– Генри, Темперанс. – Корабельный резчик коротко кивает нам по очереди, прежде чем его взгляд падает на тела, выступающие из земли. Он вздыхает и складывает руки на груди. – Это частная собственность.

Я покрепче берусь за лопату и прокашливаюсь, бросив взгляд на Генри.

– Как ты узнал, что мы здесь?

– Мы вас почуяли. Как древоточец.

Мы? Гидеон не поясняет, но Джози как-то рассказывал мне о древоточцах, когда я пошла с ним на лесопилку за материалами. Это такие насекомые, чьи личинки выедают изнутри древесную кору. Они считаются вредителями и могут испортить и даже погубить дерево, если слишком размножатся.

– Вас лучше устранять, пока еще не поздно.

Он не двигается, но я все равно чувствую, как на мне смыкаются челюсти. Я делаю шаг назад.

– Послушайте, Гидеон. Я этого не потерплю. – Генри устремляется вперед, протягивая мне свою лопату. Его голос становится глубже, размеренней. – Нам с вами нужно многое обсудить, и мне надо позвать кого-нибудь, помочь убрать эти тела. Вам нужно пройти со мной.

– Боюсь, что этому не бывать, констебль.

Туман сгущается, напряжение между нами становится осязаемым. Генри достает свою дубинку и надевает кожаную петлю на запястье. Мое сердце бешено колотится, и он делает знак Гидеону.

– Ну-ка, живо. Давай не будем усложнять ситуацию.

– Я не хочу причинять вам вред, Генри. – Тон Гидеона пугающе апатичный. – Но тела, как вы видите, не так-то легко перенести. Мы уже взяли их в оборот, и потому в ваших же интересах, чтобы это дело осталось между нами. Если вы с этим согласны, я могу гарантировать, что вы ни в чем не будете нуждаться.

И снова это «мы».

– Я не одобряю взяток.

– Простая констатация факта – не взятка. – У него хватает наглости пожать плечами. – Если же вы не примете мое предложение, вам придется умереть так же, как умер отец Темперанс.

Небрежность, с которой он говорит о смерти Па, заставляет меня стиснуть зубы. Хоть я уже и успела узнать правду, мне ничуть не легче слышать это от него, но я не хочу, чтобы он видел мою боль. Хмурый взгляд Гидеона только провоцирует меня. Он не ожидал, что я знаю о Па.

Туман полностью окутал прогалину, размыв все детали. Мы трое стоим, словно призраки во сне. Гидеон заправляет за ухо прядь волос, выбившуюся из-под кожаного ремешка.

– Ее отец по глупости решил обратиться к властям, зная, что на кону жизнь его семьи. Это было эгоистичное решение, способствовавшее очистке его совести, зато приведшее…

– Откуда ты узнал? – перебиваю я его, не желая слушать, как он порочит имя Па. – Откуда узнал, что он решил обратиться к властям?

Гидеон, должно быть, выяснил это от кого-то. Так кому же Па рассказал? Если Гидеона так и не арестовали, значит, тот человек тоже мертв. Не лежит ли он под одним из этих холмиков? Я кошусь на Генри, не отрывающего взгляда от Гидеона. Генри реагировал на мой рассказ совершенно естественно. Это был не он. И я сомневаюсь, чтобы Па пошел к Мэтью прежде, чем к Генри.

Гидеон склоняет голову, его губы кривятся в усмешке.

– От мамы твоей, разумеется.

Я вижу, как шевелятся его губы, но слова доносятся издалека. Как будто он говорит с корабля, а я стою на берегу. Когда они наконец долетают до меня, то обрушиваются нескончаемой какофонией потрясения и предательства.

Мама. Это была мама. Я так удивилась ее признанию насчет Па, что даже не подумала спросить, откуда она это знает. Теперь я вижу, как Па строит планы поговорить с Генри. Возможно, обратиться в совет. Только сначала он пошел к маме. Рассказал ей все как на духу. Между ними не было секретов. Он бы предупредил ее о том, что может случиться. Пытаясь обезопасить нас. В точности как пыталась и я. А она взяла и выдала Па Гидеону.

Он усмехается:

– Манипулировать людьми не составляет нам труда.

Слезы беспрепятственно катятся у меня по щекам, пока мой разум пытается постичь услышанное.

– Она любила Па. Она бы не смогла с этим жить.

И тут меня осеняет. Да разве это жизнь?

– Поразительно, на что только не пойдет человек, чтобы защитить своих любимых. Я ясно дал понять твоей матери, что, если твой отец кому-нибудь расскажет, я так отыграюсь на ее дочерях, что их убийство стало бы актом милосердия.

Я вспоминаю то утро, когда нашли тело Па, и пытаюсь уловить некое напряжение в воздухе, некое непреодолимое чувство маминой отчужденности. Она, должно быть, знала, что Па не вернется. Но пытаться вспомнить что-то, кроме того момента, когда я увидела Па висящим на фонаре, – все равно что пытаться найти один конкретный камешек на дне реки. Невозможно.

Гидеон мог бы закопать Па в своей роще, как того же Леонарда и других, чтобы мама могла лишь гадать, что случилось. Но нет, он оставил тело Па на виду у всех. Чтобы они увидели в этом самоубийство. А мама? Предупреждение. Так же, как Бенджамин стал предупреждением мне.

У меня горит рука, там, где она сжимала ее. Мама пыталась предупредить меня. По-своему. Лучше бы она сказала мне словами. Как я должна была сказать Джози, Пру, Генри и всем о том, что случилось в ту ночь, когда я поцеловала Гидеона. И использовать все дальнейшие возможности. Я не могу винить маму за то, что она пыталась защитить семью единственным способом, какой смогла придумать, и все это в одиночку. Потому что я сама поступала так же. У нас больше общего, чем я могла подумать.

Гидеон поворачивается к Генри, качая головой.

– Что скажете, Генри? Могу я рассчитывать на ваше благоразумие?

Туман кружится и клубится. Деревья скрипят. Я чувствую кислую гниль, ползущую из могилы Леонарда. Я безотрывно смотрю на Гидеона, но тела, погребенные вокруг, взывают ко мне, как пчелиное жужжание, от которого дрожит воздух. Гидеон убивал раз за разом. Доказательства повсюду. Разве могут два человека остановить его, если до сих пор никому это не удавалось?

Что-то скользит по моему ботинку. Тычется мне в лодыжку. Я поворачиваюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, но без толку. Что-то здесь не так. Мы в опасности.

– Генри? – шепчу я.

Он встряхивает головой, отмахиваясь от меня, и подходит к Гидеону.

– А теперь, Гидеон, думаю, будет лучше…

Генри взмахивает дубинкой. Раздается свист. Гидеон успевает броситься вперед, под удар дубинки. Он ее перехватывает – ХОП, – и эхо разносится по поляне, растворяясь в тумане. Я вздрагиваю и роняю обе лопаты. Генри бьет Гидеона кулаком слева в почку. Гидеон кряхтит, морщась от боли. Это происходит так быстро, что я едва успеваю выдохнуть.

Генри намного крупнее противника, но удар не останавливает Гидеона, и он всем корпусом врезается в Генри. Они шумно валятся на землю. Туман откатывает от них, обнажая землю, покрытую корнями деревьев, которых только что там не было. Я стою в изумлении как вкопанная, пока Гидеон борется с Генри. Петля дубинки все еще обхватывает запястье констебля, но сама дубинка в руках Гидеона. Он ухватил ее за концы и давит Генри на шею. Оседлав его, он наваливается на дубинку всем своим весом.

Генри кряхтит, брыкаясь под ним и отпихивая дубинку. В отчаянии он дрыгает ногами, разбрасывая в тумане комья земли. Хрип переходит в бульканье, и на бороду ему брызжут слюни.

Гидеон хочет раздавить ему горло.

Мои пальцы нащупывают черенок лопаты. Я делаю шаг, чуть не падаю, спотыкаясь о корень, и останавливаюсь над борющимися мужчинами. Гидеон убил Па. Отнял его у нас, разрушив семью. И он готов убить снова. Сейчас или никогда. Я замахиваюсь изо всех сил. Лопата рассекает воздух, и лезвие глубоко вонзается Гидеону в бедро с влажным хрустом. Дрожь от лопаты переходит мне в руки. Гидеон ревет от боли, запрокинув голову.

И отбрыкивается. Его ботинок бьет меня в голень с силой тарана. Так грубо. Земля уходит из-под ног, и мир устремляется мне навстречу. Я ударяюсь головой обо что-то твердое, и из глаз сыплются искры.

Мир размывается. И глохнет. Туман сгущается, норовя похоронить меня со всеми этими телами. Медленное движение после такого жестокого хаоса почти гипнотизирует. Как пламя. Кажется, что прошли часы, а то и годы, и я борюсь с желанием остаться лежать здесь, в его спокойных объятиях.

Звук, тихий, как шепот. Нарастает. Все выше и выше. Звон. Он разгоняет тишину, разбивает вдребезги. Что за безобразие. Хватит мне валяться. Я должна собрать силы в кулак и бороться. Я делаю глубокий вдох и судорожно кашляю. Словно вынырнула из-под воды, чуть не утонув. Голова горит, но стоит мне перевести дыхание, как звон стихает. Возвращаются другие звуки. Генри и Гидеон борются где-то вдалеке.

Я медленно поворачиваю голову, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Нет, они совсем рядом. Гидеон нависает над Генри гигантской тенью. Размытая лопата, все еще торчащая из его ноги, подрагивает от его усилий. Все движется медленно, как под водой. Щелкают хрящи. Хрустит кость. Гидеон опускается на несколько дюймов.

Генри больше не шевелится. Гидеон тяжело дышит, потные пряди волос падают ему на лицо. Он откидывается назад в полнейшем спокойствии. Генри не мертв. Этого не может быть. Но констебль не шевелится, и, хотя мой разум это отрицает, слезы застилают мне глаза, говоря о другой правде. Гидеон хватается за лопату, с рычанием выдергивает ее из своей ноги и отбрасывает в эфирные массы. Его выдержка и собранность исчезли, открыв ту его сторону, которую я никогда не видела. Маска сброшена.

Шевелись, Темп. С моих губ непроизвольно срывается стон. Мне в череп словно вонзается нож, как будто моя голова – это моллюск, чью раковину вскрывают. Я пытаюсь сесть, и нож вонзается глубже. В любую секунду он может вскрыть мне череп, обнажив мозг. Так больно, что я хочу застыть, исчезнуть. Меня сейчас вырвет. Мне нельзя здесь оставаться.

Гидеон молчит, пока я не поднимаюсь на четвереньки. В сумерках не рассмотреть выражения его лица, но я чувствую злобу в его опасно мягком голосе.

– Я мог бы поблагодарить тебя за то, что ты принесла и лопату, и прикорм.

Продолжая сидеть верхом на Генри, Гидеон распахивает ему пиджак, и пуговицы брызгают в разные стороны. Вслед за ними рвется с треском рубашка. Бледный торс Генри светится в темноте, и я чуть не отвожу глаза в смущении. Но он мертв. Генри это безразлично. Кроме того, я, похоже, не в силах отвести от него взгляда. Гидеон держит руку чуть ниже грудины Генри, в нескольких дюймах над его животом. Темный корень выходит из запястья Гидеона и втыкается в Генри. Он пронзает его кожу, словно извивающийся червь, проникая все глубже и глубже. Ужасно смотреть на это. Мне хочется закричать. Оттащить Генри в сторону. Но все, что я могу, – это смотреть со смесью страха и беспомощности.

Корень пульсирует, точно вена. Раз. Другой. Третий. Затем убирается, втягиваясь обратно в запястье Гидеона. Я чувствую легкую щекотку на своей ладони. К горлу подступает тошнота, но я ее проглатываю. Зрение постепенно проясняется, хотя боль в голове и ноге накатывает с каждым ударом сердца. С пульсацией корня.

Я вздрагиваю, снова невольно привлекая внимание Гидеона. Он поворачивается в мою сторону, глаза под прядями темных волос блестят. По телу у меня пробегает холодок, каждый дюйм покрывается гусиной кожей. Гидеон снова поворачивается к свежей отметине на торсе Генри. А затем земля начинает шевелиться.