Под слоем тумана движутся темные щупальца. Крик застревает у меня в горле, когда корни тычутся мне в ноги, скользя, как змеи. Из земли вылезает все больше корней.

Непрекращающийся поток тумана скрывает все деревья, звезды и тело Генри, погружающееся в почву. Гидеон наклоняет голову, размышляя, а затем осторожно сползает с Генри, отчего туман клубится вокруг нас. Сзади на бедре у него багровеет рана. Для любого человека это была бы серьезная травма. Но Гидеон не просто человек.

Священник на его похоронах обрисовал довольно общую картину его жизни, упомянув несколько значимых подробностей, неявных для сторонних наблюдателей. И в числе этих подробностей была одна, упомянутая вскользь. Я не могу сдержать дрожь, когда вспоминаю слова священника о том, как Гидеон, еще мальчиком, скрылся в лесу. А затем, после смерти старого корабельного резчика, он будто стал другим человеком. Это лес что-то сделал с ним?

Я бы отбросила эту нелепую мысль, если бы не чувствовала, как все больше корней задевает меня, а деревья наблюдают за мной сквозь туман. Злобная сущность наконец-то показала свое лицо. Этот лес разумен. Я обхватываю себя руками.

– Что с тобой сделал лес?

Гидеон широко раскрывает глаза, пронзительно-голубые. На мгновение они кажутся человеческими, яркими и чистыми в этом темном размытом мире. Он приподнимается на одной руке и вытягивает раненую ногу, тяжело дыша. Затем ветки начинают скрипеть на ветру. Только ветра нет. Туман стоит столбом. Скрип деревьев доносится не только сверху, но и снизу. Гидеон ухмыляется, глядя на меня с вожделением, ни следа человечности, которую я только что видела.

ТРЕСК. Я вздрагиваю, переводя взгляд на тело Генри. Его шевелящееся тело.

Сперва мне кажется, что я ошиблась. Что Гидеон не убил его. Но затем кожа на его торсе смещается. Генри не шевелится – что-то шевелится внутри него. Снова треск и хруст. Кости Генри. У меня от ужаса кривятся губы, и глаза лезут на лоб. Из раны в его груди вырастает молодое деревце. Оно растет, корни ползут и скручиваются под кожей, другие обвиваются вокруг лодыжек и запястий. Они затягивают тело Генри в потревоженную почву, а молодое деревце все растет и растет.

Гидеон сказал, что я принесла ему лопату и прикорм. Деревья растут не рядом с мертвыми телами. Они вырастают из тел. На ум мне приходят свиньи в свинарнике. Объедки, которые бросают им в кормушку. Генри, Леонард… Все эти тела – объедки для деревьев. Все в точности так, как Гидеон сказал Генри: «Мы уже взяли их в оборот». Тела теперь стали частью деревьев.

Я смотрю, как из груди Генри с невероятной скоростью поднимается тонкий ствол, и из глубин моей памяти всплывает свистящий крик Сюзанны о помощи. Гидеон сказал, что хочет поддерживать баланс в населении Уорблера. Теперь я понимаю, что он убивает мужчин, используя их как удобрение. А молодых женщин он похищает и обращает в деревяшки, чтобы у них не было детей, которые могли бы пополнить местное население. Их деревянные темницы – символ его власти. Но носовые фигуры пользуются спросом, привлекая в Уорблер все больше людей. Разве это не идет вразрез с его намерениями?

Очередной хруст из тела Генри – это корни продолжают врастать в его грудную клетку, ломая еще одно ребро, прежде чем прорваться сквозь кожу и глубже погрузить его в землю. Еще один скелет пополнит общую могилу. Он медленно оседает. Чем больше кораблей в нашем порту, тем с большей вероятностью чужаки заблудятся в тумане. Все считают, будто большинство пропавших китобоев сбежали с корабля под покровом здешнего тумана, спасаясь от жизни в море. Исчезли без следа. Правдоподобное объяснение для любого другого места. Но только не здесь. Не в Уорблере.

Когда пропадают неместные, расследование проводят спустя рукава. А когда пропадают свои? Списывают на несчастный случай. Или страшные байки. Мы расследуем исчезновения до некоторого момента, но когда тела не находят… Один, два, три листочка раскрываются на тоненьких веточках, распускаясь прямо у меня на глазах. Яркая зелень быстро сменяется красным… ржавым… хрупким коричневым цветом. Смена времен года происходит за считаные мгновения. Рождение, рост, а теперь и спячка до весны.

Наша экономика процветает за счет захожих китобойных судов, которые охотятся за сиренами Гидеона, приносящими удачу, но наша популяция стабильна – оставалась стабильной в течение многих лет. Благодаря устойчивой популяции Уорблеру не приходится расширять свои границы, вырубая все больше лесов. И поскольку Гидеон управляет участком леса, выделенным ему советом, он поддерживает этот баланс. Разводит деревья за счет смерти всех этих людей. Контролирует население Уорблера, устраняя по мере надобности молодых женщин детородного возраста. Прибирай остаток – меньше будет недостаток. Но девушки в любом случае приносят Уорблеру пользу. Как приманка.

Корни опутали Генри по рукам и ногам, а другие тянутся ко мне. Их концы касаются меня, как пальцы. Я мысленно возвращаюсь в мастерскую Гидеона. Вспоминаю, как его пальцы чувственно скользили по Сюзанне, заточенной в дерево. Тяжесть этого осознания грозит утянуть меня под землю, ко всем прочим телам. Я должна выбраться отсюда.

Кое-как я поднимаюсь на ноги, но тут же чуть не падаю. Мне словно ударили молотком по голени. Но я не дам деревьям захватить меня, не стану смотреть, как они поедают тело Генри. Я больше ни секунды не останусь в этом лесу мертвых. В темноте. Одна. Я отказываюсь умирать здесь.

– Куда это, по-твоему, ты собралась? – долетает до моих ушей шепот Гидеона, пока я ковыляю прочь.

Дух уходит в пятки, когда я чувствую его дыхание на шее. Я оглядываюсь через плечо. Он все так же склонился над Генри, лицо его в глубокой тени. Я слышу ухмылку в его голосе:

– Ты не уйдешь далеко. Мы тебя чуем.

Непрошеная мысль прорывается сквозь хаос в моем мозгу, пока корни продолжают разрывать плоть Генри, затаскивая его под землю. Они разрастаются и соединяют между собой деревья, по всему лесу. Это открытие пускает корни в моем сознании, осваиваясь во мне, заполняя изнутри, пока снаружи меня окутывает туман. Туман, всегда возникающий в этих лесах.

Я слышу голос Бенджамина у себя в уме и на мгновение закрываю глаза. «Туман. Наблюдал за мной, говорил со мной». В то время его слова казались пьяным бредом. Не стоившим серьезного внимания. Как и всякая чертовщина. Гидеон повсюду. Туман – его проводник, вроде корней у деревьев. Он знает, кто где есть. Всегда. Он почуял, как мы с Генри раскапываем тела, ворошим корни. Погоди. Не «он». Гидеон сказал «мы».

Не останавливайся, Темп.

Туман сгущается. Я смотрю в сторону, и за мою лодыжку цепляется корень, но мне удается стряхнуть его. Я пытаюсь перескакивать через них, но каждое приземление отдается жгучей болью, словно тысячи гвоздей вонзаются мне в кость. Я отступаю мучительно медленно, стискивая зубы при каждом неверном шаге, сердце колотится, руки трясутся. Я жду, что еще больше корней вцепится мне в ноги или смертоносные руки Гидеона сомкнутся на мне, но этого не происходит. Только его смешки терзают мне слух да звук лопаты, копающей землю.

Я теряю присутствие духа. Туман пропитал каждый дюйм моей одежды. Стекает каплями по лицу. Или это кровь из раны на голове? Сейчас это неважно. Я знаю, в какую сторону идти, но в шагах уже нет уверенности. Туман становится другим. Гидеон, возможно, все еще в роще, ждет, пока срастутся его кости, мышцы, плоть, но туман вокруг меня – это часть леса. Часть Гидеона. Так или иначе, он со мной. Гладит мою кожу, пропитывает волосы и одежду, проникает в меня с каждым вдохом.

Все эти шепотки, подозрения, исчезновения и смерти, связанные с нашим неестественным туманом… все они имеют одну первопричину. Лес. И Гидеон – его часть. Мы подстроили нашу жизнь под него, это недужное сердце Уорблера, совершенно не подозревая, что он решает за наш счет задачу иного порядка. «Поддержание баланса между Уорблером и его населением». Он с самого начала сказал мне об этом. Уорблер – это не порт. Не наше сообщество. Изначально это был лес. Чуткий лес, раскидывающий ночной туман, как сеть, ожидая, когда в нее попадется заблудшая душа. А потом ищи-свищи.

Я дрожу, едва сдерживая крик, и продолжаю натыкаться на деревья и листву, слишком густую, чтобы пройти. Интуиция заставляет меня менять направление, искать обходные пути к безопасности. Хотя бы подобию безопасности. Но лес, похоже, меняется. Я не вижу, чтобы деревья или корни двигались, но, когда я оборачиваюсь, они меняют положение, не давая мне прохода.

Меня загоняют в ловушку. Ветки цепляются за мою куртку, царапают щеки и руки. Ухабистая земля норовит свалить меня с ног при каждом шаге. По скольким телам я успела пройтись? Глухая тишина, не считая моего дыхания, вызывает удушливое чувство, давящее со всех сторон. Я ощущаю, что на меня смотрят отовсюду. Если я только выйду на улицу, я выберусь из этого лесного лабиринта. Там деревья меня не достанут. Мостовая – знак безопасности. Пока я двигаюсь под кленами, петляю между березами и продираюсь сквозь подлесок, туман все сгущается, хоть это и кажется невозможным. Влажный запах лесной каши и грязи заползает мне в нос, как голодные личинки, жадные до мягких внутренностей.

Исчез последний свет, опустились сумерки. Воздух до того густой, что можно задохнуться. Ни разу за четыре года работы фонарщицей я не сталкивалась с таким непроглядным туманом. Видимо, теперь, когда я раскрыла секрет Гидеона – или секрет леса? – мне не будет поблажек, раз я стала добычей. В мутно-сером мареве маячат темные формы, деревья. Только что они были здесь – и вот их нет. Слева от меня ломается ветка. Затем раздается треск у меня за спиной. Это мог быть Гидеон, но инстинкт подсказывает мне, что нет. По крайней мере, не физически. Лес играет со мной в свои игры. Пытается загнать обратно в западню, как безмозглую овцу.

Несмотря на охвативший меня страх и боль, пульсирующую в голове и ноге, я погружаюсь внутрь себя. Я отказываюсь становиться жертвой тумана. Я умею находить дорогу в темноте лучше, чем кто-либо другой. Это не волшебный трюк, в который Джози верил в детстве. Это чувство, коренящееся глубоко во мне, доставшееся мне от Па, и оно выведет меня куда надо. Я закрываю глаза и обращаюсь в слух. Ноль внимания на стоны и скрипы леса и на тропу, к которой он склоняет меня.

Во мне разгорается компас, и я чувствую жжение справа от себя, словно фитиль, ждущий огня. Там моя тропа – и я иду по ней. Когда мои ноги наконец-то ступают на булыжную мостовую, я понимаю, что должна обратиться в первый же дом. Попросить о помощи. Но все, чего мне хочется, – это пойти домой. Отделаться от тумана. Оказаться под защитой стен, возведенных мамой с Па. Почувствовать присутствие Па и увериться, что он нас любил. Пытался нас защитить. И оставил нас не по доброй воле.

Я не могу сгинуть, пока Пру не узнает правды. Ей надо знать, что я никогда не оставлю ее. И мама… Она должна узнать, что я понимаю, почему она так поступила. Это было ужасно. Неправильно. Ей следовало довериться Па. Но я понимаю.

На улице никого. Я так и не зажгла фонари и в колокол не позвонила. А человек, который мог бы заменить меня, покоится на Гидеоновой прогалине. Став прикормом для деревьев. Я подвела Уорблер, и незажженные фонари кажутся мне друзьями, брошенными в трудную минуту. Улицы растворились во мраке, без единого проблеска света. Это идет вразрез со всем, что внушал мне Па. «Нести свет во тьму – это честь. У тебя призвание, Темп». Я ковыляю по улицам, не замечая никаких ориентиров, и стук моих ботинок разносится в тумане. Нож в черепе проворачивается, когда я задеваю ногой булыжник и спотыкаюсь. Я пытаюсь идти быстрее, постанывая. Я чувствую свой дом, как птицы, улетающие на зимовье. Но вскоре каждый шаг уже вызывает агонию, грозящую сокрушить меня.

Мне приходится остановиться у северо-западного фонаря. Это фонарь Па. Он поддерживает меня, пока я обхватываю ноющую ногу и закрываю глаза. Я представляю, как рука Па накрывает мою, представляю его улыбку, радость, озаряющую его лицо. Он никогда не покидал меня. Сейчас все это кажется таким глупым; сколько времени я потеряла, пытаясь подготовиться к худшему. Как я от всех отдалилась, взвалив все на свои плечи, не смея ни на кого положиться, обратиться за помощью. Па никогда бы этого не одобрил. Почему так легко позволить тьме управлять нашей жизнью? Формировать нас.

Шаги в тумане. Мое время истекло. Гидеону не составило труда выследить меня. Я качаю головой, чувствуя, как брызжут слезы. Я не готова. И понимаю, что так же был не готов и Па. Я стою на том же самом месте, не в силах противиться неизбежному. Мы совершали ошибки, но оба старались поступать по совести. Не такого конца я себе хотела, но выбирать не приходится. Остается только довериться жизни.

Темная тень Гидеона обходит фонарный столб и встает передо мной, без малейшего намека на хромоту или какую-либо травму. Длинные бледные пальцы, холодные, как смерть, протягиваются ко мне и хватают за подбородок. Я вырываюсь из его хватки. Он смеется.

– В тебе столько огня, маленькая фонарщица. Мне нужна эта семейная черта.

Отвращение кривит мне губы.

– Зачем?

С такого близкого расстояния я вижу тонкие сосуды под его бледной кожей, целую корневую систему.

– Мы прожили долгую жизнь и поняли, что для того, чтобы выжить, мы должны эволюционировать. Это тело отлично нам послужило, но оно не будет с нами вечно.

Я понимаю, к чему он клонит.

– В тебе горит огонь, который обжег нас, когда мы пытались справиться с тобой. В вашей семье есть этот боевой дух. Я этого не понял, когда твой отец бросил мне вызов. Только когда это сделала ты.

Такой перескок между лицами сбивает с толку. С кем я разговариваю? С лесом или с Гидеоном?

– Мне повезло, что у тебя есть сестра, потому что нам нужен этот огонь. Эта сила Бирнов.

Он устремляет взгляд в даль, на плод своей одержимости, выращенный на трупах. Дерево за деревом он восстанавливал лес, поредевший при строительстве Уорблера сорок с лишним лет тому назад. Новая форма выживания. Этого не может быть на самом деле. В его глазах светится одержимость, граничащая с безумием. Кем бы ни был Гидеон, что бы ни таилось у него внутри, всем этим движет болезнь, и я в его… в ее власти.

Гидеон переворачивает руку, и я вижу, как кожа на его запястье лопается, словно вяленое мясо. Высовывается кончик корня, и меня передергивает.

– Когда это тело сдастся и у него не останется сил жить дальше, мое дело продолжат мои дети. Имея в коре мощь огня, Уорблер станет намного сильнее.

– Твои дети могут быть только выродками.

Он цокает языком, качая головой.

– Не волнуйся. Твои племянники никогда не узнают твоего мнения. Они будут знать о тебе только из добрых историй, услышанных от мамы. Потому что мое наследие будет жить еще долго. Как и ты, дорогая фонарщица. Возможно, они даже навестят тебя, когда твой корабль зайдет в порт.

Он хватает меня за запястье с быстротой змеи. Я пытаюсь вырваться, но тщетно. Его хватка как тиски, деревянные. Теперь я это чувствую. Снова ко мне прижимается корень. Он обжигает. Гидеон морщится, по его виску стекает капля пота. Я стискиваю зубы, чувствуя, как жар охватывает все мое тело. Нет. Раньше мне удавалось отбиться. Я ведь фонарщица. Ему меня не изменить.

Крик рвется из меня, когда корень проникает под кожу. Я извиваюсь, теряя последние силы, и падаю как подкошенная. Гидеон опускается со мной на мостовую, не ослабляя хватку. Он радостно улыбается, когда корень ползет сквозь мою ладонь и поднимается по предплечью, напористо раздвигая ткани, словно гвоздь, вбиваемый в плоть. Я смотрю, как корень движется под кожей, напоминая темную, пульсирующую огнем вену. Меня охватывает отвращение. Я снова пытаюсь вырваться, но боевой дух оставил меня. Иссяк.

– Ты пила мой чай.

Мои веки отяжелели, но мне удается взглянуть в голубые глаза Гидеона. Нет. Уже не голубые. Мутные. Пустые. Его чай? Любимый чай Гидеона, землистый отвар, который мы пьем уже не одну неделю. Огонь продолжает жечь меня до костей.

– Ты впускала меня в себя неделями. Добровольно, – бормочет он, поглаживая свободной рукой мою щеку, его пристальный взгляд не мигает. – Твоя защита уже не та, что прежде.

Мне представляются пиявки, запертые у меня в животе и сосущие мою кровь под защитой моего предательского тела. Но нет. Это нечто большее. Что бы ни было в его чае, какая-то частичка его самого, я выпила это, не задавая вопросов. Сама того не ведая, я пошла у него на поводу и тем самым впустила его. После пожара и схватки, о которых он так распинался.

– Мы отыщем лазейку, – бормочет он. – Мы всегда так делаем.

Гидеон отпускает мое запястье, но я все еще чувствую его. Внутри себя. Частичку его самого. Семя. Внезапно оно начинает расти. Разрастается. Вокруг меня. Везде. Мои мышцы твердеют вокруг него. Моя кожа. Нервы. Все мое тело.

Он наклоняется ближе, в его дыхании чувствуется сладковатый привкус гниения. Я слышу голоса вдалеке. Может быть, они откликаются на мой крик? Но туман сгущается, скрывая нас от ищущих взглядов.

Слова Гидеона звучат шепотом на ухо, колючей лаской по шее.

– Ты – моя.

Он поднимает меня на ноги, держа за вытянутую руку. Боль в ноге переходит в тупую пульсацию, постепенно затихающую. Как и боль в голове. Гидеон, продолжая держать меня за руку, сплетает наши пальцы, словно красуясь обручальным кольцом. И в каком-то смысле так оно и есть. Потому что я навеки связана с Гидеоном. Теперь мы с ним едины. Моя кожа грубеет. Темнеет. Так быстро. Слишком быстро.

Непрестанное колебание маятника в конце концов замедляется. В тумане возникает неясный огонек и постепенно становится больше. Ярче. Это то, что видели другие перед тем, как их обратили? Последний взгляд на то, что было навсегда отнято у них? Но по мере того, как он приближается, вместе с ним появляется и фигура. Я ахаю, не в силах скрыть удивления. Гидеон оборачивается.

Масляная лампа взрывается от удара. Стекло разлетается вдребезги, разбрызгивая горящее масло, охватывающее Гидеона второй кожей. Он кричит, и этот крик одновременно человеческий и дьявольский. Это стон дерева, ломаемого бурей, грохот камнепада, вопль заживо горящего чудовища. Его волосы поднимаются, как горящие лепестки во время пожара в его доме. Бледная кожа покрывается волдырями, краснеет и обугливается. Все же против огня бессилен и он.

Улица светлеет, туман превращается в мягкое облако, клубящееся вокруг кричащего солнца. Гидеон заслонил меня своим телом от большей части смертоносных брызг, но я все равно чувствую жгучие укусы отдельных капель. Похоже, я ничего не могу с этим поделать, тело меня не слушается. Появляется мама и смахивает капли горящего масла с моей одежды и вытянутой руки. На ее лице отражается ужас, глаза широко раскрыты. От того ли, что она сейчас сделала, или того, что может за этим последовать? Так или иначе, у меня разрывается сердце при виде нее.

Порыв ветра доносит запах паленых волос и обожженной плоти, от которого щиплет в носу. Запах горящего хлопка и кожи. Едкая вонь ворвани, а за ней – сладковатый запах горящей березы. Огненное чудище в обличье Гидеона разворачивается и направляется к нам, прихрамывая. Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, чтобы сгореть заживо. Затем время замирает, и передо мной оживает слепящей вспышкой мой кошмарный сон.

Корабль в моем кошмаре всегда был в огне, фигура на носу кричала, охваченная пламенем, а я сидела, не в силах сдвинуться с места, и смотрела, как ко мне приближается неизбежность. Как и сейчас. Мой пульс учащается, у меня перехватывает дыхание, и от этого прозрения ком встает в горле. Мириам сгорела наяву точно так же, как и в моих снах. Теперь зло, воплощенное в Гидеоне, приближается ко мне, а я смотрю на него, беспомощная, не в силах пошевелиться, прямо как в моем кошмаре. Но я всегда просыпалась. Это окончание кошмара, которое мне еще не доводилось видеть.

Мама поворачивается и порывисто обнимает меня, словно любящий щит. На краткий миг меня окутывает ее тепло и сладкий запах мыла, несомненно ее. Жар пламени ласкает мое лицо. Маму отрывают от меня, эхо ее прикосновения длится не дольше секунды. Гидеон валит ее на мостовую и бросается на нее, и мое сердце совершает последний рывок. Пламя распространяется, полностью поглощая ее. Огонь ревет, невидимый ветер раздувает пламя. Мама отчаянно кричит, молотит руками и ногами, но начинает задыхаться, и движения слабеют. Ее лицо в оранжевом свете искажено от боли. В глазах свет, губы шевелятся.

Прости меня.

Все происходит так быстро, но при этом тянется мучительно медленно. Мои мысли раздвоились, пока я перевариваю происходящее, словно два совершенно разных человека в одной шкуре. Я смотрю, как мама сгорает заживо, и думаю о Джози. О боли, которую он испытывал в одиночестве. О том, как Гидеон застал Па врасплох. Знал ли Па, что это мама выдала его, когда Гидеон его душил? Надеюсь, что нет. Может быть, прямо сейчас он смотрит на нее и дарит ей прощение. Она искупает свой выбор, пытаясь спасти дочерей.

В то время как часть меня следит за ожесточенной схваткой, другая часть отводит взгляд, думая о самосохранении. Вдалеке множатся голоса и тени. Они близко? Туман застилает глаза, притупляет все чувства. Крики Гидеона и мамы направляют тех, кто достаточно смел, чтобы выйти в туман. Но вскоре они стихают. Я бросаю на них взгляд. Пламя все еще пожирает неподвижное мамино тело, и я знаю, что голоса вдалеке не успеют вовремя. Туман густой, как масло, он подобен урагану смятения и может запутать саму луну. Он скользит по Гидеону, словно клубок угрей, пока тот ползет ко мне. Остатки его одежды дымятся; его суставы, колени и локти, пылают красным, как тлеющие угли.

Он тянется ко мне, хватает за талию, словно тисками, и поднимается на ноги. Логика подсказывает мне, что его внушительный вес должен опрокинуть меня, но вместо этого я ощущаю только намек на давление. Когда он оказывается передо мной, я уже ничего не чувствую. Я смотрю, как изуродованное лицо Гидеона с покрытой волдырями, почерневшей кожей заживает на глазах. Нет, не совсем заживает. Как будто раны затягиваются, оставляя после себя красные следы, похожие на шрамы. Как и в ту ночь в мастерской, кожа Гидеона срастается. Его волосы отрастают. Все, кроме обгоревшей дымящейся одежды, восстанавливается.

Его глаза снова сосредотачиваются на мне, белый вихрь сменяется карим, а затем голубым. В карих глазах кружится безумие. Ярость. Ненависть. Но голубые таят печаль. Непреклонность. Выносливость. Может быть, таким он был когда-то, до того, как Уорблер овладел им? Я чувствую, как все это пульсирует во мне. От того, что Гидеон вложил в меня. Я не знаю, где начинается он, где продолжается лес, где заканчиваюсь я.

По воздуху гуляет морозный ветерок, доносящий запах реки. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы можно было разглядеть покачивающиеся дубы и клены, растущие вдоль улицы. Я слышу, как где-то за деревьями журчит вода в ручье. Я покинула тело и оседлала туман. Нет. Я сама часть тумана. Мы парим над деревней и людьми, их дома и заведения разбросаны по берегу реки, как детские кубики. Затем над штабелями древесины, сложенной на лесном складе на юге, и над обезображенной землей вокруг, простирающейся на многие мили. Пни торчат из земли, как переломанные кости.

Эти следы насилия ранят нас, оставляя невидимые синяки. Мы проплываем над фермами и полями, покрывающими расчищенные земли на западе, где культивируют новый тип жизни. Небывалый тип.

Глубокое удовлетворение наполняет нас, когда мы ласкаем ростки, возникающие из пепла небольшого лесного пожара на северо-западе. Корни питаются телами, похороненными в роще. Деревья растут из еще более древних скелетов, разбросанных по всему лесу. Мы чувствуем молодых женщин, заточенных на кораблях, за много миль отсюда, за океаном, навеки скованных нашей силой, навеки лишенных собственной силы и дара жизни. Они стали сиренами, которые приманивают для нас пищу.

Я возвращаюсь в свое тело, когда меня с неестественной силой подхватывает Гидеон. Он уносит меня подальше от догорающего маминого тела. Подальше от голосов, доносящихся из тумана, от соседей, которые хотят помочь кому-то из своих, еще не зная, что они найдут. Не зная, что уже слишком поздно кого-то спасать.

Мне так жаль Пру. Я хотела бы защитить ее от ужасов, подстерегающих на улице, от чувства одиночества после исчезновения сестры и от всяческих трудностей, которые ждут ее в будущем. Больше всего – от Гидеона. Но на самом деле Пру будет в порядке. Она всегда с достоинством и оптимизмом встречала любые трудности, с которыми сталкивалась. Она никогда не оставалась в одиночестве, находя поддержку у других женщин. И более того, ни разу не остановилась в своем движении вперед. Она лучшая из всех нас. Лучше, чем Па, мама или я. Она найдет свой путь. Как она сказала мне однажды, людям надо доверять.

Каждый дюйм моего тела погрузился в сон. Я не могу пошевелиться, сколько ни пытаюсь. Даже слезы не текут. Я застыла раз и навсегда и не могу открыть рот, чтобы дышать. Чтобы крикнуть Пру. Чтобы сказать: Я люблю тебя. Я прощаю тебя. Я так обо всем сожалею. Я так горжусь тобой, той женщиной, которой ты становишься. Никогда не прекращай сиять. Потому что ты солнце.

Моя рука все так же вытянута, но она не моя. Эта длинная и элегантная конечность, пальцы согнуты книзу, как будто держат что-то. Возможно, когда-нибудь к этой деревянной руке подвесят фонарь. Ведь эта статуя как-никак фонарщица. Может, она будет наставлять других на путь света, отвращая от тьмы. Жаль только, она не справилась с этим в жизни.

Чем дальше Гидеон уносит меня, тем гуще становится туман между деревьями, но не для меня. Я чувствую, как он постепенно проникает в меня, словно сироп, сочащийся из кленов. Сироп такой же темный, как глаза Джози. Ты видишь меня, Джози? Мне так жаль. Дерево продолжает давить на меня, изменяя меня изнутри. Высокий дребезжащий звук у меня в ушах, щелк. А дальше ничего. Тени надвигаются на меня, все ближе и ближе. Неизбежность неутомима. Вы думаете, что у вас так много времени. Вы успеете подготовиться к медленному увяданию. Но это Великая ложь. Время. Жизнь… вот она есть, а вот уж нет. Прошла. Слишком быстро, чтобы понять.

Было ли так же с Мириам, Сюзанной, Молли? Со всеми, кого похитили за все минувшие годы, сделав их приманками. Сколько нас таких? Мысль о них приносит мне мимолетное утешение, этот наш кошмарный общий опыт. И все же все мы остаемся одиночками, каждая в своей собственной тьме.

Я боюсь. Так боюсь этой тьмы. Она надвигается огромной волной, погружая меня в невообразимые глубины. Я тону. Кто-то сжимает мне руку под водой. В этом прикосновении покой. Сила. Любовь. Обещание. Па. Затем он уходит, но я чувствую, как по мне проходит рябь в этой разрастающейся бездне тьмы без конца и начала. Я стала деревом. Дерево стало мной. Лицо Пру – падающая звезда над водой, но я все еще чувствую ее, тепло, которое приходит и уходит, зажигание и гашение масляной лампы.

Эти моменты служат напоминанием о существовании.

Время баюкает меня в этой жгучей темноте, и я жду.

Я буду ждать.

Вытянувшись по направлению к свету.