягкое сияние в глазах пропало, сменившись решимостью.

– Ее сестра отыскала верховного жреца. Пора в дорогу!