Следующим утром в реке находят тело Бенджамина.

– Думали, всех нас переживет.

– Совсем ополоумел.

– Напился в зюзю, по всему видать.

– Поскользнулся, да и булькнул.

Я стою, ошеломленная, среди собравшейся толпы и смотрю, как тело Бенджамина вытаскивают из-под третьего причала. Чувство вины подкрадывается ко мне, как бездомная кошка, от которой не отвяжешься. Он упал в воду сразу, как я ушла от него? Он не выглядел таким уж пьяным. Во всяком случае, получше, чем обычно. Иногда идешь и видишь, как он опирается о стену, чтобы не упасть, или ползет по улице. Констебли ходят кругами за Бенджамином. Точнее, ходили.

Когда его тело укладывают на носилки, мое внимание привлекает еще одна группа людей, и возникает знакомое предчувствие. Чувство вины улетучивается, быстро сменяясь подозрением. В моих ушах звучит тревожный шепот, тихий, как шелест ракушек во время отлива. На борт «Мириам» поднимаются люди с веревками, досками и киянками.

Я протягиваю руку и дергаю за рукав своего провожатого, Дэвида. Теперь понятно, почему оба констебля были заняты. Когда Дэвид смотрит на меня, я киваю на корабль.

– Что они делают на «Мириам»?

– Ночью Бенджамин повредил носовую фигуру. Надо думать, напился и ошалел. Ее забирают для ремонта.

Он пожимает плечами и отворачивается к тому, что кажется ему более интересным, – к телу Бенджамина. Пока на нос «Мириам» закидывают канаты, один из рабочих, чем-то мне знакомый, стоит неподвижно. Когда он оборачивается, я встречаюсь взглядом с Гидеоном, и по спине у меня пробегает дрожь. Он снимает кепку и наклоняет голову. Он ждал, когда я увижу его. Я откашливаюсь, привлекая внимание Дэвида.

– На фигуре нашли кровь?

– Кровь? – Он хмурится в явном недоумении.

Кровь на Мириам никому не показалась странной? Мимо меня проносят тело Бенджамина, его бледное лицо облепили волосы, точно темные черви. Позади него Мириам ждет, когда ее уберут, а канавка, которую я сделала стамеской, неразличима с такого расстояния. Смерть Бенджамина вызывает подозрения. Поскользнулся и упал? Возможно. Но учитывая, что Гидеон пришел за Мириам всего через несколько часов после моей вылазки, да еще из-за повреждения, которое можно было легко устранить на корабле или вообще оставить без внимания? Эта смерть не несчастный случай.

Я снова перевожу взгляд на Гидеона, на его хитрую улыбку. Он, должно быть, узнал, что я разговаривала с Бенджамином. Что я была здесь, проверяла Мириам. Вопрос в том откуда. Ответ приходит быстро, словно ветер. Гидеон скрывался в тумане. Там шагала не корабельная вахта. Это был он. Должно быть, Бенджамин привлек его внимание, что-то сказал. Пьяных мало кто слушает, даже когда они говорят правду. Я недооценивала бдительности Гидеона. Нет такой черты, которую он не переступит. Верить, что я действительно смогу найти какие-то улики для возбуждения дела против него, просто смешно. Смех сквозь слезы. Детская наивность в суровой реальности.

Сожаление душит меня, как якорь на шее, грозящий утянуть меня на дно реки.

– Темп?

Я вздрагиваю, когда голос Дэвида выдергивает меня из воронки паники. Он настороженно щурится на меня, прежде чем заговорить.

– Нет, никакой крови. Бенджамин ковырнул ее стамеской, но поскользнулся и свалился в реку. Он был слишком пьян, а река слишком холодна, чтобы выплыть в тумане. Неудивительно, что он утонул.

Гидеон убрал улики, пока другие не заметили. Судя по подозрительному взгляду, которым мой провожатый меня наградил, Гидеон явно надеялся, что я спрошу. Я так и слышу небрежный комментарий Дэвида в таверне: Темперанс точно с приветом. Она думала, что носовая фигура кровоточит. Как по-вашему, у нее с головой не в порядке?

Гидеон кивает мне, прежде чем снова повернуться к Мириам. Ему нравится играть со мной. Его невозможно перехитрить. Пока он настороже, ответов не найти. Бенджамин мертв, а Мириам убирают. Что он собирается с ней сделать, я не знаю. У меня нет способа остановить его. Я парусная лодка без попутного ветра, неподвижная и беспомощная в огромном океане.

Уходя с причала, я слышу, как за мной идет Дэвид под стук киянок, снимающих Мириам с креплений.

* * *

Я уже готова приступить к вечерней смене с фонарем в руке, и только распахиваю входную дверь, как вижу Джози.

– Джози, что ты здесь делаешь?

– Генри занят.

Голос ровный, ничего не выражающий. Что-то не так. В детстве ему никогда не удавалось что-то подолгу утаивать от меня, да он и не пытался. Он никогда не скрывал своих чувств от меня. Это, кроме прочего, мне в нем и нравится.

– Привет, Джози! – окликает его Пру из-за моей спины.

Он заглядывает мне через плечо и слегка улыбается.

– Добрый вечер, Пру. Ты прямо щебечешь как птичка. Есть повод?

– Я выхожу замуж за Гидеона. Темп дала нам разрешение.

Она без ножа меня режет. Улыбка Джози становится шире, но она не от сердца. Я это вижу.

– Как прекрасно. Поздравляю.

Он приподнимает кепку, поворачивается и идет дальше по дорожке. Пру закрывает за мной дверь, и я бегу трусцой, догоняя его. После Собрания закат стал временем холодным и хмурым. Там, где раньше слышались веселые голоса людей, возвращавшихся домой, теперь царит тишина. В глазах женщин подозрение и страх. В глазах мужчин укор и беспомощность. Никто больше не кличет Молли. Даже Сюзанну. Это тишина тревожного наблюдения. Ожидания. Мало ли что еще может случиться.

Джози ждет, пока я достану свое снаряжение и позвоню в колокол, чтобы все в Уорблере знали: я вышла на смену. Впрочем, я уже не уверена, что это дает им прежнее облегчение. Прошло больше недели с тех пор, как пропала Молли. Столько всего случилось за это время. Единственное, что меня тогда угнетало, – это тревога по поводу возвращения Джози. Теперь он дома. В безопасности. Но я не чувствую близости. Мне не хватает его.

Я кладу руку на арку, на резного кита, и оглядываюсь через плечо.

– Помнишь, когда…

Но он идет дальше с моей стремянкой и приставляет ее к первому фонарю. Я прячу обиду поглубже и спешу к нему.

– Извини, что не заглядывала к тебе, Джози. – Я забираюсь на стремянку и протираю стекла камеры. – Я неважно себя чувствовала.

Это отчасти правда. Он что-то бормочет себе под нос, пока я зажигаю фитиль и закрываю дверцу. Я спускаюсь обратно.

– Что ты сказал?

Он качает головой. Вместо того чтобы давить на него, я иду дальше и обслуживаю фонарь за фонарем в напряженном молчании. Джози раньше никогда не скрывал своих мыслей. Я не знаю, как понимать его теперь. С каждым фонарем мне все тяжелее. Когда мы оказываемся перед таверной, он говорит, не отрывая взгляда от тумана, клубящегося вокруг наших ног:

– Ты стеной стояла против свадьбы Пру и Гидеона. Что изменилось?

– Я и сейчас против. – Я щелкаю зубами, спохватившись, но слова уже вылетели.

– Тогда зачем разрешать?

Я вижу холодное, бледное тело Бенджамина на носилках и содрогаюсь. Джози будет в опасности, если я расскажу ему правду. Я чищу и зажигаю фонарь, чувствуя на себе взгляд. Выжидающий. Я спускаюсь на землю и мотаю головой.

– Я не хочу говорить об этом сейчас.

Джози хмурится, лицо мрачнеет, он скрещивает руки на груди.

– А мне интересно.

Я издаю полувздох-полустон и отнимаю стремянку от фонаря. Джози стоит как вкопанный, когда я обхожу его.

– Тебя это не касается, Джози.

Я ненарочно задеваю его, но он отшатывается, будто я его пихнула.

– Меня это не касается? – усмехается он. – Темп, я люблю тебя. Пру мне родная душа. Это меня еще как касается. Почему ты закрываешься от меня?

– Ничего не закрываюсь!

Ну зачем? Зачем он так именно сейчас? Только этого мне еще не хватало. Я качаю головой и топаю к следующему фонарю вдоль набережной. Несколько китобоев загружают последние припасы на «Элизабет». Завтра утром они отчаливают в новую экспедицию, которая продлится полтора года. Туман уже настолько густой, что поглотил причал. Китобои исчезают в нем, словно за занавесом, потусторонним.

– Тогда скажи.

Джози напирает, совершенно со мной не считаясь.

– Я работаю, Джози.

Я даже не утруждаюсь почистить фонарь. Фитиль горит, я перехожу к следующему, едва сдерживая закипающий внутри гнев, а Джози не отстает. Его грудь вздымается и опускается, он шумно дышит через нос.

– Что у вас с Гидеоном? – говорит он сквозь зубы.

Если бы я была на стремянке, то свалилась бы от такого вопроса.

– Ничего. Почему ты вообще спрашиваешь?

– Тогда скажи, что ты имеешь против него. – Джози вздергивает подбородок и встает в стойку, точно дерево перед лицом бури. – Тебе досадно, что он женится на Пру, а не на тебе?

– Что?! – Меня разбирает смех от нелепости этой идеи и непреклонности его тона.

На куртке Джози поблескивают капельки. В его ярких глазах пляшет пламя моего фонаря.

– Ты была в его мастерской во время Собрания. И потом еще, утром.

– Во время Собрания я зашла в его мастерскую только потому, что дверь была открыта, и я случайно увидела корзинку Молли. – Я знаю, он слышал, как я рассказывала об этом Генри. У меня внутри все сжимается. – А в то утро, когда Гидеон завел со мной разговор, я была на смене.

Меня мутит от выражения лица Джози. Этой смеси гнева и негодования. Мы с ним друг друга стоим.

– А потом еще, ночью?

У меня замирает сердце.

– Пардон?

– Четверо суток назад. Я выгуливал Руби и увидел, как вы выходите из его мастерской. Ты была не на смене и выглядела… – он пытается подобрать слово, и я вижу, как шевелится его кадык, словно он давится: – довольной.

Я могу только разинуть рот от отвращения. Я отворачиваюсь от него, гнев гонит меня прочь.

– Не уходи от меня. – Он хватает меня за запястье и дергает назад.

Я вскрикиваю от внезапной боли. У Джози округляются глаза. Я не успеваю пошевелиться, как он задирает рукав моей куртки. У меня на запястье два синяка. Длинные, как пальцы.

– Кто это тебя? – Его голос становится опасно тихим.

Я смотрю ему в глаза. Осознание делает их жестче, его ноздри раздуваются, губы поджимаются. Я ступаю по зыбкой почве. Джози – пушка, готовая взорваться. Малейшее неверное движение – и с ним все кончено.

– Пожалуйста, пусти.

Он отпускает, но не сводит с меня глаз. Джози говорил, что будет ждать меня, сколько мне нужно. Теперь я вижу, что это уже не так. Сейчас или никогда.

– Помнишь, Гидеон сказал, что у нас с ним есть история?

Я растираю запястье, разболевшееся после его хватки.

– Ты сказала, это не то, что я подумал.

– Ну да. Не совсем. Когда мне было шестнадцать, он пригласил меня в свою мастерскую во время ливня, чтобы я не промокла. – Я не хочу рассказывать ему больше. Я и сама не хочу к этому возвращаться. Ворошить такое – все равно что брести босиком по речному берегу, усеянному острыми камнями. Но мне нужно, чтобы он понял. Я обязана быть с ним честной. – У меня было трудное время… психически. У меня путались мысли, и я… я… поцеловала его.

В этом месте своей исповеди я опускаю глаза, чувствуя кислый привкус во рту, и жду. Как так получилось, что три простых слова – я поцеловала его – способны разрушить будущее? Собравшись с духом, я поднимаю взгляд из клубящегося тумана на лицо Джози. Он никак не реагирует; у меня такое чувство, что все его мышцы окаменели.

– А дальше он напал на меня. Швырнул о стену.

Мои теперешние болячки разгораются при воспоминании о том первом нападении, о боли уязвимости. О том, что мне сделали больно. Искры из глаз. Вырванные волосы. Саднящая рука.

Моя рука… Гидеон воткнул мне в руку что-то острое. Как и прошлой ночью. Я просто тогда не поняла, что это было – корень, растущий из этого чудища. Он пытался обратить меня, как и других. Однако ему это не удалось, прикосновение просто обожгло меня и вывело из состояния шока. Настолько, что я плюнула Гидеону в лицо. Если Молли и Сюзанна одеревенели от этого корня, как я смогла уцелеть? Что это значит? «Ты исключительна, Темперанс. У тебя огненная кровь. Огненный дух. У тебя и у Пруденс».

Меня отвлекает смех, доносящийся из тумана. Китобои ушли с причала и направляются к таверне. Джози все еще смотрит на меня. Сейчас не время пытаться что-то разгадать. Сейчас я должна рассказать ему как можно больше правды, но не настолько, чтобы подставить под удар.

– Я не хотела, чтобы Пру была с ним, из-за того, что случилось со мной. Я ее оберегала.

– Почему ты никому не рассказала? Почему мне не рассказала?

Его голос спокоен. Слишком спокоен. У меня в ушах звенят тревожные звоночки.

– Мне было стыдно, – голос у меня дрожит. – Я ведь поцеловала Гидеона, несмотря на нас с тобой. Я боялась, что будет, если ты узнаешь. Если кто-то узнает.

– Что взрослый мужчина обидел тебя?

Не в силах скрыть свою досаду, я качаю головой. Как можно быть настолько тупым?

– Люди поняли бы это иначе.

– Ты могла бы довериться мне.

Я прерывисто вздыхаю, отводя взгляд в сторону и глядя на следующий фонарь, ожидающий, когда его зажгут.

– Наверное.

Туман сгущается, и я переминаюсь с ноги на ногу, многозначительно оглядываясь на Джози. Сейчас неподходящее время для этого разговора, который я вообще не думала заводить с ним. Его проницательность и терпение – два качества, которыми я всегда восхищалась, – аукнулись мне. Я склоняю голову в сторону дороги, и он кивает, сводя с меня свой сверлящий взгляд. Мы вместе идем к следующему фонарю, но я знаю, что мне не уйти от его вопросов.

Стремянка тяжелая и громоздкая, руки у меня дрожат. Джози стоит совсем рядом, но между нами могла бы протекать река. К тому времени, как мы добираемся до фонаря перед верфью, слезы текут ручьем. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Дыши, Темп. Он ждет, пока я слезу, прежде чем снова заговорить.

– Ты не сказала мне, зачем ходила к нему намедни ночью.

– Это трудно объяснить…

Джози фыркает и отворачивается. Я хватаю его сзади за куртку, и он останавливается, ссутулившись.

– Пожалуйста, Джози. Я залезла в мастерскую, чтобы найти корзинку Молли.

Он раздраженно вздыхает, снимает кепку и проводит рукой по волосам. Похоже, ему требуется все его терпение, чтобы стоять здесь со мной. Снова надев кепку, он вскидывает брови.

– И что же?

– Я не нашла ее. – Я качаю головой и пожимаю плечами. – И Гидеон меня застукал. Он схватил меня за руку, чтобы выволочь наружу. Вот и все.

Это звучит правдоподобно, но я уже чувствую, как горит моя шея, как румянец заливает щеки. Только бы он мне поверил. Я не сомневаюсь в обещании Гидеона причинить вред тем, кто мне дорог, если я расскажу кому-нибудь о Сюзанне, Молли и остальных. Нечего и думать. И мне нечем подкрепить свои слова, так с чего бы Джози мне верить? Особенно после всей моей лжи. Поверит ли мне кто-нибудь, если я расскажу о том, что видела? Это звучит как выдумка. Я вытираю вспотевшие ладони о брюки.

– Значит, он проводил тебя домой, потому что очень заботился о твоей безопасности?

– Он обещал не сообщать о моем вторжении, если я дам согласие на его брак с Пруденс. – Эта гнусная ложь так легко слетает у меня с языка. – И я дала.

– Гидеон тебе угрожает. – Джози встряхивает головой, широко раскрыв глаза и недоверчиво приоткрыв рот. – Тебе надо сообщить об этом.

– Нет.

– Тогда я сообщу.

Он отворачивается, и мое сердце подскакивает к горлу.

– Ни в коем случае. – Я обхожу его и кладу руки ему на грудь. – Если ты меня хоть немного любишь, ты забудешь обо всем об этом. Как будет, так и будет. Умоляю тебя.

Его грудь вздымается под моими руками, сердце колотится сквозь куртку. Гнев в его глазах раскаляет воздух между нами. Я знаю, что он не причинит мне вреда, точно так же, как знаю, что огонь обжигает, но на краткий миг я вижу неподдельную ярость в человеке, который когда-то был таким выдержанным. Мне пора пересмотреть свое отношение. Потому что этого момента я давно боялась.

Джози может прямо сейчас бросить меня. Пойти домой. Жить дальше своей жизнью без меня, имея на это полное право. Именно этого я всегда и ожидала.

Я вцепляюсь в куртку у него на груди, коричневая ткань натягивается, и я прерывисто выдыхаю.

– Пожалуйста, Джози.

Твердость в его взгляде исчезает, и мое сердце подпрыгивает. Это момент нежности. Он тянется к моим рукам. Но затем хватает меня за запястья и отрывает от своей груди. С него довольно. Не успеваю я опомниться, как он уходит, оставляя легкий кедровый аромат. Потом исчезает и тот, и я застываю, не веря своим глазам, а на реке скрипит и стонет «Элизабет». Я остаюсь наедине с влажным туманом, дымом и масляными парами, не смея идти за Джози, потому что Уорблеру грозит опасность, а меня ждут не дождутся фонари.

Я бреду сквозь туман сама не своя. Когда я зажигаю фонарь возле мастерской, Гидеон прислоняется к дверному косяку и следит за мной. Он единственный свидетель того, как разбилось мое сердце, а я-то думала, оно уже давно разбито. Гниль неуклонно захватывает фундамент моей жизни.

Деревья перешептываются в тумане, а может, это сам туман? Точит мой разум, словно термиты. Я заканчиваю смену, не увидев призрака Па на фонаре, чему должна бы радоваться. Но это кажется чем-то несущественным, ведь настоящую боль причиняют живые. Я ложусь спать голодной и оставляю без внимания озабоченный взгляд Пру. Я лежу и чувствую в груди зияющую пустоту, которую не заполнит никто, кроме Джози. Однако я все окончательно испорчу, если стану донимать его. Если для нас еще не все потеряно, я должна ждать. Будет еще время все исправить. Надо надеяться.

– Темп? – Пру стоит в дверном проеме – стройный силуэт в ореоле света. – Ты в порядке?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Она медленно подходит, подбирает юбки и садится ко мне на кровать. Она сама любовь и забота, когда протягивает руку и вытирает слезу с моей щеки. Плотина внутри меня грозит прорваться.

– С Джози поссорились?

Я киваю.

– Хочешь поделиться?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поддаться ее нежности. Мне очень хочется открыться ей, но я должна взвешивать каждое слово, чтобы не навлечь ни на кого беду. Сколько пройдет времени, прежде чем очередная женщина попадет в лапы Гидеона? Сколько пройдет времени, прежде чем я допущу промашку и погублю еще кого-нибудь? Сколько еще я буду смотреть, как он проникает в мою семью и разрушает все и вся, что мне дорого?

Я качаю головой, потому что, как бы сильно мне ни хотелось довериться Пру, открыться и поделиться своими страхами о любимом, я не могу. Потому что здесь замешан Гидеон, без которого Пру себя уже не мыслит. Я всегда считала, что мы как сестры можем доверять друг другу. Что между нами не встанет никто и ничто. Да только Пру не станет слушать мои обвинения в его адрес. Она либо не поймет, либо просто уйдет от такого разговора.

В спальне темно, и я не вижу выражения ее лица. Но искренность и уязвимость в ее позе, желание душевной близости и нежелание лезть в душу, разбивают мне сердце.

– Нет, – говорю я хрипло.

Ее плечики никнут, но она все равно нежно сжимает мне руку, прежде чем выйти из комнаты. Она лучшая из всех нас, Бирнов. Никто ее не достоин.

Когда дверь за ней закрывается, комната погружается в темноту. Когда нет света, нет и теней, нет очертаний предметов. Кромешная тьма. Так ли ощущают себя Молли и Сюзанна? Мириам? И другие бессчетные сирены на носах кораблей? Лежа в темноте, я поддаюсь дурным мыслям и представляю, как меня хоронят заживо и черви медленно пожирают меня. Я в ловушке, из которой не так-то легко выбраться, и мне трудно дышать.

Я сбрасываю с себя одеяло и трясущимися руками тянусь к прикроватному столику. Я зажигаю фонарь. Язычок пламени разгоняет темноту. От стекла исходит тепло, напоминая о том, что я дома. У себя в комнате. Пру тихонько напевает за стеной. Хоть что-то еще в моей власти, пусть даже на самом примитивном уровне. Я та, кто приносит свет во тьму. Разгоняя туман и его злые чары, я указываю людям путь. Свет, огонь – это сила. Если Гидеон в самом деле какой-то древесный демон, то он должен бояться огня.

Мне надо действовать – ничего другого мне не остается. Гидеон ясно дал это понять сегодня утром, когда из реки доставали тело Бенджамина. Я не желаю так жить, боясь любого шага из-за страха мести. Не желаю давать власть над собой этому злодею, чтобы он запугивал меня, принуждал к чему-то. Я сильная и способная. Я заслужила право быть фонарщицей. Это моя жизнь. Уорблер – мой дом. Разве могу я допустить, чтобы другие женщины страдали, когда я могу что-то с этим поделать? Даже если для этого надо самой стать чудовищем. Как-никак я дочь своего отца.

В четверть третьего, когда Пру уже крепко спит, я одеваюсь как можно тише. Выходя на улицу со спичками в кармане, я вспоминаю Сюзанну, распростертую на столе, в деревянном плену. Вспоминаю боль от хватки Гидеона, как вылез корень из его руки, как затянулась его рана. Демон, обладающий силой дерева. Что ж, у меня тоже есть сила. Я вздергиваю подбородок, спускаюсь по дорожке и начинаю пробираться к ратуше, чтобы взять свою запасную канистру с ворванью.

С каждым шагом туман окутывает меня все сильнее, словно пытаясь отвадить от задуманного. Мне нет до него дела. Поступь моя тверда.