В мастерской Гидеона свет не горит, как и в доме. И все же я жду, навострив уши на любой звук внутри или снаружи, на улице. Убедившись, что поблизости никого и что Гидеон, по всей вероятности, спит, я дважды обхожу дом, заглядывая в три окна на первом этаже, и проверяю количество дверей. Две. Передняя и задняя, которая открывается наружу. Я раздумываю, не подложить ли под дверь булыжник, не подпереть ли чем-нибудь, но здравый смысл меня останавливает. Пожар не вызовет подозрений.

На миг я поддаюсь сомнению, и прежняя решимость тает. Это уже не просто идея. Я действительно готова это сделать? Могу ли я и вправду лишить кого-то жизни? Гидеон всегда возьмет верх надо мной, поэтому я должна сделать все, что в моих силах, чтобы защитить не только тех, кого люблю, но и всех жителей Уорблера. Я вижу только один выход из этой безнадежной ситуации. Но даже так жизнь есть жизнь.

Туман укрыл все вокруг влажным одеялом. Огонь разгорается, когда все сухо, а сырое дерево – плохое топливо. Огонь распространится только в том случае, если займется внутри. К счастью, задняя дверь не заперта. Я бесшумно проскальзываю внутрь, затаив дыхание. Теперь я в волчьем логове.

Гидеона нигде не видно. Я выдыхаю, но не могу унять бешено колотящееся сердце. В доме холодно, не то что в его пахучей мастерской. Я не знала, чего ожидать, входя в его жилище. Но когда я пробираюсь по нему, замирая и вглядываясь в тени, не притаился ли там Гидеон, наблюдающий за мной, все, что я могу разглядеть, – это то, что, при всех его строгих, рассудительных манерах, в его мебели и ее расположении нет ни лада, ни порядка. Все сделано из разных пород дерева. Столы, стулья, диваны, скамейки, табуретки, рамы картин, вазы – все разномастное. Древесина темная и светлая, заболонная и ядровая[15], узловатая и гладкая.

Пожалуй, в беспорядочных, разительных контрастах есть своя прелесть. Взять уорблерский лес, в котором столько разных деревьев, и у каждого своя листва. Но здесь прежде всего тесно и неуютно. Попытка создать непринужденное впечатление не удалась. В затхлом воздухе висит резкий запах лака и нафталина. На столах стоят деревянные вазы, полные цветочных лепестков, аромат которых давно выветрился. С потолка кухни свисают различные травы и цветы, напоминающие ивовые ветки.

Плетеные коврики заглушают мои шаги, когда я расхаживаю по комнате, пытаясь придумать, как развести огонь, не разбудив Гидеона. Подниматься наверх слишком рискованно. Крепко ли спят демоны? Или он там, наверху, прислушивается к каждому моему шагу, ожидая, когда я попадусь в ловушку?

Я подавляю приступ страха и останавливаюсь у камина. Тлеющих углей там нет, зато есть отличная поленница дров, которые можно разжечь. Я сую руку внутрь и обнаруживаю, что заслонка уже закрыта. Превосходно. Кто скажет, что хозяин просто не закрыл дымоход слишком рано, не загасив как следует огонь?

Как можно тише я стягиваю коврики, прокладывая плетеную дорожку от камина к столу и стульям. По комнате разбросаны пригоршни лепестков, еле слышно шуршащих, словно капли дождя.

В любой момент я ожидаю почувствовать Гидеона у себя за спиной. Горячее дыхание на своей шее. Пальцы, хватающие меня за волосы, вырывая их с корнем. Его шепот мне на ухо, когда он хватает меня за руку и под кожу мне вонзается корень. Бросив взгляд через плечо, я убеждаюсь, что одна. Но это не унимает дрожь в моих руках, так что я могу запросто что-нибудь уронить, разбудив Гидеона. Тогда конец моему плану по избавлению Уорблера от его коварства, и остаток жизни я проведу за решеткой или еще того хуже. Закончу жизнь в петле, как Па.

Решимость моя возрастает. Ворвань легко льется из канистры, тягучая консистенция успокаивает мои расшатанные нервы. Я замазываю обе двери и все подоконники на первом этаже, чтобы, когда загорится огонь, не было возможности сбежать. Остатки ворвани идут на коврики и лестницу. Затхлый воздух быстро заполняется удушливым рыбным духом. Помыслить не могу, чтобы я была на настоящих китобойных судах, когда там варят и отжимают китовый жир. Джози говорил, что после того, как он надышался таким отвратным запахом, он скорее уснет в куче навоза, чем еще раз нюхнет ворвань. От одной мысли о Джози у меня ноет сердце.

Как только канистра пустеет, я выставляю ее за заднюю дверь и возвращаюсь к камину. Это сердце Гидеонова дома. Я собираюсь отнять человеческую жизнь. Смогу ли я жить после этого? Па не смог. К горлу снова подкатывает ком. Я встряхиваю руками, потираю ладони о бедра. Достаю из кармана коробок спичек и выбираю одну, катая между пальцами. В отличие от Па, я руководствуюсь благой целью. Люди страдали с его попустительства. Я же их спасаю.

Требуется несколько минут, чтобы пламя перекинулось с хвороста на поленья. Я тем временем заматываю рот и нос шарфом. Дым уже распространяется по комнате, заслонка не дает ему выйти в дымоход. Следом загорается коврик у очага. Ворвань загорается, и язычки пламени распускаются с шипением, пробегая по промасленной дорожке. Лепестки вспыхивают оранжевым и белым, их края скручиваются и тлеют. Это почти красиво.

Я слышу скрип половиц над головой. Легкое движение. Кашель. Мое скачущее сердце бьется в горле.

– Погоди еще, – шепчу я.

Я спешно поджигаю входную дверь и окна. Пламя от ворвани взвивается так быстро, что на пальцах у меня вскакивают волдыри. Запах ворвани смешивается с запахом горящей сосны, дуба и вишни. Густой черный дым стелется по воздуху, оседая на потолке. Пока я прохожу по комнатам, огонь потрескивает и шипит, все сильнее разгораясь. Дым поднимается вверх по лестнице, черный туман смерти.

Пот заливает мои воспаленные глаза. В доме парилка, воздух уступает место дыму. Каждый вдох обжигает горло. Я чиркаю последней спичкой и подношу ее к сухим травам, свисающим с кухонного потолка. Они вспыхивают, шипя, и тут же на меня сыплются угольки. Адские светлячки опасны. Скрючившись, я спешу к задней двери и выскальзываю из дома. В следующий миг с потолка пикирует уголек, поджигая ворвань. Я захлопываю дверь, и волна огня с ревом набрасывается на нее.

Подхватив канистру, я бегу к деревьям за домом, жадно вдыхая влажный воздух, охлаждающий мою разгоряченную кожу. Никогда не думала, что буду рада туману. Видя, как над домом поднимается зарево, я жду, когда же меня накроет волной облегчения. Я спасена. Пру спасена. Джози. Мама. Уорблер. Но ожидаемого облегчения не наступает. Одно лишь изнеможение.

Когда дым начинает просачиваться из-под двери и сквозь трещины в стенах, я хватаюсь за ствол клена, чтобы не упасть. Наконец за окнами на втором этаже вспыхивает яркое пламя, и жестокий разъяренный дух выглядывает из своей клетки. Оттуда не спастись. Если дым еще не прикончил Гидеона, это сделает огонь. И поделом. Мне нельзя медлить.

Очень скоро меня окутывает туман. Деревья скрипят и перешептываются, обвинительно тыча в меня перстами, пока я пробираюсь между ними. Их голоса проникают в самую душу. Туман, ненадолго одаривший меня прохладой, внезапно становится липким, насквозь пропитывая одежду. Стволы деревьев смыкаются вокруг меня, точно разъяренная толпа, и я чувствую себя в ловушке. Мы тебя видели. Мы знаем, что ты сделала.

Я спотыкаюсь о корень и падаю сквозь размытую пустоту в прелую листву и грязь. Чье-то тяжелое присутствие нависает надо мной, темные силуэты стволов то возникают, то исчезают. Я никак не могу отдышаться, мокрая земля захватывает мои легкие, туман пропитывает кожу, деревья не дают подняться. С краю зрения воздух становится нежно-оранжевым.

Мне надо выбираться. Я поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, бреду между деревьями туда, где стоят жилые дома. Идти по улице слишком рискованно, велика опасность, что меня увидят в свете фонарей. Зато рядом с домами больше воздуха, вдали от густого леса и ощущения, что за мной наблюдают. Когда я миную дом Сюзанны, кто-то окликает меня с улицы. Я прячусь за сараем.

Вдалеке надрывается уорблерский колокол. Одинокий крик на улице перерастает во множество голосов, и слово, которое никто не хотел бы слышать, разносится по Уорблеру. Пожар. Я едва различаю фигуры, бегущие по улице в свете фонарей. Люди несут ведра с водой. В поднявшейся суматохе никто меня не замечает.

Вернувшись домой, я разжигаю огонь, чтобы нагреть воду для стирки. В холодное время года нет ничего странного, если от человека и одежды попахивает дымом. Однако в данных обстоятельствах это может показаться подозрительным. Большая часть ночи у меня уходит на то, чтобы отмыть себя и отстирать одежду от несносного запаха гари.

Закончив, я развешиваю одежду на спинках стульев у очага и сижу, ожидая, пока высохнут волосы. Танцующие язычки пламени завораживают. Удивительно, как что-то настолько приятное может быть в то же время таким опасным. Сидя в тишине, я могу думать только о вскипающей, обуглившейся плоти. В горле у меня все еще саднит от дыма.

Я вижу три варианта. Гидеон надышался дымом и умер, прежде чем пламя добралось до него. Или, оказавшись в ловушке, умер ужасной и мучительной смертью. И наконец, наименее желанный вариант – он выжил. Выбрался. Только рассвет покажет, что стало с корабельным резчиком.

Пока в очаге тлеют угли, я даю обет. Я найду способ вызволить Сюзанну и Мириам из их деревянных темниц в мастерской. Я помогу всем сиренам, которых только найду, и проведу остаток жизни в праведности. Буду делать что смогу – если не в наказание за отнятую жизнь, то чтобы показать, как нелегко мне было на это пойти. Все будет хорошо. Должно быть.

* * *

Сон бежит моей постели, нервы натянуты, как дубленая кожа, я лежу в ожидании утренней смены. Распахнув дверь, я слышу чьи-то шаги по дорожке. Это не Генри. Дым трубки рассеивается, и я узнаю Дэвида, пожевывающего мундштук.

– Утро, Темперанс.

– Доброе утро, Дэвид. – Я подбавляю легкости в голос.

Он кряхтит, трубка клацает по зубам, затем снимает кепку и проводит большой пятерней по лысине.

– Ночью был пожар.

Я прикрываю рот рукой, изображая шок. Рыбак кивает, глаза его суровы. Я борюсь с растущим в груди восторгом, выдерживая подобающий тон.

– Где? Кто-нибудь пострадал?

– Дом корабельного резчика. Тело еще не нашли. – Он морщится. – Навряд ли он мог выжить.

– Какой ужас. Не могу поверить, что не слышала колокола.

Я закрываю за собой дверь, радуясь, что Пру еще спит, и спешу по дорожке. Дэвид следует за мной.

– Не ты одна. – Он похлопывает меня по плечу. Этим неловким жестом он, вероятно, хочет утешить меня. – Пожар начался рано утром. Большинство еще спали.

Фонари гаснут от моих прикосновений, оставляя столбы темными и безжизненными. Я стараюсь не выглядеть слишком встревоженной, но у меня неважно получается. Дэвид, кажется, ничего не замечает, попыхивая трубкой в розовом рассветном зареве. Я смотрю на деревья вдоль улицы, на их неподвижные очертания. Они будто наблюдают за мной. В презрительном молчании.

Чем ближе мы подходим к деловому району, тем сильнее становится запах дыма. Перед глазами у меня мелькают лепестки цветов, их нежные формы скручиваются и сгорают в прожорливом пламени. Долго ли будут рыться в обломках, прежде чем найдут тело? Я не утруждаю себя заправкой масленок, терпение меня полностью покидает. Я стремительно взбираюсь на стремянку и спускаюсь, не сделав и пяти вдохов-выдохов, и иду к следующему фонарю. Я заправлю их попозже. Испытывают ли китобои такое же беспокойство, когда замечают на горизонте китовый фонтан? Им тоже не терпится сократить дистанцию?

Наконец мы доходим до конца причала. Сразу за гостиницей ветерок доносит запах угля и дыма, достаточно густой и сильный, чтобы перебить запах рыбы из доков. На том месте, где прежде стоял дом Гидеона, остался только самый каркас, за железной оградой дымятся обугленные развалины. Каменный очаг наполовину покорежен, но сохраняет узнаваемые очертания. Там и сям вздымаются вязким почерневшим месивом груды разнородного материала.

Кое-где пожарище все еще тлеет, влажный воздух едва остужает жар. Перед развалинами собрались мужчины. Вид у них такой, словно они сами выбрались из огня, их почти не узнать, перемазанных серо-черной сажей. Должно быть, они первыми примчались на пожар. Я с трудом узнаю Генри в толпе, его большая борода так посерела от сажи, что он выглядит лет на тридцать старше.

– Господи, помилуй его душу.

Я бросаю взгляд на Дэвида. Он вынул трубку изо рта и прижал свободную руку к сердцу. Его взгляд возвращается к мужчинам. Только сейчас я замечаю скрюченную фигуру на земле за их ногами. Обугленную, почерневшую, с розовыми участками. Издали не так-то легко опознать человека, но сомнений нет. Это Гидеон. С губ у меня срывается всхлип облегчения, я отшатываюсь, и стремянка падает, выскользнув у меня из пальцев. Лязг привлекает внимание Генри, и всю меня охватывает неведомое ранее чувство. Возможно, это экзальтация. Свет наконец-то пробивается сквозь тьму.

Все кончено. Гидеона больше нет. Мы спасены. Дэвид скованно похлопывает меня по спине. По его деревянным движениям я понимаю, как неловко он себя чувствует.

– Ну-ну.

Я качаю головой, выпрямляюсь и вытираю глаза:

– Извините.

– Ничего. Жизнь жестока. Все, что мы можем, – это бороться за выживание. К счастью, огонь не перекинулся дальше мастерской.

Меня окатывает холодом.

– Что?

Дэвид кивает в сторону развалин. Там, где раньше стояла мастерская, теперь выжженный пустырь. От носовых фигур остались только кучи пепла и обугленные головешки, деревяшки, походящие на безымянные могилы. Сюзанны и Мириам. Я обрекла их на смерть.