Дни летят, как мотыльки на ветру. Затем недели. Маятник качается. Что-то во мне сломалось. Каждый визит Гидеона в наш дом отзывается во мне дрожью под кожей, но ненависть и омерзение, которые я когда-то испытывала, почти переросли в принятие. Невозможно противиться неизбежному. Я живу по кругу. Обслуживаю фонари, здороваюсь с прохожими, возвращаюсь домой, чтобы посидеть у огня, поесть, поспать. И снова. Больше ничего.

Что бы я ни делала, ничто не изменило будущее к лучшему. Каждый мой выбор, каждое мое действие только ухудшали жизнь. Милая Молли пропала, навеки заточенная над океаном. Бенджамин мертв. Сюзанна пропала. Мириам мертва. Пру выходит замуж за Гидеона. Джози, мой лучший друг, любимый, мертв. Похоронен под чужим именем. Я убила его. Теперь остался только этот круг.

Я не могу кричать. Не могу плакать. Просто нечем. Ничего не осталось. Та, кем я была, кем хотела быть, свое отжила. Ничто не имеет смысла и не должно иметь. Все, что от меня требуется, – это выполнять простые действия, чтобы оставаться в живых. И снова. И снова. И снова. Вера в то, что я когда-либо могла что-то контролировать, была заблуждением. Апатия – единственное, что мне остается, чтобы обезопасить своих близких. Все остальное только усугубляло ситуацию. В любом случае это все, что мне осталось. Что-то во мне сломалось.

Через два дня после возвращения Гидеона началось строительство его новой мастерской с жилыми помещениями наверху. Он сообщил нам, что это позволит ему лучше следить за своим предприятием, и поинтересовался мнением Пру по поводу оформления. Не слишком тонкий намек на предстоящее бракосочетание. Будто я могла забыть. Она ухватилась за возможность обрести свое женское счастье, получив от жизни второй шанс.

Болтая без умолку, она показывала мне различные выкройки и образцы тканей для штор, одеял и подушек, которые планировала сшить. Очевидно, так она пыталась снова наладить со мной контакт после того, как ее мир был восстановлен, а мой остался покореженным. Я улыбалась и кивала, делилась мыслями. Говорила все нужные слова, совершала все правильные действия. Однако ее ответная скованность и беспокойство в глазах подсказали мне, что она видела: я не вкладывала душу. Но она ничего не спрашивала, слишком поглощенная своим личным запоздалым счастьем. Я приписываю это ее молодости. При всей ее сострадательности трудно ставить других на первое место в таком возрасте. Правда в том, что я не могу винить ее. Кто я такая, чтобы лишать ее счастья, пока Гидеон не сделал ей ничего плохого?

Насколько она понимает, я горюю оттого, что Джози ушел на полтора года в плавание. Оттого, что упустила шанс начать с ним новую жизнь. Оттого, что оттолкнула его. И он предпочел мне «Элизабет». Я заставлю Пру поверить, что за все это время, проведенное врозь, огонь во мне угас. Пламя на самом кончике фитиля.

– Он вернется, Темп, – говорит она однажды, нежно сжимая мне руку, пока я смотрю на огонь. – Вот увидишь. Все образуется.

Только Гидеон знает правду. Еще один темный секрет между нами. Нас сплачивает уродство. Хотя он и живет в гостинице, каждый день он обедает с Пру. У нее загораются глаза каждый раз, когда он сжимает ей руку. Когда заправляет прядь волос ей за ухо. Я смотрю, с какой легкостью она гладит его по плечу, наклоняясь, чтобы налить ему любимого землистого чая. Она его заваривает каждый день, неважно, пришел он или нет. В знак того, что теперь он член нашей семьи. Я все вижу. Я бы должна что-то чувствовать. Но не чувствую.

День за днем листья падают в реку, и их уносит течением. Листья ничего не могут поделать, кроме как плыть по течению – такова их судьба. Но мне бы надо бороться. Надо ли? К чему? Нет никого, кто захотел бы прыгнуть со мной в реку.

Я устала. Так что я пью чай и признаю, что во мне что-то сломалось.

* * *

Тревога, угнетавшая Уорблер, прошла. Теперь, когда Леонард, как считается, мертв, женщинам больше не требуются провожатые, и мне разрешают вернуться к работе без посторонних. Я вроде как благодарна за это. Не нужно надевать маску. Делать вид, что все в порядке и что чувство безопасности, разделяемое всеми, – это не фарс. Все реже я слышу снисходительные комментарии совета и моих доброжелателей. Всегда найдутся те, кому трудно признать мою компетентность фонарщицы, но по большей части жизнь вернулась в нормальное русло. Однако я стараюсь избегать Генри и его любопытства, проницательности в его взгляде, не сулящей мне ничего хорошего. Лучше держаться от него подальше. С Гидеоном это уже, к сожалению, невозможно.

В настоящее время, пока строится его мастерская, он работает на верфи, вырезая новую носовую фигуру, которая украсит «Мириам». Капитан счел уместным почтить память прежней, попросив, чтобы ее вырезали в виде ангела, а не сирены. Во мне борются облегчение и печаль. Я с ужасом жду того дня, когда Гидеон получит заказ на новую сирену. О чем он меня попросит?

Семьи начали привыкать к зимнему сезону и ледяным ветрам, неизменно дующим с полузамерзшей реки, проникая под одежду, норовя ободрать до костей. Никто не радуется беспощадным морозам, но есть кое-что, способное поднять настроение уорблерцам. Праздники.

Приближается День благодарения, а раз так, Пру начала планировать особые блюда, без умолку щебеча об особых продуктах, за которые Гидеон предложил заплатить. Только ранним утром перед сменой я могу сбежать от ее щебета и побыть в тишине. Я не хочу думать о благодарении. О том, как Гидеон усядется с нами за стол, заняв место Джози. Эта мысль настигает меня так внезапно, что я спотыкаюсь на полпути к кухне.

Я хватаюсь за стул, чтобы не упасть, и вдыхаю через нос. Выдыхаю через рот. И еще. И еще. И еще. Мне требуется минута, чтобы осознать, что я не одна. Мама стоит у окна, скрестив руки на груди, волосы туго стянуты в пучок. На ее узкие плечи накинута шерстяная шаль. Мы стоим рядом, одного роста. Она берет меня за руку и крепко сжимает, и мы стоим и смотрим, как светлеет небо.

Утренняя тишина и тепло ее руки напоминают давно забытую колыбельную. Они с Па напевали ранним утром, прекрасно гармонируя друг с другом, готовясь к предстоящему дню. Мне нравилось слушать их, лежа в тепле и уюте под одеялом, пока Пру тихо посапывала рядом. Па всегда пел, но мама пела только вместе с ним. Она говорила, что бабочка не может летать без крыльев. Па давал ей крылья. Возможно, именно поэтому она сдалась после того, как он покончил с собой. Она просто не знала, как жить без него.

Когда туман рассеивается, мы видим дома на другой стороне улицы, их окна глазеют на нас. Я никогда не верила, что где-то есть кто-то, кто может понять, каково это – потерять себя. Однако вот же она. Я так долго злилась на маму. За то, что она бросила нас и ушла в себя. Я никогда не думала, что она этого не выбирала. Возможно, она была неспособна исцелиться, при всем желании.

Прокручивает ли она в голове их последнюю ночь, снова и снова? Когда она в последний раз видела Па? Я мысленно возвращаюсь к тому, что сказала Джози. К боли в его глазах. Прикосновению его рук. И что я почувствовала, когда он ушел. Я никогда этого не забуду.

Какую сцену никогда не забудет мама? Дом вокруг нас скрипит, оседая и смещаясь. Соседи проходят по дороге, дуя себе в ладони. Еще одно холодное утро. Мама плотнее кутается в шаль и дрожит. В слабом свете я едва различаю серебро в ее медных волосах. Другие женщины ее возраста уже седые, но не мама. Она прекрасна, как эльф, с высокими скулами и яркими глазами. На ее лице почти нет морщин. Годы, похоже, ее пощадили. Но не все шрамы видны снаружи.

Я чувствую на себе мамин взгляд, когда выхожу из дома, но не оглядываюсь. Мне невыносимо видеть, как она стоит неподвижно, словно истукан. Призрак, привязанный к прошлой жизни. Изо рта у меня вырывается пар, словно дым из трубки Дэвида. Я задерживаюсь подольше у каждого фонаря, вычищая все выемки и трещинки в чугуне и протирая стекла до такой степени, что они становятся совсем прозрачными. Каждая масленка залита почти до краев. Загружая себя бессмысленной работой, занимая свои руки, я отрешаюсь от внешнего мира. Это нормально – ничего не чувствовать сейчас. В этом нет вины.

Когда я спускаюсь со стремянки перед Зеленым, меня приветствует Джордж и на полуслове заходится надсадным кашлем. Я вздрагиваю.

– Ой-ой. Вы что, заболели?

Он кивает с несчастным видом. Нос и щеки розовые, как у херувима.

– Почему бы вам не остаться дома?

– Я должен выгулять Руби. Мой подмастерье сегодня слишком занят, а я уже слишком долго ее не выгуливал.

Руби. Как я могла забыть о ней? Я закидываю сумку на плечо, распределяя вес поудобнее.

– Я с ней погуляю, как только закончу с фонарями. Просто оставьте ее мне.

Он даже не пробует возразить, и я понимаю, насколько ему плохо. Бедняга. Он кивает и идет отпирать бондарную мастерскую. Надеюсь, он приляжет на кровать в подсобке, а не поплетется домой. Взяв на себя новое задание, я заканчиваю смену и, оставив инструменты, возвращаюсь в мастерскую.

Едва я зову Руби, как она встает с лежанки и спешит ко мне, высунув язык. Холодный мокрый нос тычется мне в руку. Новый подмастерье Джорджа, Питер, приветствует меня, когда мы с Руби выбегаем на улицу, и я машу ему, не оборачиваясь. Утро выдалось теплое, ни облаков, ни ветра. На улицах оживленно, все спешат по делам, пока снова не похолодало. Руби справляет нужду на всем, что ей подвернется.

Иней тает, с крыш и деревьев капает вода. Руби радостно бежит рядом со мной, постукивая когтями по мостовой. Прохожие улыбаются. Здесь спокойно. Даже безмятежно. День как будто прекрасный.

Я сворачиваю с улицы и направляюсь к лесу. Руби жмется к моим ногам, когда мы пробираемся сквозь листву и мимо голых деревьев, и виляет хвостом, радуясь новому приключению. Джози любил брать ее с собой на долгие прогулки. Когда они возвращались, он был весь в поту, а она, как правило, обзаводилась новой палкой, которая пополняла коллекцию рядом с мастерской.

Руби толкается, пробираясь со мной через заросли и высматривая тропинку почище. Когда листва с деревьев облетела, видится дальше. Под ногами у меня хрустят ветки, и птицы вспархивают, хлопая крыльями, а Руби обнюхивает все вокруг, фыркая и лая на звуки, слышные только ей. Я останавливаюсь на поляне, которой раньше не замечала, и вижу, что мои штаны покрыты желтой собачьей шерстью.

Поляна большая, не меньше четырех акров. Я догадываюсь, что мы забрели во владения Гидеона. Эти деревья обеспечивают его древесиной для носовых фигур и прочих заказов, а также дровами. Возле своей мастерской и на улице он понаставил множество знаков, запрещающих проход. Людям не дозволено прохаживаться под его драгоценными деревьями.

По периметру стоят огромные дубы, охраняя молодые деревца, растущие на поляне. Жизнь продолжается. Извечный круговорот. Руби тычется мне в руку, и я присаживаюсь на корточки, чтобы заглянуть в ее карие глаза, простодушные и улыбчивые.

Седые волоски у нее под глазами напоминают мне, что ее век на исходе. Кажется, она не возражает. Она в лесу с подругой, и ее гладят. Она довольно жмурится, когда я чешу ее за ухом. С урчанием она наваливается мне на руку всем своим весом. Полностью доверяясь мне. Женщине, убившей ее «папу». По щекам у меня текут слезы, капают с подбородка. Она понятия не имеет, что Джози больше нет. Что она больше никогда не услышит его голоса, не почувствует его рук. Рыдания разрывают мне сердце, обрушиваясь на меня с силой урагана, и я обнимаю Руби.

Я больше никогда не почувствую его рук. Джози стоял горой за меня. Он не представлял, с чем имел дело, потому что я ему ничего не говорила. Я ему не доверяла. Я думала, что оберегала его. А что в итоге? Я его убила. Каждое мое движение, все, за что я ни возьмусь, Гидеон превращает в какой-то кошмар. Это несправедливо. Это неправильно.

Я чувствую такую злобу. Грусть. Отчаяние. Разочарование. Одиночество. Мои рыдания так громко разносятся по поляне, что кажется, будто целая толпа стенает вместе со мной. А не просто одна женщина. Одна глупая, наивная молодая женщина, дошедшая до последней черты. Руби отстраняется и убегает, и мои пальцы вместо шерсти цепляются за грязь и опавшие листья. Я не могу винить ее. Мне бы тоже не хотелось быть рядом со мной. Она обнюхивает землю, шерудя своим розовым носом листья, камешки и грязь. Пыхтя от возбуждения. Я кое-как сажусь на корточки и прерывисто выдыхаю.

Я так измотана, что могла бы свернуться тут калачиком и спать, пока не пройдет вся жизнь. У меня нет ни ответов, ни идей, но каким-то образом плач вернул мне то, чего мне не хватало. Я снова чувствую. Подавленность. Ужас. Безнадежность. Но вместе с тем я чувствую что-то еще.

– Ну же, Руби.

Я хлопаю себя по бедру, и звук разносится по поляне. Руби не обращает на меня внимания, разрывая землю под молодым деревцем. Откидывая грязь задними лапами. Я издаю стон и смотрю в небо, вдыхая свежий зимний воздух. Она учуяла чей-то запах. Господи, а что, если это опять дохлая лиса? Я спешу к ней.

– Руби! – Я хватаю ее за ошейник и тяну.

Она утробно рычит. На долю секунды я отшатываюсь, сердцебиение ускоряется. Запах, исходящий от предмета ее интереса, застревает у меня в горле, и меня мутит. Не обращая внимания на ее ворчание, я обхватываю собаку за грудь и прижимаю к себе.

– Нет, Руби. Плохая девочка.

ХРУП.

Мы с Руби отшатываемся. Я прихожу в себя первой и, схватив ее за шкирку, притягиваю к себе, оказываясь между ней и свежевырытой ямой. Изо рта у нее свисает серый лоскут. Она запрокидывает голову, клацает челюстями и причмокивает, пытаясь проглотить его. Я не глядя беру ее за подбородок и сую руку в рот, чтобы крепче ухватить. Обмякший предмет рвется, когда я тяну его, победа в глазах Руби, когда ей удается проглотить кусок побольше.

Серый лоскут, покрытый слюной Руби, скользкий и вонючий. О боже, что за гадость я держу в руках? Сжав губы, я смотрю в свежевырытую яму. Руби удалось докопаться до основания дерева. Свисают корни, похожие на вены или сухожилия. В дупле что-то есть.

Тело. Человеческое тело.

Руби удалось откусить руку, вывернутую под неестественным углом, объясняющим этот хруп. Кроме того, Руби отрыла верхнюю часть туловища, шею и лицо. Плоть предплечья отслаивается, кусок кожи отсутствует, обнажая плоть – багровую, фиолетовую, густо-желтую, как топленое молоко. Влажная слизь покрывает мою руку.

Я вскрикиваю, отбрасывая падаль в сторону. Мое внимание привлекает серо-зеленое лицо трупа. Оно грязное. В уголках глаз и рта, бороде и бровях запеклась земля. Глаза шевелятся, зеленые губы открываются.

Личинки. Они сыплются на землю, как желтый рис. Шевелящийся. На лице мертвеца сохранилось достаточно плоти. Достаточно, чтобы узнать его. Это Леонард. Он пролежал здесь все это время, пока его обвиняли в преступлениях, которых он не совершал. Руби скулит, вырываясь из моих объятий. Мне надо увести ее отсюда, но вид мертвого китобоя захватывает меня. Корни дерева пронзили его тело, вцепившись в него, как ребенок – в любимую игрушку. Очевидно, сначала его здесь похоронили, а затем посадили дерево. Вот только дерево не проросло бы сквозь него так быстро, всего за несколько недель. Это невозможно.

Но здесь, в Уорблере, нет ничего невозможного. Покуда здесь хозяйничает Гидеон. Вонь заставляет меня дышать ртом, пока я тащу Руби прочь. Я довожу ее до края поляны, прежде чем обернуться и снова взглянуть на Леонарда. Мертвеца, разлагающегося в земле. Окружающие деревья защищают его от ветра. Солнце наблюдает за ним сверху. Темный холмик, словно одеяло, укрывает его. Корни деревьев переплетаются с его руками и ногами.

На поляне виднеются еще одиннадцать холмиков, похожих на этот. Но я знаю, что владения Гидеона простираются гораздо дальше, чем видит глаз. Молодые березы возвышаются на холмиках, словно флаги на островках в море поблекшей зелени. Или кресты. О боже. Теперь мне ясно, почему Гидеон не пускает никого на свою землю, в свою рощу. Чем дольше я смотрю на них, тем сильнее меня мутит. Уже несколько недель я ничего не чувствовала. Просто существовала.

Теперь приходит страх. Расцветает во мне, словно ядовитый сад, питающийся моими внутренностями, отравляющий мою кровь. В Уорблере есть зло, и я единственная, кто знает об этом. Молодых женщин превращают в деревянных истуканов. Людей убивают и закапывают в землю. Но кто они такие? Откуда они берутся?

И тут меня осеняет. Китобои. Уорблер известен туманами, позволяющими китобоям незаметно покидать свои вахты. А что, если это не так? Что, если на самом деле они так и не ушли из Уорблера? Неужели Гидеон привел их всех в эту рощу? Но с какой целью? Нужно что-то делать. Одна я не справлюсь.

Эта мысль приходит так внезапно и цельно, как будто кто-то произносит ее у меня над ухом. Это же яснее ясного. Единственное, чего я еще не испробовала, – это обратиться за помощью. Надеясь отвести беду от людей, я изолировала себя, и Гидеон, в свою очередь, угрожал мне, чтобы я молчала. Я не могу не задаться вопросом: если бы я просто рассказала Джози всю правду, смог бы он помочь? Остался бы он в живых? «Ты могла бы довериться мне». Сквозь ветви у меня над головой проглядывает голубое небо. Джози должен быть здесь. Я все еще вижу боль в его уязвленном взгляде, родинку прямо под левой бровью. Я чувствую, как он уходит от меня. На глаза наворачиваются слезы.

Мне надо было усвоить урок Па. Он пытался справиться в одиночку. Держал все в себе, пока тяжесть этого не поглотила его свет и он не оставил нас на произвол судьбы. Я тоже пыталась справиться в одиночку и в некотором смысле тоже оставила семью. Может быть, не физически, но эмоционально. Я отрезала себя от близких, посчитав, что не стоит обременять их своими тяжелыми мыслями и страхами. Но Джози был прав. «Ты могла бы довериться мне».

Для него уже слишком поздно, но не для моей сестры. Я хочу довериться ей. Может, это мне и следовало сделать с самого начала.