Как только я возвращаюсь домой, Пру бросается ко мне и берет за руку, усаживая у очага. Я чувствую себя так, словно меня тащили за кораблем через весь океан. Изнеможение так давит на меня, что даже поднять голову и встретиться с ней взглядом требует труда. Я восемнадцатилетняя убийца. Я отняла три жизни, две из них невинные. А сейчас разобью сердце сестре.

В камине оседает полено, потрескивая, и искры сыплются на пол. Без топлива они гаснут, не то что в мастерской Гидеона, где лежали Сюзанна и Мириам, обреченные на огненную смерть, деревянные узницы, запертые в аду, созданном мной.

Пру сжимает мне колено:

– Что случилось?

Я отрываю взгляд от коварного огня и смотрю в простодушное лицо Пру. Беру ее за руки и чувствую, какие они маленькие. Как и положено рукам младших сестер. Малютка. Но она не ребенок, а женщина, и, когда я смотрю на ее руки, я вижу такие же длинные, тонкие пальцы, как у меня. Она спасена. Пру спасена. Эти слова крутятся у меня в голове, пытаясь отогнать ужасную убийственную правду того, что я ненароком натворила.

– Был пожар.

В горле першит, голос сиплый. Пру ободряюще кивает, и я впитываю ее силу, пока она есть.

– Сгорели дотла и дом, и мастерская.

Пру не меняется в лице, но ее хватка усиливается. Мне нет нужды уточнять. Все и так ясно по моему сдержанному тону. За миг до того, как мир человека разобьется вдребезги, он уже это знает.

– Гидеон мертв.

Раньше я думала, что произнесу эти слова с чувством триумфа, за которым последует несказанное облегчение. Но ничего подобного. Слова ложатся безжизненно, бесцветно, как чешуйки омертвевшей кожи. Однако для Пру в них вся тяжесть мира. Она падает в мои объятия, и мы вместе сползаем на пол. Тепло камина согревает ее и обжигает меня. Из чистого упрямства я не пытаюсь отодвинуться. Сюзанна и Мириам были не в состоянии пошевелиться. Разве я не могу вытерпеть небольшого жжения? Легкого пощипывания.

Я глажу Пру по спине и утешительно курлыкаю между ее всхлипами. У меня едва хватает сил, чтобы быть рядом с ней. Кручина давит на плечи. Но для Пру у меня найдутся силы. Для нее всегда найдутся.

Шорох ткани отвлекает меня от ее содроганий. К нам подходит мама, теребя свою юбку. Рот ее нерешительно приоткрыт, в ее глазах читается неуверенность. Я ничего не думаю, только смотрю, как она наклоняется к нам. Левой рукой она бережно похлопывает Пру по спине. Правую кладет мне на плечо, так легонько, что я бы и не заметила, если бы не видела. Она сжимает мне плечо и кивает, ее блестящие глаза смотрят на меня.

Всхлип срывается с моих губ, и стена, которую я возвела вокруг своего сердца, дает трещину. Трепещет надежда, невесомая, как перышко. Я хочу удержать маму, но не могу отпустить Пру. Мама возвращается на свое место в качалке задолго до того, как Пру успевает прийти в себя, так и не увидев этого чуда.

Два дня Пру ходит как пришибленная. И я не лучше; каждая из нас раздавлена своим горем, но суть его едина. Загубленные жизни. Для Пру – того, с кем она хотела начать новую жизнь. Для меня – двух молодых женщин и моя прежняя жизнь, в которой на моих руках не было чужой крови. Если и есть что-то хорошее в нашем горе, так это то, что впервые за две недели мы с Пру льнем друг к дружке. Забыв разногласия. Как сестры. Пусть она и не знает всей правды, но мне хорошо уже оттого, что она рядом, и одним этим облегчает мою боль. Я успела забыть, когда последний раз принимала чье-то утешение, и это укрепляет мою решимость не отходить от нее.

Ночью она плачет, зарываясь лицом в подушку. Я ложусь к ней и обнимаю, не зная, насколько ей легче от этого, но она никогда меня не отталкивает. Я чувствую себя почти как в детстве, когда наш дом сотрясали весенние бури. Или когда другие дети в школе рассказывали нам страшилки, которые мы не могли выбросить из головы. Мы всегда горой стояли друг за друга, и потому я не колеблясь обнимаю ее, даже если мне самой утешение нужно не меньше.

У нас есть мы, и наши горькие объятия, наша суровая верность друг другу понемногу растворяют мое чувство вины. Оно не проходит совсем. И не пройдет никогда. Но я напоминаю себе, что моя семья и весь Уорблер теперь в безопасности, и это помогает. На третий день большую часть пожарища расчищают. Тело Гидеона в таком состоянии, что его не выставляют для прощания на похоронах, равно как на поминках у него дома, ведь дома больше нет. Вместо этого его хоронят на церковном кладбище, где священник рассказывает о его жизни всем собравшимся, включая нас с Пру. Ничто из того, что он говорит, не проливает свет на то, как Гидеон впустил в себя то зло, которое открылось мне, но я все равно слушаю, ожидая хоть какого-то объяснения.

– Гидеон прибыл в Уорблер тридцать пять с лишком лет тому назад, юнгой с голландского китобойного судна, серьезный, но с располагающей улыбкой. Любопытство привело его к витринам на набережной, и он стал засыпать вопросами всех торговцев, скрываясь из виду всякий раз, как замечал кого-нибудь из своей команды. Когда корабль отплыл, все решили, что этот мальчик отбыл с ними, но на следующее утро, когда туман уже рассеивался, Гидеон показался из леса, голодный и грязный, но удовлетворенно улыбающийся.

Священник посмеивается и улыбается двум прихожанам, достаточно пожилым, чтобы помнить этот момент.

– Было ясно, что его не манит жизнь на морских просторах. Уорблер, тогда еще молодое поселение, нуждавшееся в крепких руках, принял его с распростертыми объятиями. Но больше всех ему обрадовался Чарлз Кислинг, наш старый корабельный резчик, увидевший, что этот мальчик проявляет живой интерес к его мастерской. С таким подмастерьем Чарлзу больше не было нужды ходить ни в лес за древесиной для заказов, ни на лесопилку. Кроме того, он заметил восхищение Гидеона его ремеслом. Гидеон, все схватывавший на лету, скоро превзошел остальных подмастерьев, а затем и его самого.

– Пятью годами позже, когда Чарлз умер, он оставил свою мастерскую и дом Гидеону – так он любил этого улыбчивого, вдохновенного юношу. Старик успел стать ему, можно сказать, приемным отцом, и Гидеон тяжело переживал утрату.

Мне хорошо знакомо чувство, когда теряешь детскую невинность. Смерть близкого человека, отца, не выразить словами. Можно только почувствовать. Как бы то ни было, я никак не могу сопоставить мальчика, о котором говорит священник, с тем человеком, которого знала. А священник продолжает:

– Прежнее мальчишеское обаяние и веселость Гидеона уступили место сознательной трудовой этике, постоянному изучению своего ремесла. Он повзрослел и стал неотъемлемой частью нашего сообщества; преданность и страсть, которые он вкладывал в свою работу, вызывают восхищение, а качество ее – изумление. Он был прирожденным талантом. Ваятелем.

Ночных кошмаров, добавляю я мысленно.

– И хотя он был завидным женихом, ни одна женщина, похоже, не привлекала его внимания. Он любил одно лишь свое ремесло.

Священник, кажется, не замечает сдавленных рыданий Пру и слез, струящихся по ее лицу. У меня болит за нее сердце, но в то же время я испытываю облегчение, смазанное чувством вины оттого, что Гидеон не объявил публично о своих намерениях жениться на Пру. Об этом знают только Генри, Джози, Пру, мама да я.

Священник заканчивает надгробную речь, подчеркнув, сколь многим обязан Уорблер Гидеону. И хотя он этого не произносит, я уверена, что все мы думаем об одном. Наша экономика серьезно пострадает от смерти Гидеона. Благодаря его мастерству в наш порт заходило много кораблей. Теперь нам придется заново отстроить мастерскую и нанять нового корабельного резчика, который будет поддерживать репутацию нашей верфи. Мэр Олбрайт, несомненно, попытается пустить в оборот молву о наших удачливых носовых фигурах, пока еще можно сыграть на этом.

В любом случае теперь, когда Гидеон мертв, можно больше не беспокоиться о том, что пропадет кто-то еще из молодых женщин. Странно быть единственной свидетельницей, посвященной в темные дела Уорблера. Но я не хочу, чтобы было иначе. Никому не нужно знать, чем промышлял корабельный резчик. Или фонарщики.

Пробормотав молитву, все покидают службу. Я остаюсь рядом с Пру и смотрю, как она приставляет маленький вышитый венок к деревянной табличке с именем Гидеона. Пока не изготовлено надгробие, могилу отмечает только эта дощечка. Пру решила сделать цветы своими руками, поскольку живых цветов такой поздней осенью уже не осталось. Изящная вышивка выглядит неуместно на фоне свежевскопанной земли и темной деревянной таблички. Пру шепчет что-то, чего я не могу разобрать, и отступает на шаг. Взявшись за руки, мы уходим с кладбища. Ни одна не просит другую остановиться у могилы Па; Пру слишком погружена в свои мысли, а я совершенно не в том состоянии.

Выйдя на дорогу, Пру вынимает платок из кармана и промокает края глаз. Затем откашливается и говорит:

– Я с некоторых пор не вижу Джози.

Меня передергивает.

– Тебе надо поговорить с ним, Темп.

– Не думаю, что он захочет.

Она прекращает движение, останавливается и поворачивается ко мне.

– Мы не вечно будем с нашими любимыми. Тебе надо положиться на удачу.

Ей удается слегка улыбнуться, но в ее глазах нет радости. Одно горе. Я хочу сказать ей, что с ней все будет в порядке и ее сердце исцелится. Что она должна находить радость в своем книжном клубе, в беседах с подругами, в приятных мелочах повседневной жизни, пока не поймет, что для нее важнее всего. В чем ее страсть. Что можно пойти другим путем и все равно когда-нибудь влюбиться. Вместо этого я перестаю играть роль старшей, всезнающей сестры и позволяю ее словам дойти до меня.

Она права. Мы не вечны. Я всегда это знала, но всегда откладывала ради того, что казалось мне более своевременным. Взваливала на себя хлопоты, щадя маму и сестру. Старалась, чтобы не случилось худшего. А если случится, то я постараюсь, чтобы оно не застало меня врасплох. И все же это случалось снова и снова. Как бы сильно я ни хотела, я не могу все держать под контролем. Пытаясь этого достичь, я упустила столько драгоценного времени. Я слишком долго не подпускала к себе Джози, больно раня его своими неотложными делами. Он добрый, чудесный человек и друг. Тот, с кем я хочу пройти по жизни. Я откашливаюсь.

– Ты пойдешь со мной?

Пру кивает, ее присутствие – это вся поддержка, в которой я нуждаюсь.

Приняв решение, я веду нас в сторону бондарной мастерской. Над чем сегодня работает Джози? Над новой бочкой? Маслобойкой? Корытом? Мы никогда еще так не ссорились, как тем вечером. Если не считать его путешествия на «Мириам», мы никогда не прерывали общение дольше чем на пару дней. При мысли о том, что он может отвернуться от меня, когда я подойду к нему, меня охватывает ужас. Я принимала его терпение как должное. Что, если мне уже слишком поздно?

Мы идем по улице, плотнее закутываясь в плащи. Кажется, словно осень за ночь скукожилась и превратилась в мелкую пыль, унесенную зимними ветрами. Деревья стоят голые. В этом застывшем мире безраздельно царят серый, белый, бурый и ржавый цвета, река темно-синей лентой вьется по лесу. Иногда вспыхивают яркие цвета: розовая шляпка, зеленый плащ, голубые ленты в волосах маленькой девочки. Маленькие радости, которые помогут нам пережить морозный сезон.

Единственное, за что я благодарна в холодные месяцы, так это за то, что чистый морозный воздух хоть как-то ослабляет резкие запахи трески, моллюсков и крабов. Не полностью, конечно. Это было бы чудом. Но можно почувствовать более приятные запахи. Аромат пирогов с корицей и мускатным орехом, свежую типографскую краску и теплый древесный запах, исходящий от бондарной мастерской. Над трубой лениво стелется дымок, когда мы останавливаемся у двери. Я тереблю юбку и переминаюсь с ноги на ногу.

Как только мы открываем дверь, нас окатывает тепло.

– Минуточку, – обращается к нам Джордж из глубины помещения, а Руби между тем приветствует нас громким ворчанием.

Она поднимается со своей лежанки, стуча хвостом по земле. Мы гладим ей мордочку и спинку, воркуя от нежности, а она так и льнет к нам, глядя на нас с обожанием. Вскоре к нам подходит Джордж с кружкой в руке, его лицо расплывается в улыбке.

– Темп, Пруденс! Какой приятный сюрприз этим студеным утром. Давненько ты к нам не заглядывала, Пруденс. Ты просто загляденье.

Пру опускает голову:

– Давненько. Пожалуйста, простите.

Джордж отмахивается от ее слов свободной рукой, но все равно умудряется расплескать кофе из кружки.

– Нечего тут прощать, ты только обещай исправиться.

Конечно. В следующий раз приду с мамой. Нам обеим пойдет на пользу выходить время от времени из дома. Руби тычется носом ей в руку, чтобы та не забывала гладить ее, и Пру смеется. Так приятно слышать это впервые за несколько дней.

– Чудесно, – кивает Джордж. – Мы с Руби будем рады вашей компании, ведь Джози снова отчалил.

– Что?

Земля уходит у меня из-под ног. Единственное, за что я держусь, – это улыбка Джорджа, впрочем быстро исчезающая. У него пролегают морщины на переносице.

– Джози тебе не сказал?

– Сказал что?

Руби толкает мою ладонь. Я отступаю в сторону и скрещиваю руки.

– Уехал он. Записался на «Элизабет» в китобойную экспедицию.

Воздух покидает мое легкие. Пру хватает меня за руку и сжимает, и только это не дает мне осыпаться на землю. Я закрываю глаза, чтобы не видеть исполненную жалости гримасу на лице Джорджа. Я опоздала.

Я вижу, как Джози стоит передо мной, вижу его глаза, глядящие на меня с состраданием, преданностью, любовью. Чувствую тепло его щеки на своей ладони. Получается, он все это время носил маску? У меня щиплет в глазах. Я прикусываю губу.

– Мне так жаль, Темп. – Джордж ставит свою кружку на табурет и протягивает мне руку. У него грубые ладони с узловатыми костяшками. Руки бондаря. Как у Джози. – Я бы сам сказал тебе, но я думал, он уже говорил. Он давеча ушел пораньше, чтобы застать тебя до твоей смены. Я вроде видел, как вы прогуливались вместе.

Я откашливаюсь со второй попытки.

– Да, он гулял со мной. Просто к слову не пришлось.

Джози был так зол, когда подошел ко мне в тот вечер. Наверное, он уже решил уйти от меня. Но почему он не сказал мне об этом? Он мог хотя бы попрощаться. Я прокручиваю в уме наш разговор. Его наводящие вопросы. Боль в его голосе. Возможно, тогда он еще не твердо решил расстаться со мной.

Остался бы он, не расскажи я ему, как поцеловала Гидеона?

– Не знаю, что и сказать. – Джордж качает головой, в его ясных глазах появляется озабоченность. Он беспомощно смотрит на Пру.

– Идем домой, Темп.

Она разворачивает меня и кивает Джорджу, у которого такой вид, словно он был бы рад оказаться в любом другом месте. Мы идем домой, но вокруг что-то не то. Я ничего не узнаю. Кругом сплошная бессмыслица. Только крепкая рука Пру удерживает меня в этом мире.

Когда делаешь все, чтобы справиться наверняка, неудача причиняет еще большую боль. Я хочу разозлиться на Джози. Я злюсь на то, что он доказал обоснованность моих страхов и ушел, когда наша ситуация осложнилась. Но правда в том, что мне нечему удивляться. Единственный человек, на которого я могу злиться, – это я сама, потому что у меня был шанс, пусть и ничтожный, предотвратить случившееся. Я угробила слишком много времени.

Дома мама поставила на стол наши чашки. И сама пьет чай, сидя в качалке. Бросая любопытные взгляды в ее сторону, Пру наливает нам чай. Мама по-прежнему молчит, но ее уже не нужно побуждать к участию, как обычно. Похоже, при виде того, как ее дочери опускаются на самое дно, в ней пробудился материнский инстинкт, пусть даже ставший тенью себя прежнего.

– Как думаешь, он когда-нибудь простит меня? – шепчу я, лелея хрупкую надежду. Пру садится за стол рядом со мной. Я чувствую тепло ее ладони поверх моей.

– Ты достойна прощения.

– Так ли?

Я этого не чувствую. Если бы Пру узнала правду обо всем, что я наделала, неважно, с благими намерениями или нет, она бы уже так не думала. Я бы на ее месте не думала.

Па я не простила. Его больше нет, но я все равно чувствую его повсюду, не в силах избавиться ни от воспоминаний, ни от своих чувств. Впервые мне не нужно задаваться вопросом, что бы сделал Па на моем месте. Не сомневаюсь, что Гидеон угрожал нашей семье, чтобы заставить Па помогать ему. Иначе и быть не могло. Па никогда бы не сделал без причины чего-то настолько ужасного. Он сделал, что должен был сделать, даже если это было неправильно.

Прошло четыре года, и наша семья снова оказалась в той же ситуации. Но я выбрала другой путь. Я не горжусь своим выбором, но он был лучшим из двух. По моей вине погибли две женщины. И Бенджамин. И разумеется, Гидеон. Возможно, это Бог наказывает меня через Джози. А я заслуживаю наказания. Но, не сдавшись перед трудностями, отказавшись от чувства вины и не признав победу за Гидеоном, я получила возможность жить своей жизнью. Поступить правильно и, может быть, исправить свои ошибки и жить так, как хочу. Я буду ждать Джози. Все полтора года его путешествия. Столько, сколько потребуется. Он того стоит.

Чай горчит, но начинает вытеснять холод, пронизывающий меня до костей. Пру, погруженная в свои мысли, водит большим пальцем по краю чашки. Мама покачивается в кресле, устремив взгляд на огонь, в глазах у нее дальние дали. Здесь царит покой, тишина между ударами сердца, не гнетущая и не тревожная. Просто тишина. Жизнь в Уорблере идет своим чередом. Но здесь мы все заняты навигацией в море мыслей, размышляя о будущем, прошлом, настоящем.

Мы будем в порядке, мы трое. Со временем.

* * *

Следующим утром меня сопровождает Мэтью. Я надеялась на Генри, нужно будет найти его после смены. Теперь, когда Гидеон мертв, я боюсь, как бы нас не выгнал тот, кто завладеет нашим домом. Никто еще ничего не сказал, и я не уверена, с кем следует поговорить об этом. Надеюсь, Генри сможет дать мне необходимые рекомендации. По крайней мере, я могу рассчитывать на то, что он не отмахнется от меня, как другие.

С этими новыми заботами, не дающими мне покоя, я тушу фонари, и мы приветствуем других ранних пташек. Рыбаков, краболовов, лавочников, судовых рабочих. Туман застилает рощи, улицы, пристань и сползает к реке. Под подошвами ботинок хрустит иней; холод фонарных столбов обжигает меня сквозь перчатки.

К тому времени, как мы добираемся до конца пристани, я уже не чувствую ушей, а нос у меня красный. Ненавижу зиму. Вылезать из теплой постели на холодном рассвете – удовольствие ниже среднего. Зимы в Новой Англии – это испытание для тела и духа. Я надеваю папино пальто поверх своего, которое едва выдерживает натиск промозглого ветра. Я благодарна Пру за то, что она мастерски шьет и вяжет, защищая мои руки, шею и голову.

Удается ли Джози оставаться в тепле, когда Атлантика окатывает «Элизабет» ледяными брызгами?

Где-то неподалеку, вне поля зрения, возникает легкий переполох, привлекая мое внимание. По улице разносится трубный голос Генри. Я быстро гашу фонарь, заливаю ворвань и спешу на этот звук. Мэтью, похоже, заинтригован не меньше меня. Мы сворачиваем за угол и видим небольшую толпу прямо возле того места, где стояли мастерская и дом Гидеона. Посреди улицы остановилась запряженная повозка, слышны громкие голоса и беспокойный перестук копыт по булыжникам.

Любопытство побуждает меня придвинуться поближе к толпе, стараясь не показывать, что мне не терпится узнать причину всеобщего интереса. Мэтью не утруждает себя вежливостью и сразу направляется к группе. Нервное хихиканье, раздраженная жестикуляция и озадаченные лица собравшихся не позволяют Генри навести порядок. Из-за занавесок в соседних домах выглядывают ротозеи, наблюдая за происходящим. Они знают об этом не больше меня.

Наконец Генри обращает на себя внимание толпы, пронзительно свистнув в свисток. Эхо разносится по улице и над водой, заставляя всех зажать уши. Все в толпе вздрагивают, кроме одного человека.

В центре притихшей группы, неподвижный, точно носовая фигура, стоит мой кошмар наяву. Гидеон. Воздух в моих легких замерзает. Это призрак. Не иначе. Или сосед с похожей внешностью. Пожалуйста. Застыв как вкопанный, он смотрит на обугленный участок, на железную ограду – все, что осталось от его дома и мастерской. Генри что-то говорит ему, но слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Голова пришельца поворачивается к констеблю, и я отчетливо его вижу. Сомнений быть не может.

Воздух пляшет, словно над костром. Моя душа взмывает прочь из тела, оставляя меня невесомой. Все вокруг Гидеона расплывается, а сам он кажется четким, словно я смотрю на него в лупу. Наши взгляды встречаются, и меня словно бьют в живот. Я отшатываюсь, стремянка с лязгом падает на дорогу, и я приземляюсь на пятую точку. Жгучая боль пронизывает мой позвоночник, руки и кончики пальцев. Но это ничто по сравнению со всепоглощающей злобой в его глазах. Он знает, что я сделала. Каким-то образом он знает.

Инстинкт самосохранения вопит в моей крови, подобно банши. Я отвожу взгляд от Гидеона и вскакиваю на ноги. Нет смысла осторожничать. Не обращая внимания на перешептывания в толпе, я бегу через Уорблер со всех ног, не в силах найти никаких объяснений.

Гидеон умер. Я видела его тело. Значит, тело было не его. Но где он был все это время? И чье тело это было? В моей голове крутятся разные версии, без ясного ответа, без конца и края, как детский обруч. Мимо мелькают виды Уорблера: лавки и дома, местные жители и приезжие, пребывающие в блаженном неведении о том зле, что живет среди них.

К тому времени, как я добираюсь до дома, горло у меня саднит от холода, и я никак не могу отдышаться. Рядом с нашим садом стоит скамейка, ее ножки увиты мертвыми лозами. Положив инструменты и стремянку, я валюсь на скамью и сижу в тишине. Голова идет кругом от смятения и отчаяния. Две птицы, застрявшие в комнате без окон. Я в ловушке.

Постепенно голубой утренний свет теплеет, переходя в нежно-персиковый, заливающий крыши. Кристаллики тают на оконных стеклах, стеблях в саду, каменных стенах. В воздухе стоит свежий влажный запах, нарушаемый лишь дымом, лениво поднимающимся из труб. Если я просто побуду здесь, посижу в этом покое, меня никто не тронет. Какое-то время я могу делать вид, что в мире все хорошо. Что нет никакой тьмы, гложущей его.

– Темперанс.

Видимость рушится. Рядом со мной садится Гидеон, прижимаясь бедром к моему. Я не могу говорить. Дышать. Отстраниться от его прикосновения. Ничего не могу. По моей щеке скатывается слеза, оставляя за собой холодный след. Затишье перед бурей, и я не знаю, переживу ли ее. Я разрушила его дом, отняла средства к существованию. Единственное, чего я у него не отняла, – это жизнь. И мне придется за все поплатиться.

Я это чувствую по его молчанию. Перед нами замерзшее озеро, и я должна идти по льду, чтобы спастись от Гидеона. Я моргаю, стараясь не расплакаться, и делаю первый шаг.

– Где ты был?

Он вытягивает ноги перед собой, скрестив лодыжки и положив руки на колени.

– В Нью-Бедфорде. Доставлял заказ.

Заказ? Его заказы – это всегда сирены. Из этого следует только одно. Я судорожно вздыхаю. Я не убила хотя бы Сюзанну. Она избежала смерти от огня. Однако облегчение длится недолго. Она уплыла на каком-то корабле, обреченная провести остаток жизни заточенной над волнами. А Мириам все же мертва.

– Кажется, я был на волосок от ужасной смерти в пожаре. Увы, мой дом и мастерская разрушены. Но я восстановлю их. Я справлюсь, – бормочет он, переводя взгляд на что-то, чего я не вижу.

Есть кое-что еще, что мне нужно узнать. Я делаю еще шаг, лед скрипит подо мной.

– Кто-то умер.

– Да. – Он снова смотрит на меня. Так близко, что я вижу щетину вокруг его аккуратной бородки. Странно неухоженный вид ему не идет. Но мысль о том, что он может быть занят чем-то таким обыденным, как бритье, не вяжется с тем, что я о нем знаю. Он наклоняет голову. – Как считает констебль, это был поджог, и злоумышленник не сумел выбраться прежде, чем огонь перекрыл ему дорогу.

При слове «злоумышленник» он прищуривается. Мы оба знаем, кто это сделал, но я никогда не скажу этого вслух. Вопрос в том, использует ли он это теперь против меня в отместку за свои потери? Или припрячет до поры до времени? До безопасного берега еще далеко, и я делаю еще один хрусткий шаг по льду.

Кого же я убила?

– А Генри не знает, кто это мог быть?

– Есть версия, что это мог быть некий китобой. Генри не знал о жалобе, которую я подал капитану Леонарда после его нелепых приставаний к моей суженой. Теперь он знает.

Моей суженой. Я закрываю глаза, но не могу развидеть удовольствие на его лице. Ведь человек погиб от моей руки. После всего случившегося я почти забыла о Леонарде.

Если Гидеон рассказал Генри о Леонарде, я могу лишь заключить, что это его я убила. Мне не жаль, что Леонард мертв, да покарает меня Бог за мои злые мысли. Мне только жаль, что это сделала я. Но что Леонард забыл в доме Гидеона? Когда я видела их рядом, Леонард выглядел испуганным. Меня удивляет, что он снова приблизился к Гидеону по доброй воле. Я вспоминаю, как в последний раз видела Леонарда в ту ночь, когда он исчез вместе с Сюзанной. Значит, Гидеон и его привел к себе? Был ли он у Гидеона все это время? Но зачем бы он понадобился Гидеону?

Я откашливаюсь:

– Что он делал в твоем доме?

– Он ворвался, когда я собирался ехать в Нью-Бедфорд. Угрожал моей жизни.

Это полная бессмыслица. Я хмурюсь и скрещиваю руки:

– Ого! Ты про Леонарда?

Гидеон поднимает брови:

– Нет-нет. Он ко мне не заходил.

Где-то вдалеке кричит одинокая чайка.

– Версия Генри хоть и не лишена достоинств, но далека от правды. – Гидеон усмехается, словно высасывая воздух из моих легких. – Нет, я говорю о молодом бондаре, который слишком запал на одну особу, не отвечавшую ему взаимностью.

Лед ломается у меня под ногами.

– В тот вечер он ворвался в мой дом и… в общем… – Гидеон пожимает плечами так легко, словно речь идет о несогласии из-за цен на древесину. – Мы обменялись словами. Он считал, что я вел себя неподобающе по отношению к тебе. Когда стало ясно, что он не желает внимать голосу разума, мне пришлось по-другому добиться его понимания. Я, право же, сожалею о нашей перепалке. Я не хотел его убивать.

Нет.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Я хватаю Гидеона за грудки так, что болят костяшки, в ушах звенит, дом и сад расплываются по краям.

– Но я слышала кого-то наверху. Кто-то кашлял.

– О господи. Тогда я, должно быть, ошибся. – В глазах Гидеона вспыхивает азарт, и в меня словно врезается корабль. – Как думаешь, Джози кричал, когда горел заживо?

Мои внутренности разрываются на части. Лед разверзается подо мной.

Тьма поглощает меня по кусочкам.