Следующие два дня я умудряюсь избегать любых внешних контактов, не считая обслуживания фонарей в лишенном смысла сопровождении Генри или Мэтью.

Каждую минуту каждого дня я чувствую себя так, словно бреду по дну реки. В моих движениях тяжесть, всепроникающий холод. Когда я не работаю, я сижу в нашей с Пру спальне. Выхожу, только чтобы заварить чай из ивовой коры, помогающий от синяков, оставшихся у меня после стычки с Гидеоном, и возвращаюсь с чашкой в спальню. По косым взглядам Пру я вижу, что она думает, будто я дуюсь на нее за критику, которую услышала в ответ на обвинения в адрес Гидеона накануне вечером.

Весь день я лежу на застеленной кровати, разглядывая прожилки и трещинки на ближайшей стене, и пытаюсь найти способ пролить свет на ужас, творящийся в Уорблере. Как-то помочь Сюзанне. Пытаюсь постичь, кто же такой Гидеон. Если не считать детского легковерия и игры воображения, я никогда всерьез не относилась к преданиям Па, уорблерским суевериям или существованию ангелов и демонов. Возможно, что зря. Кем бы ни был Гидеон, он не человек. Не совсем. Рыбаки и китобои будут рады узнать, что их ряды пополнились новой верующей во всякую чертовщину.

Теперь, когда нет никаких сомнений в виновности Гидеона, я должна найти способ убедить остальных. Все винят Леонарда. Но я так не считаю. Раз его нигде не видно, остается лишь предположить, что он покинул свою вахту и исчез в тумане, чтобы найти себе место на суше, по примеру других китобоев. О том, чтобы проникнуть в мастерскую Гидеона в ближайшее время, нечего и думать. Он теперь, несомненно, все запирает. К Сюзанне мне не подобраться, а без нее мне нечем подтвердить свои слова. Более того, как сказал Гидеон, сейчас там только деревянная фигура. Ничего подозрительного.

На третий день раздается слабый стук во входную дверь. Звук разносится по дому зловещим предзнаменованием, нарушая мою тишину. Кто-то проходит через кухню в переднюю. Я слышу голос Пру. Но не голос визитера. В следующий момент Пру издает ликующий возглас, отчетливо слышимый сквозь стену.

Гидеон наконец-то пришел. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и затыкаю уши. После стычки в мастерской я просто не в силах выносить его. После того, что я увидела. Что я узнала. Я так сильно зажимаю уши, что болит пораненная рука, но я готова терпеть боль, лишь бы не слышать восторга в голосе Пру. Одно то, что Гидеон у меня дома, лишает меня покоя, для этого необязательно даже видеть его или разговаривать с ним. Не могу представить, каково это, быть прикованной к столу в его мастерской, вынужденной выносить его присутствие. Деревяшкой, застывшей в одной позе. Слышит ли его Сюзанна? Видит?

Видела ли Молли, как все танцевали на Собрании, из своей деревянной темницы на носу китобойного судна? Или она видела только черноту, грезя о том, что должно было ждать ее, о кружевах и лентах, атрибутах танца, которому суждено было стать для нее последним. Внезапно тихая темнота под моими веками становится мне ненавистна. Я сажусь. Мои глаза наполняются слезами, и я открываю их от жгучего света, льющегося из окна. Я ничем не могу помочь Молли. Ее давно нет в живых. Можно ли еще помочь Сюзанне?

Я опускаю взгляд на свои ладони. На повязке, на месте раны, красное пятнышко.

– Темп? – зовет меня Пру неуверенно. Она проходит по комнате пружинистой походкой и открывает дверь спальни.

Я оглядываюсь через плечо, собираясь с духом. Пру вздыхает:

– Он ушел.

Облегчение будет недолгим, но я должна довольствоваться малым.

– Я только хотела поблагодарить тебя. – В ее голосе слышится непривычная интонация. – Что бы там ни творилось с тобой, я ценю твое участие.

Я прикусываю язык. Гидеон рассказал ей о записке. Теперь я не могу запретить их союз, но и радость разыгрывать не могу. Только не перед ней. Он ясно дал понять, что, если я не сделаю, как он говорит, он заберет наш дом и отыграется на моей семье. Лучше я сейчас просто промолчу.

Проблеск боли в глазах Пру в ответ на мое молчание задевает меня, но я это вынесу.

– Когда мы с мамой уйдем, – ее голос дрожит, – ты сможешь начать жизнь с Джози, как того заслуживаешь.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, Пру. – Я качаю головой, жалея, что мой голос звучит так устало. Все это мелочи по сравнению с настоящей проблемой. Ведь дело не в самом замужестве.

– Чего же ты хочешь? – Пру обхватывает себя руками, и я вижу, каких усилий ей стоит сохранять спокойствие. Мы так отдалились друг от друга, и я могу винить в этом только себя. Ее вопрос справедлив. Гораздо проницательней, чем я ожидала.

Но что мне ей сказать? Я хочу, чтобы в мире настал порядок, а Гидеон ушел. Чтобы мы снова смеялись вместе. Я хочу быть с Джози, не беспокоясь о том, чтобы Пру была счастлива и в безопасности. Я хочу рассчитывать на других. И больше того, хотела бы никогда не знать, что Па помогал Гидеону убивать людей.

Потому что именно это он и делал. Пусть сам он не касался этих девушек и не хотел им зла. Но с его попустительства они оказались заперты в деревянных темницах над океаном. Их жизни кончены. Молли, Сюзанна, Мириам и другие, пропавшие, когда Па был фонарщиком, – они все равно что мертвы. Па покрывал Гидеона много лет, ни разу не воспротивившись и никого не выручив. А сколько Гидеон промышлял этим до него, в те времена, когда фонари обслуживали только добровольцы? Теперь Гидеон рассчитывает, что я буду помалкивать, как Па.

Пру приподнимает брови, и в ее голубых глазах появляется мягкая серьезность. Я беру ее за руки и сжимаю их.

– Я хочу, чтобы мы, вся наша семья, были в порядке.

Мы сидим молча какое-то время, и это уже хорошо.

– А чего хочешь ты, Пру? – спрашиваю я наконец.

Ее глаза загораются.

– Я хочу замуж за Гидеона.

Я отвожу от нее взгляд и смотрю на свои руки, держащие ее, на повязку, скрывающую рану, которую мне нанес Гидеон.

– Ты не одна, Темп. Ты могла бы довериться мне, – тихо говорит она. – Я хочу, чтобы ты могла доверять мне.

Как бы я сама этого хотела. Но я так долго лгала, что теперь она ни за что не поверит мне. Я не могу винить ее за это.

Когда она уходит, я ложусь обратно, чувствуя себя такой же беспомощной. Я не могу вот так потерять Пру. Наша семья сможет выжить, только если Гидеон больше не будет представлять угрозы. Как вообще назвать того, кто творит такое? Возможно, это прояснил бы разговор с нашим священником. У него может быть какое-то объяснение относительно Гидеона. С другой стороны, он может упечь меня в сумасшедший дом. Нельзя недооценивать угрозу Гидеона. Он довел Па до самоубийства. Если я начну распространяться о злых силах и черной магии, другие, без сомнения, решат, что я сбрендила и нуждаюсь в помощи.

Надо что-то придумать, пока не пострадало больше девушек. Нужно доказательство. Настолько веское, чтобы его невозможно было опровергнуть. Я признаю, что какой-то своей частью тоже хочу доказательств. Хочу знать наверняка, что в этом замешан Па. Что Гидеон сказал это не просто для того, чтобы задеть меня. Он, очевидно, знает, где мое слабое место.

Беспомощность изматывает. И одиночество. В уме всплывают слова Пру, опровергая мои доводы, призванные защитить меня. Я хочу довериться ей, но разве сможет она понять меня? Она соткана из солнечного света и улыбок, она разгоняет любые мрачные мысли, находя во всем светлую сторону. Она бы никогда мне не поверила. И пусть всем уорблерцам она может внушать оптимизм и бодрость духа одним своим появлением, но она моя сестра. Сестра может быть твоей лучшей защитницей или худшей занозой.

В конце концов я забываюсь сном. Но вместо сладкого забвения, которого я жажду, как маминых объятий, я снова оказываюсь на речном берегу в моем кошмаре. Темнота рассеивается, и кожу мне согревают багряные отсветы. Вскоре мне становится горячо. Под ножками моего стула шуршат песок и галька. Я не могу пошевелиться, только поднимаю взгляд на огонь, заволакивающий реку.

Языки пламени расступаются, и из темноты выныривает корабль. «Мириам». Он подходит все ближе и ближе, пламя лижет его борта, поглощая по мере приближения. Когда он подходит достаточно близко, я вижу, как моргает носовая фигура, и из горла у меня вырывается крик, изнутри пожирающий меня вместе с осознанием, раздувающим ужас этого кошмара, который вовсе не кошмар. Потому что это правда.

«Мириам» назвали в честь женщины, пропавшей десять лет назад, когда фонарщиком был Па. Она славилась красивой вышивкой на всех ее платьях, и все девушки завидовали ее умению обращаться с иглой. Многие утверждали, что она уехала по собственному желанию, ведь с таким талантом она наверняка сделала бы себе имя в большом городе. Но ее семья была с этим не согласна, твердо уверенная, что Мириам никогда бы не ушла от них, не сказав ни слова.

Однако, прождав напрасно год, ее семья уехала. То ли для того, чтобы проверить наименее оскорбительную версию, то ли потому, что ее родители не могли больше жить там, где пропала их дочь. Впервые я просыпаюсь без нависающей надо мной Пру, столько раз спасавшей меня от кошмаров. Разумеется! Я не могу добраться до Сюзанны, но «Мириам» ждет на реке. На виду у всех. Вот оно, доказательство злодейства Гидеона.

* * *

Река пахнет влажной землей, деревом и рыболовным мускусом. Туман лежит плотным серым слоем, неподвижный и стойкий. Даже мои фонари не могут пробиться сквозь застывшие массы, лишь угадываясь где-то вдалеке. Этакие ракушки в мутных водах.

Час уже поздний, и в таверне стихло всякое веселье. Обычно это меня успокаивает, поскольку избавляет от общения с пьяными китобоями. Но сейчас тишина напоминает мне, что я совершенно одна. Я останавливаюсь у причала, где пришвартована «Мириам», и только слабый свет единственного бортового фонаря намекает на ее присутствие.

Я легонько ступаю по причалу, чтобы никакой звук, разносящийся по воде, не насторожил вахтенных. Меня тянет остановиться, вернуться домой. У меня нет сомнений в том, что я видела в мастерской Гидеона. Темную магию, позволившую ему заманить в ловушку Сюзанну. Но мне нужно подтверждение, что это нечто большее, что это происходит с давних пор. Гидеон говорит, в этом был замешан Па. Мне нужны веские доказательства.

В конце причала – трап, ведущий на корабль. Пройти по нему можно только полагаясь на веру, ноги тонут в облаке мучнистого тумана. Я тянусь вперед, стараясь не слишком наклоняться, и вздыхаю с облегчением, когда моя рука касается леера[13]. Над водой дерево отсыревает и покрывается ледяной коркой. Слышен плеск воды о прибрежные камни и причал. Когда я добираюсь до корабля, мои перчатки насквозь промокают. На шканцах[14] висит небольшой фонарь, дающий достаточно света, чтобы оценить обстановку.

Пытаюсь представить, каково это – жить здесь шесть месяцев или больше, работая на просторах океана, когда земли не видно. Только плеск волн, брызги соленой воды, строгий режим изо дня в день, одна и та же еда. Если бы не внезапный азарт погони, жизнь на китобойном судне была бы однообразной и скучной. Нужно постоянно следить, не покажется ли кит на горизонте. И молиться о хорошей погоде, удаче и благополучном возвращении.

Хотя я почти уверена, что никого не встречу, я не мешкаю за размышлениями. Я пробираюсь через ящики и бочки, огибаю такелаж, прохожу мимо китобойных лодок и гигантского крюка и добираюсь до носа корабля, откуда бросаю взгляд на Уорблер. Порт похож на деревню-призрак. Неверные огоньки фонарей словно размытые звезды в туманной галактике. Огни таверны подобны маленьким недостижимым миркам. Или разверстым могилам. В сыром воздухе витает запах плесени, окутывающий мои мысли тьмой.

Быстро оглядевшись, я снимаю перчатки и забираюсь на леер. Перекидываю одну ногу, подтягиваю другую. Воздух над водой становится прохладнее, и я не знаю, дрожу от холода или от страха. На секунду я представляю, как соскальзываю, лечу сквозь туман и слышу оглушительный всплеск, разносящийся над причалом. Лучше об этом не думать. Я встряхиваюсь и перестраиваюсь, убеждаясь, что твердо стою на ногах.

В кармане куртки я сжимаю стамеску, украденную из мастерской Гидеона. Лежит в ладони как влитая. Я убираю ее и пытаюсь не обращать внимания на боль, которая зарождается в бедрах. Сейчас или никогда. Я наклоняюсь, борясь с силой тяжести, правая нога горит от нового веса. Вытягиваюсь, шаря в тумане левой рукой. Пальцы нащупывают изгиб деревянного носа, мягкую выпуклость глаз, завитки волос. Мириам.

Жгучий огонь растекается по мышцам бедра. Пытаюсь сдвинуться чуть левее, чтобы сместить давление. Правая лодыжка соскальзывает. Я задыхаюсь и опускаюсь на несколько дюймов. Тошнота подкатывает к горлу. Все тело напрягается, руки хватают Мириам за лицо.

Скольжение прекращается. Каждый мускул в моем теле напряжен, я слишком напугана, чтобы расслабиться. Кровь приливает к голове, давление нарастает, и возникает ощущение, что вместо головы у меня пушечное ядро. Если я буду возиться, мое тело не выдержит, и я наверняка рухну навстречу ледяной смерти.

Мало-помалу я ослабляю хватку на носовой фигуре. На Мириам. Остальная часть моего тела остается неподвижной. Я медленно перекладываю стамеску в правую руку. Еще раз ощупываю левой ее лицо, чтобы понять, куда целиться. Пока у меня не сдали нервы, я взмахиваю рукой и всаживаю стамеску Мириам в голову. Звук отскакивает от дерева и отражается от реки, слишком громкий.

Я задерживаю дыхание, прислушиваясь, пульс стучит в висках. Снова всаживаю стамеску. Еще и еще, пока не слышу легкий хруст. Не выпуская стамеску, я протягиваю палец, нащупывая скол в дереве. Вот он, над самым ее ухом. Канавка маленькая, возможно, с половину моего ногтя. Это все, на что я способна. Мои ноги совершенно онемели. Свободной рукой я тянусь вверх и хватаюсь за леер. Я подтягиваюсь и перекидываю через ограждение свою онемевшую ногу и все тело. Ноги почти подкашиваются, когда я снова встаю на палубу. Чувствую, как по мышцам снова бегут токи, неприятное покалывание прокатывается по ногам. Убрав стамеску в карман, я цепляюсь за леер, чтобы не упасть, и ковыляю обратно к фонарю на шканцах. Даже слабый свет лучше, чем ничего.

Что-то влажное на пальце. Не пот и не вода. Что-то темное и блестящее. Мне открывается мрачная реальность. Кровь. Я зажимаю рот рукой, закрыв глаза. Мои прежние понятия о реальности и правде выливаются из меня, как из опрокинутой бочки, оставляя мучительную пустоту. Вот она, реальность. Реальнее некуда. На носу корабля висит женщина. Она носовая фигура. И это не фигура речи.

Мириам провисела там десять лет, и я только что всадила стамеску ей в голову. На мне ее кровь. Я вытираю ее о борт корабля. Кровь впитывается во влажное дерево. В глубине души я знала, с чем имею дело. Гидеон и вправду совершил нечто чудовищное, и его угрозы не были пустыми. То, что Мириам исчезла в смену Па, не случайность. Я до последнего надеялась, что ошибаюсь.

Должен быть какой-то способ спасти этих женщин. Если есть какая-то магия или способ обращать их в дерево, наверняка можно извлечь их обратно. Кровь означает, что она все еще жива. Но человек ли она еще? Захочет ли она вернуться после всего, через что прошла? С трудом верится, что я думаю об этом. Это не сон.

Я возвращаюсь на причал под гнетом беспокойства. Мое внимание привлекает небольшой всплеск, возможно, рыба ищет пищу. Сложно сказать при таком освещении.

– Чего ходишь-бродишь?

Я чуть из кожи не выпрыгиваю, прежде чем узнаю голос. Заплетающийся язык.

– Бенджамин! Как ты меня напугал!

Он хихикает, покачиваясь на месте:

– Ду́хов тут не водится. А духи́ я бы выпил.

Он уже не внушает мне страха, поскольку я знаю, что он никак не связан с исчезновением Молли. Я почти чувствую вину за то, что подозревала его, но затем вижу, как он глазеет на мою грудь. Я скрещиваю руки и прочищаю горло. Не уверена, сколько Бенджамину лет, но, судя по глубоким морщинам на лице, дряблой коже и редким волосам, держу пари, что живет он давно. Достаточно, чтобы знать, что к чему.

– Кстати о духах: ты не слышал никаких историй о древесных духах?

– Древесных духах? – чуть не кричит он.

Я делаю ему знак говорить потише. Не хотелось бы привлечь внимание вахтенных.

– Чтобы людей обращали в дерево. Или, мало ли, заточали в нем?

В слабом свете не разглядеть выражения его лица, но он отворачивается и смотрит в сторону Мириам. При всем его пьянстве наблюдательности Бенджамину не занимать. Я так и вижу, как у него в голове крутятся шестеренки.

Он подходит ко мне на нетвердых ногах и говорит шепотом, который покажется шепотом только пьяному, дыша мне в лицо горячим пивным перегаром.

– Ты в смысле, там кто-то внутри?

Я отшатываюсь от него. Ужасная была идея.

– Нет, что ты. Глупость какая. Просто в таком тумане мне приходят на ум истории о привидениях. Знаешь, как это бывает.

Меньше всего мне нужно привлекать внимание к Мириам. По всей вероятности, люди увидят в ней не женщину, захваченную корабельным резчиком, а проклятую штуковину, которую нужно уничтожить. Руки и сердца большинства наших жителей во власти суеверий, и я не могу быть уверена, что они не причинят ей вреда, прежде чем я смогу подкрепить свои заявления новыми доказательствами.

После случая с корзинкой я сомневаюсь, что смогу убедить Генри снова наведаться в мастерскую Гидеона и осмотреть Сюзанну. Однако, если для начала показать ему Мириам, это может переубедить его. Но возьмется ли он за дело сразу, если я прямо сейчас обвиню Гидеона? Генри и так с подозрением относится к моим мотивам после того, что сказал Гидеон. Сейчас главное – угадать момент. Очевидно, мне нужно как следует это обдумать.

Бенджамин молчит дольше, чем мне хотелось бы. Наконец, он чешет в затылке и икает. В тумане раздаются шаги, возникает неясный свет. Корабельные часовые. Я показываю на них Бенджамину и машу ему рукой. Он кивает, когда я ускользаю в другую сторону. Часовые не удивятся, обнаружив его там. Бенджамин похож на морскую птицу. Пока он ничего не взял, его не замечают. Я только надеюсь, что он будет держать рот на замке, а если нет, что ж, бред пьяного особого вреда не принесет.

Только вернувшись домой, я вспоминаю, что как раз Бенджамин со своими бреднями и навлек на меня неприятности. Я переступаю порог и вижу на каминной полке портрет Па. Я чувствую его повсюду. Его призрак проходит по комнате и снимает свое пальто с вешалки на стене рядом со мной. Он читает мне «Уорблерскую газету», сидя за кухонным столом. Он танцует с мамой перед камином. В прихожей чувствуется легкий запах ворвани и дыма, как будто он только что вышел. Его хриплый смех доносится из сада, его грубый говор – из спальни, и все это время я слышу нестихающий посвист – отчаянный крик Сюзанны о помощи.

Торопливыми шагами я подхожу к камину, беру с полки портрет и бросаю на тлеющие угли. Через мгновение холст вспыхивает. Возможно, Гидеон угрожал ему жизнью нашей семьи, чтобы заставить Па держать язык за зубами, как он поступил со мной. Чтобы убедиться, что он погасит свет, когда попросит Гидеон. Но как мог Па даже не попытаться остановить Гидеона? А потом пойти и покончить с собой из-за чувства вины, оставив нас на произвол Гидеона после всего этого? Мои глаза наполняются слезами, огонь передо мной плывет. Голодные языки пламени лижут пустую рамку, портрета как не бывало. Только тогда я утыкаюсь ртом себе в локоть и рыдаю.