– Пру, можем мы поговорить о важном деле?

Мы втроем с мамой сидим за кухонным столом, перед нами стоят три чашки горячего чая. Я бы предпочла не пить чай, заваренный для Гидеона, но мне предстоит обсудить деликатный вопрос. Откажись я от чая, это только усилит недоверие Пру. Я отпиваю чай и вижу поляну. Деревья. Холмы. Корни, врастающие в тело Леонарда.

Руки у меня дрожат, и моя чашка звякает о блюдце, когда я ставлю ее. Пру хмурится и тоже ставит чашку.

– Конечно.

– Я понимаю, последние месяцы были трудными. – Я провожу руками по брюкам, монотонность этого движения помогает мне сохранять концентрацию. – Мы не вполне пришли к согласию, к единодушию.

Пру кивает, а мама деликатно отпивает чай.

– Но я должна быть честна с тобой, пусть даже то, что я скажу, будет нелегко принять.

Добродушие Пру рассеивается, как облака на солнце. Она откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Я кладу ладони на стол, опускаю якорь в дерево.

– Я гуляла с Руби по лесу и наткнулась на тело. Пропавшего китобоя. Его убили.

Пру выкатывает на меня глаза:

– Боже правый! Ты сообщила Генри?

– Еще нет. – Я качаю головой.

– Почему?

Вот он, момент откровения, и моя решимость тает.

– Мне нужно, чтобы ты сперва узнала это от меня.

Она хмурится:

– Не понимаю.

Я устремляю взгляд на чаинку в своей чашке, собираясь с духом, чтобы высказать правду:

– Леонард пропал с Сюзанной в ночь Собрания. Все это время он был мертв. Я считаю, его убили той же ночью, а Гидеон похитил Сюзанну и превратил в носовую фигуру.

Пру никак не реагирует. Не зная, хорошо это или плохо, я продолжаю:

– В ночь после Собрания я увидела, как Сюзанна деревенеет на столе Гидеона. Это из-за него в Уорблере пропадают женщины. Он похищает их и превращает в свои носовые фигуры. По крайней мере, особые заказы. Пропавших девушек… Молли и Сюзанну… И он занимался этим, еще когда Па был жив. Он охмуряет их и навсегда заточает в дерево с помощью корня, растущего у него из руки.

Глаза Пру лезут на лоб, и я спешу договорить, пока она еще слушает меня:

– У него не в порядке с головой. Он считает, женщин надо контролировать или, может, расправляться с ними. Это какая-то странная борьба за власть. Когда я выяснила, чем он занимается, Гидеон пригрозил навредить нашей семье, если я не стану его слушаться. Особенно тебе.

Краем глаза я вижу, как мама поворачивает голову в мою сторону, но не могу отвести взгляд от Пру. Мне кажется, если я это сделаю, ниточка нашей связи оборвется. Я наклоняюсь к ней, и ее молчание побуждает меня продолжать:

– Гидеон два раза нападал на меня, но я была слишком напугана, чтобы рассказать кому-нибудь, потому что кто бы мне поверил? Гидеон – уважаемый человек и член городского совета. Его ремесло поднимает экономику Уорблера. Да, я фонарщица, но я все же женщина, а значит, мои доводы всегда будут ставиться под сомнение. Он пользовался этим, чтобы заставить меня молчать. Даже ты сомневалась в моих мотивах. Моя родная сестра.

Я вижу, что она хочет возразить, и вскидываю руку.

– Ты знаешь, это правда. И я не могу так больше жить. Как не мог Па.

Мама вздрагивает.

– Па помогал Гидеону. Не знаю точно почему. Если только Гидеон угрожал нам, как угрожает мне. Но Па не смог этого выносить и покончил с собой.

Шея Пру вся в красных пятнах, дыхание учащенное. Она переводит взгляд на маму и снова на меня. Я ее теряю.

Пришло время сыграть на силе Пру, то есть на ее самоотверженности.

– После того как я нашла Леонарда, я не могу не думать, что и мужчины пропадают из-за Гидеона. Мне страшно, Пру. Его нужно остановить, а мне нужна помощь. Я собираюсь пойти к Генри и рассказать все, что знаю. Но я должна была рассказать тебе первой, потому что ты в опасности, Пру. И мне невыносимо думать, что с тобой может что-то случиться. Только поэтому я всегда поступала так, как поступала.

Едва успев это договорить, я рыдаю.

О, Джози.

Я протягиваю руку по столу, ладонью вверх. Взывая к ней.

– Я люблю тебя и никогда не хотела обидеть. Пожалуйста, поверь. Доверься мне. Я тебя умоляю.

Воздух застывает, треск горящих поленьев в камине неправдоподобно громкий. Мы трое сидим неподвижно, как мертвые, и ждем. Наконец Пру встает, делает глубокий вдох и выдыхает, качая головой. Я не чувствую в ней гнева. Удивления. Страха. Только досаду.

Я убираю руку под стол, себе на колени.

– Я не понимаю, что с тобой творится, Темп. Но эта твоя фантазия нездоровая. Я… – Она беспомощно пожимает плечами. – Что ты хочешь от меня услышать? Потому что все это звучит как бред. Больной обидный бред. И приплетать сюда Па? – Она снова качает головой, в ней вспыхивает подобие гнева, но она сдерживается. – Это жестоко. Я думаю, ты больна. На самом деле. Я знаю, тебе было нелегко после смерти Па, но это переходит все пределы. Хватит плести околесицу, лишь бы вынудить меня остаться.

– Послушай меня, Пру. Да, ты часть этого и причина некоторых моих поступков. Но речь не только обо мне. Не только о тебе.

– Значит, я эгоистка. Ты это хочешь сказать?

– Пру, послушай ради бога и перестань вести себя как маленькая.

В ее голубых глазах вспыхивает ярость, и я понимаю, что потеряла ее. Оскорблять ее было худшим, что я могла сделать. Я не подумала.

Ее руки сжимаются в кулаки.

– Я слушаю. А еще смотрю в оба. И, в отличие от тебя, я не закрываюсь от мира. Ты годами изолировала себя, и это начинает сказываться на тебе. Я, – она тычет пальцем себе в грудь, – общалась с другими и продолжала жить своей жизнью. Особенно с другими женщинами, потому что ты права. Трудно, когда нас не замечают, когда пренебрегают нашей значимостью. Но даже ты считаешь нас глупышками. Мой книжный клуб не только читает любовные романы и прочую женскую литературу. Мы поддерживаем друг друга, столько всего обсуждаем, слушаем, учимся друг у друга и делимся опытом. Хоть бы раз ты отнеслась к нам всерьез или приняла мое приглашение. Ты упорно твердишь, что тебе никто не нужен, хотя очевидно, что это не так.

Ее слова бьют меня не в бровь, а в глаз. Она заботится о себе как умеет, подходит к трудностям иначе, чем я. Ей всегда был присущ положительный настрой, она словно птичка, порхающая с ветки на ветку, такая общительная и участливая. Она старается удовлетворять свои потребности такими способами, которым я не придавала особого значения.

Внезапно я чувствую себя младшей сестрой. Получившей выволочку. Я слишком много на себя взяла, вместо того чтобы поделиться с единственным человеком, который бы понял меня. У каждой из нас свои сильные стороны, но мы одной крови. Мы сестры. Я это недооценивала.

На миг в стене, которую она воздвигла, появляется брешь, знак уязвимости. Пру прикусывает губу. Я переплетаю пальцы. Умоляюще.

– Что ж, я сейчас обращаюсь за помощью. Это вопрос жизни и смерти.

Пру вытирает глаза и заправляет выбившийся локон за ухо.

– Гидеон был прав. Ты скажешь и сделаешь все что угодно, лишь бы было по-твоему. Даже если это ранит кого-то.

– Ничего подобного. Он лжец.

– Нет. Он беспокоится о тебе. И я тоже. На твоем месте я бы оставила эту фантазию при себе. Любой, кто услышит такое, может не отнестись к этому так легко.

У меня белеют костяшки пальцев. Пру встает и сжимает мамину руку.

– Мне жаль, что тебе пришлось это слушать.

Она уходит в спальню, закрывая за собой дверь, пресекая возможности примирения. Я чувствую себя так, словно мне вдруг отрубили руку, и мой здравый смысл отступает перед недоумением. Долгие годы мы были друг для друга всем, чем только можно, и я принимала это как должное. Когда-то она смотрела на меня снизу вверх. Теперь же я до конца жизни не забуду выражения жалости на ее лице. Только она могла так ранить меня.

Я закусываю губу, пытаясь сохранить самообладание. Я надеялась, что если кто и поймет меня, то это будет она, но я опоздала. И не могу ее винить. Надежда утекает из меня, словно кровь под пиявкой сомнения. Я должна действовать, пока не растеряла всю свою решимость. Каждая минута дорога. Я поднимаюсь из-за стола, но не успеваю повернуться, как мамина рука ложится на мою, прижимая к столешнице. Она так крепко сжимает мои пальцы, что я морщусь.

– Мама, прошу тебя.

Ее взгляд прикован к столу. Костяшки ее пальцев белеют, хватка усиливается. Что-то происходит; сдерживаемые эмоции бурей бушуют во мне. Я кладу другую руку поверх ее и сжимаю.

– Мама?

– Твой па не убивал себя. – Ее голос еле слышен, словно порыв ветра. Такой же слабый, как и моя связь с реальностью, ведь это может быть всего лишь сном. Впервые за четыре года мама заговорила.

Я не дышу, глядя, как ее губы снова приоткрываются, высвобождая голос, который я привыкла слышать только в воспоминаниях.

– Он бы ни за что…

– Пру!

Я не смею оглянуться на дверь спальни. Эта связь с мамой грозит оборваться в любой момент. Стул царапает пол, когда я придвигаюсь к ней и кладу ее руки себе на колени. Ее пальцы под моими – хрупкие, как у фарфоровой куклы. Щеки у меня мокрые.

– Но он это сделал, мама. Он ввязался во что-то плохое и не видел другого выхода. Я уверена, он не хотел, чтобы нам было больно… или тебе.

Слова, слетающие с моих губ, звучат глухо, как будто я читаю их по бумаге, потому что у меня нет к нему сострадания после того, как он обошелся с нами. Но ей не обязательно это знать. Я сжимаю ее руки, вкладывая в них всю силу, какая у меня есть, ничего не оставляя для себя.

– Он хотел остановить его.

В камине громко стреляет полено. Мама поднимает взгляд на меня. Ее глаза сверкают, в них что-то дикое, на переносице морщинки ужаса.

– Твой па хотел остановить Гидеона.

Ее тело дрожит со страшной силой. Я не знаю, что делать; эта женщина так не похожа на мамину тень, годами сидевшую в этой комнате, ни к чему не притрагиваясь, затерявшись в глубинах своего сознания. Кровь шумит у меня в ушах. Все мои нервы обнажены. Я боюсь дышать, надеяться, понимать. Неужели она говорит то, что я думаю?

Ее голубые глаза блестят, полные слез. Она кивает, слезы текут по ее щекам, и рыдание срывается с ее губ. И я знаю, как знаю, что мое сердце бьется в груди: она говорит правду. Груз четырех лет испаряется, а с ним – и моя сила. Я обхватываю себя руками, все крепче и крепче, чтобы не расклеиться под ошеломляющим шквалом стыда и радости. Па не бросал нас. Каждое решение, что я принимала с того ужасного утра, было основано на лжи. Фарсе. Голос Пру мягко вторгается в мои мысли. «Даже фонарщики могут дать маху в тумане».

Это все ложь Гидеона. И как я могла усомниться в тебе, Па? Горе и гнев за исковерканные годы жгут меня изнутри горящей смолой. Я наделала столько ошибок. Все мои решения были неправильными. Неверными. Нельзя так жить. Но за горем проглядывает что-то еще. Осознание. Очищающая легкость. Потому что Па никогда не бросал нас. Он боролся. Он хотел быть с нами. Па не бросал меня.

Я вытираю слезы, щеки у меня горят, и поднимаю подбородок высоко как никогда, не ощущая тяжести этой раны. Мама смотрит на меня, плечи ее дрожат, она выглядит такой маленькой, какой я никогда ее не видела. На мгновение в моей груди разгорается гнев. Долгие годы мне внушали, что Па покончил с собой. Я видела его тело в петле, и это видение не отпускает меня по сей день. Мама могла бы избавить меня от всего этого.

– Почему ты ничего не говорила?

Она лишь качает головой и крепко зажмуривается, ее грудь вздымается от прерывистых вдохов. Я стискиваю зубы, не в силах найти ей оправдание. Мое потаенное желание оказаться в крепких маминых объятиях снова дает о себе знать. Цветок, которого на миг коснулось солнце, и вновь сгустились свинцовые тучи. Гидеон был в нашем доме, ухаживал за Пру. Мама ни разу ничего не сказала. Не предупредила об опасности. Хотя кое-что она сделала, верно?

Я вспоминаю все странности, произошедшие за последние несколько недель. Как она подслушивала наши разговоры о Гидеоне. Как вздрогнула, когда Гидеон появился на Собрании. Как подошла ко мне, когда мы подумали, что он погиб в пожаре. Она пыталась что-то сказать мне. По-своему. Я вижу, как вздрагивают ее узкие плечи, а грустные голубые глаза смотрят с мольбой, и понимаю причину ее молчания. Она боялась.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю вместе с моими разочарованиями.

– Почему ты говоришь мне это сейчас?

Мама вцепляется мне в руку, лежащую у меня на коленях, с такой силой, что моим косточкам тесно.

– Не ходи.

Я качаю головой:

– Я не могу позволить, чтобы он обидел кого-то еще. Кто-то должен защищать нашу семью.

Капают слезы, полные страха. Но и любви. Она видит меня. Переживает. Кто-то выслушал меня.

– Мне сейчас надо идти. Но я вернусь. Все будет хорошо, мама.

Это пустое обещание, но, чувствуя, как отчаянно она сжимает мою руку, я готова пообещать ей все что угодно, лишь бы успокоить.

Я с трудом высвобождаюсь из ее рук, но, как только я это делаю, она кладет свою руку обратно на колени, как будто между нами ничего такого не было. У входной двери я снимаю с вешалки и надеваю шляпу, натягиваю куртку, побуждая себя к действию. Гидеона нужно остановить. Значит, вот что чувствовал Па? Неужели я иду по следам его призрака?

Я открываю дверь и переступаю порог, оглядываясь на маму. Она все так же сидит, уставившись в стол. Не смотрит на меня. Пру так и не вышла из нашей комнаты и не подозревает о случившемся. О мамином секрете. Но сейчас она в безопасности. Нельзя терять времени. Дверь щелкает за мной.

* * *

– В чем дело, Темперанс? Это ведь частная собственность Гидеона.

Генри бормочет мне в спину, следуя за мной по лесу. Я прихватила из конюшни две лопаты, пообещав вернуть их, и теперь несу на плече, ощущая слабый запах навоза. Я не сказала Генри, что нашла, только что ему нужно как можно скорее увидеть это. Я должна была увести его подальше от посторонних глаз и ушей, не представляя, что будет, когда станет известно об этой поляне. Мне нужно удостовериться, что Генри на моей стороне, прежде чем об этом узнает весь Уорблер.

Я оглядываюсь через плечо.

– Пожалуйста, выслушайте, прежде чем решать.

Он хмурится, пока я веду его между деревьями. Когда мы доходим до края поляны, я останавливаюсь и показываю пальцем. Генри видит Леонарда, и лицо его суровеет. Отсюда кажется, что китобой пытается выползти из-под земли, но дерево его не отпускает.

Мы подходим, и Генри приседает на корточки под деревом, оглядывая окрестности. Я объясняю, как мы с Руби обнаружили Леонарда. Не пойди я с ней гулять, нашли бы его когда-нибудь? Скорее всего, он сгнил бы здесь, на этой земле, на которую никому не позволено ступать, – секрет, спрятанный под ногами уорблерцев.

– Это дело рук Гидеона.

– Почему? С чего ты взяла?

Генри наклоняется, смахивая несколько свисающих корней, но они вцепились в тело Леонарда, вросли в его плоть. Секреты неприглядны, и пришло время мне поделиться моим.

– Гидеон угрожал мне несколько недель. Он похитил Сюзанну и Молли. Он похищал женщин годами. – Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Сейчас или никогда. – Он делает из них носовые фигуры, Генри. Своих сирен.

Лицо Генри остается бесстрастным, но я догадываюсь, о чем он думает.

– Это звучит нелепо. Я знаю. И у меня нет доказательств. Они все сгорели с его мастерской или уплыли в море. Но я прошу вас как фонарщица и как человек, которому вы доверяли, быть непредвзятым. Ясно же, что Леонард не похищал Сюзанну и Молли и не убегал с корабля. Не поджигал мастерскую Гидеона. Вот он, здесь. Кто-то убил его.

– Это ты его убила?

Генри встает и смотрит прямо на меня. Он не делает попытки взяться за дубинку, но в его позе ощущается спокойствие, говорящее о том, что он мог бы быстро ее выхватить.

– Нет. Мне он не нравился, но я его не убивала. – Я снимаю с плеча лопаты под пристальным взглядом Генри и прижимаю их к бедру. – Мне больше не с кем поговорить. Кроме вас. Поэтому я вас сюда и привела – я хочу быть честной с вами.

Я делаю глубокий вдох и рассказываю ему все. В подробностях. О той ночи, когда Гидеон напал на меня, когда мне было шестнадцать, о том, как я пробралась в мастерскую и нашла Сюзанну, правду о Па, о том, как Гидеон угрожал разделаться с мамой и Пру, о Бенджамине, «Мириам»… и Джози. Милом моем Джози. В течение всего этого рассказа Генри хранит молчание – живое олицетворение терпения, – пока я выкладываю ему все свои темные секреты, раскрываю душу, отдавая себя в его власть. Я вытираю глаза дрожащими пальцами, меня охватывает необоримое уныние.

Переживая все это заново, я чувствовала себя словно в чьей-то чужой голове и оттуда слушала эту ужасную историю. Видела себя, объясняющую все это, и не могла не задаться вопросом: к чему? К чему эта молодая женщина взвалила всю тяжесть на свои плечи? Одному человеку со всем этим не справиться, и все же я считала, что должна. Но пути назад, к тому моменту когда я приняла это решение, уже нет. Что сделано, то сделано – и последствия этого пронеслись по жизням и времени, и конечная их точка здесь, на этой поляне, со мной и Генри. Прочь сомнения, потому что сейчас нужно сделать один-единственный шаг, и я его делаю. Прошу о помощи.

Сделав это, я чувствую себя вконец обессиленной, но теперь я сняла груз с души, и, так или иначе, мне немного лучше. Такая беззащитная честность раскрепощает. Во мне больше нет лжи. Больше нет секретов. Генри проводит пальцами по бороде, испытующе глядя на меня. Он, несомненно, ищет какую-то фальшь или подвох.

– Это что-то несусветное, Темперанс. Просто через край.

– Я знаю, но я бы ни за что не выдумала чего-то настолько чудовищного. Рассказать такое не тем людям было бы опасно для меня. Но вы меня знаете, и я думаю… – На этом слове я умолкаю, вспоминая недавнюю реакцию Пру. Тут есть о чем задуматься, но это не значит, что мне нельзя хотя бы попытаться. – Я надеюсь, вы меня выслушаете. Окажете мне доверие, прежде чем вынести суждение.

Несколько ударов сердца мы стоим в молчании. Наконец он кивает на лопаты, вопросительно вскинув брови. Теперь, раз он не потащил меня обратно в деревню, чтобы арестовать или отправить в сумасшедший дом, меня захлестывает уверенность. Я направляюсь к поляне, преисполненная решимости подтвердить слова делом.

– У меня есть подозрение, но я подумала, что лучше проверить его со свидетелем. И с таким, кто пользуется определенным авторитетом в обществе.

– По крайней мере, на данный момент, – бормочет он, и стоическое, суровое выражение лица сменяется усталостью.

– Я думаю, что здесь есть и другие – вот почему Гидеон так непреклонен в том, чтобы никого не пускать на свою землю. Просто оглядитесь.

Я жду, пока Генри осмотрит поляну и увидит остальные одиннадцать насыпей. Усталость перерастает в тревогу. Он протягивает руку за лопатой. Мое сердце ликует. Он даже не представляет, какое огромное значение может иметь столь скромный жест. Я жалею, что раньше не доверилась ему или кому-то еще. Возможно ли пройти по жизни совсем без сожалений?

С лопатой в руке он подходит к холмику под деревом, которое, похоже, на несколько сезонов старше дерева Леонарда. Дерево Леонарда. Пресвятые угодники. Не говоря ни слова, он начинает копать. Вскоре я к нему присоединяюсь. Это требует времени. Зима только началась, и земля еще не успела промерзнуть, но все равно приходится повозиться. Мы входим в простой ритм скрежета земли и шуршания грязи, соскальзывающей с лопат. Заметив первую кость, мы ненадолго застываем. И копаем аккуратнее. Солнце слезло со своей жердочки и опускается все ниже, скрываясь за облаками. Когда показывается скелет, становится ясно, что корни полностью опутали его. Торс и грудную клетку туго обтягивает рваная рубашка, точно запаршивевшая кожа.

Закончив раскапывать второе тело под другой насыпью, на этот раз с остатками плоти на костях, мы понимаем, что дальше можно не продолжать. И так ясно, что мы найдем. Генри садится, привалившись к дереву, и вытирает пот со лба, оставляя полосу грязи. Я дрожу во влажной одежде. Физический труд согрел меня настолько, что я сняла куртку. Но ветерок, проносящийся сквозь скрипящие ветви, начинает резать, как стекло, и вокруг сгущается темнота.

Генри, похоже, не находит слов. Я не удивляюсь тому, что мы раскопали, но все равно не могу стряхнуть с себя груз немыслимых ужасных картин, открывшихся мне. Сколько лет пролежали эти тела под деревьями? Есть ли еще жертвы в лесу или только в роще Гидеона? Почему он убивает людей? Мотивы его злодейств вновь ускользают от меня. Но разве извергам нужны какие-то мотивы?

Размах ситуации, в которой мы оказались, заставляет меня почувствовать скромность моих возможностей. Что я могу сделать, чтобы исправить творящийся здесь ужас? Хотя бы Генри теперь знает.

Я надеваю куртку, и он встает на ноги.

– Ну?

– Мне нужно все это обдумать.

– Вы верите мне? Про все это.

– Я не могу принять на веру твою теорию о носовых фигурах. – Он качает головой, и у меня перехватывает дыхание. – Но одно это – достаточное доказательство злодейства. Я тебе не возражаю. Я тебя слышу. Я просто… мне нужно немного времени, чтобы подумать. Хорошо?

Принятие Генри – это все, что мне нужно, и даже больше. Доверие не требует прикрас. Оно само по себе бальзам на мою душу. Мои плечи опускаются, я запрокидываю голову и глубоко вдыхаю. Влажный воздух.

Я смотрю себе под ноги. Землю покрывает туман, но такой тонкий, что не сразу заметишь. Он моментально заполняет открытые могилы; смутные очертания тел колеблются, как перемешанные овощи в рагу. Туман стелется с запада между стволами. Уже сгущаются сумерки.

Я опоздала. Из-за всего, что случилось сегодня, из-за всех этих откровений и обид, забота о фонарях совершенно вылетела у меня из головы. Мне бы надо было взять с собой инструменты. С лопатами в руках мы с Генри поворачиваемся друг к другу, захваченные своими мыслями, тяготами и обязанностями.

Ветка покачивается на ветру в слабом свете, словно в знак приветствия. Да только это не дерево. Из-за деревьев выходит Гидеон.