Я кричу. Отшатываюсь назад, роняя свечку. Она падает на пол. Снова темно. Я резко оборачиваюсь, у меня перехватывает дыхание. Ударяюсь голенью о табурет, и вещи с грохотом сыплются на пол. Я спотыкаюсь, теряю равновесие, падаю на колени. Шарю кругом и нащупываю рукоятку стамески. Хватаю ее и ползу, пока не добираюсь до угла, где сворачиваюсь калачиком, прижавшись лбом к полу, обхватив руками голову.

Глаза смотрят на меня. Отовсюду. Шепот. Фигура на столе приподнимается, я просто знаю это. Сползает со стола, дерево скрипит при каждом шаге, язык щелкает за деревянными челюстями. Подходит ближе. Мои вздохи эхом отдаются от пола, достаточно громко, чтобы выдать меня. Я жду, когда горячая, крепкая хватка сомкнется на моей шее. Когда фигура поднимет меня в воздух. Развернет и уставится на меня немигающим взглядом. Но ничего такого.

Я считаю до трех и оглядываюсь через плечо. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но сквозь слабый свет за окнами видно, что надо мной никто не стоит. Фигура неподвижно лежит на столе. Я встаю с колотящимся сердцем, все еще сжимая в руке стамеску. Прохожу по центру комнаты, не решаясь поворачиваться спиной к ужасу, распростертому на столе.

Тихий посвист прорезает тишину, словно кто-то дышит мне в затылок, выжидая. Это дурной сон. Кошмар. Наяву такое невозможно. Должно быть, здесь властвуют какие-то злые силы. Я никогда не находила утешения в молитве, но, если Бог действительно есть, значит, должно быть и зло. А что еще это может быть? Что ему надо? Что надо ей?

Я резко вдыхаю. Слабая догадка возникает, словно снег на воде, и тут же тает в реке страха. Это невозможно. Этого не может быть. Я делаю шаг вперед, не сводя глаз с лица фигуры на столе. Я вспоминаю знакомый облик. Вздернутый носик и большие глаза. Тонкие черты. Я не решаюсь снова прикоснуться к фигуре, не могу заставить себя. Вместо этого я убираю стамеску в карман и обхватываю себя руками. Когда я наклоняюсь над столом, меня окутывает ванильный аромат белого дуба. Я прерывисто выдыхаю.

– Сюзанна?

Тон посвиста меняется, в нем слышится нотка отчаяния. У меня сжимается грудь. Отчаянное неверие обвивается вокруг моей шеи, перехватывая дыхание. Как такое возможно? Я не понимаю. Деревянное лицо Сюзанны медленно проступает из темноты, словно откликаясь на мое внезапное озарение. Или на свет, льющийся из окна.

Я стряхиваю с себя оцепенение, паника сотрясает мне грудь, пульс отдается в ушах. Я забираюсь на шатающийся стол. Ножки бухают об пол так громко, что я вздрагиваю. Дверь в другом конце помещения распахивается, освещая мастерскую. Я бросаюсь к окну, в спешке разбрасывая инструменты. Пол скрипит под тяжелыми шагами, набирающими скорость. Я высовываю одну ногу из окна, держась руками за раму. Я почти справилась.

Моя куртка натягивается. Меня дергают назад, и на миг я зависаю в воздухе, прежде чем грохнуться спиной об пол. Белая вспышка. Из меня вышибло дух. Я тону над землей. Хватаю ртом воздух, как рыба, пойманная в сети и вытащенная на берег. Я умру здесь. Щелчок закрывающейся двери. И окна. Напряжение отпускает меня. Воздух. Я делаю огромный вдох. Кашляю и встаю на четвереньки. Дыши, Темп. Дыши. Слезы текут по щекам. Сделав несколько жадных вдохов, я смахиваю их. Держась за стол, я поднимаюсь, пошатываясь от слабости.

Гидеон стоит между мной и входной дверью, рядом с ним, на краю стола, – масляная лампа. Половина его лица на свету, другая – в тени, но его лихую улыбку под прикрытыми веками ни с чем не спутаешь.

– Что… – заикаюсь я, не в силах отдышаться. Я хватаюсь за стол одной рукой, а другую сую в карман. Твердая ручка стамески помогает мне сохранить самообладание, когда я слышу отчаянный посвист Сюзанны. Я сглатываю и говорю: – Что ты с ней сделал?

Гидеон не двигается. Словно вовсе меня не слышал. Ни возражения. Ни возмущения. Ни разъяснения. Кто угодно нашел бы что сказать для отговорки. Но не Гидеон. Нет. Я имею дело не с кем угодно, и он не собирается мне отвечать. Во всяком случае, на этот вопрос.

– Как? – Я бросаю взгляд на деревянную фигуру, на Сюзанну, и снова смотрю на него. – Кто ты такой?

Гидеон заправляет прядь волос за ухо, уголки его губ опускаются.

– Ты знаешь, кто я, Темперанс.

– Корабельный резчик. Но это… – Я указываю дрожащей рукой на Сюзанну. – Это что-то другое. Что-то злое.

Его тихий смех окутывает меня, как пчелиный рой.

– Ты слишком молода, твоя жизнь слишком коротка, чтобы по-настоящему познать зло.

Он делает шаг вперед, оттесняя меня вглубь мастерской, и мне приходится отступать. Я киваю в сторону Сюзанны, стараясь не сводить с него взгляда, кем бы он ни был.

– Что это, по-твоему?

– Поддержание баланса между Уорблером и его населением.

– Мучая и убивая молодую женщину?

– Мучая и убивая? Нет. Я просто распознал и обезвредил достойную противницу. По правде говоря, это комплимент. – Он протягивает руку к Сюзанне, касаясь изогнутых деревянных ног. Его пальцы скользят по ее телу, пока он приближается ко мне. От нежности в его прикосновении мне становится дурно. Он поднимает на меня взгляд. – Она проживет очень долго. Я забочусь, чтобы они всегда жили долго.

Они? Другие так называемые противницы? Но кто способен на такое?.. Вчера я видела другое реалистичное лицо. На захожем китобойном судне появилась новая фигура. Сирена, губы которой были приоткрыты, как будто она пела. Или кричала. Молли. От этой догадки мои глаза округляются, и я снова смотрю на Гидеона. Крошечная надежда на то, что Молли найдут, угасает. Точно бабочка, сраженная зимней стужей. Глядя на деревянное лицо Сюзанны, я оплакиваю потерю своей наивности, за которую так отчаянно цеплялась.

Корабельный резчик, который вырезает потрясающих сирен, приносящих удачу. Считается, что каждая из них – душа корабля, ведущая его в плавание и оберегающая пассажиров. Суеверие моряков. Реальность Гидеона. Он обращает живых женщин в дерево. Стол скрипит, когда резчик опирается на него, и на его лице снова возникает улыбка, пока я пытаюсь разобраться в происходящем. У меня нет лучшего объяснения, нет средств опровергнуть его. Логически или еще как-то. Он считает женщин достойными противницами и должен поддерживать баланс между Уорблером и его населением.

Женщины могут давать людям жизнь. Эту силу признают и ценят даже самые отъявленные женоненавистники. Без женщин не будет сыновей. Не будет дочерей. Конечно, и мужчины играют свою роль. Но они не вынашивают эту жизнь в своих животах. Гидеон в этой силе видит угрозу. Но кто такой Гидеон? И что такое Уорблер, если не люди, его населяющие?

Гидеон делает шаг ко мне, свет лампы остается у него за спиной. Тени скрывают его лицо, и в голове у меня звучит голос Па. Держись подальше от Гидеона. Держись подальше от Гидеона. Держись подальше от Гидеона.

ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ГИДЕОНА.

Резчик хватает меня за запястье и сжимает своими длинными пальцами. Я слишком ошеломлена, чтобы пошевелиться, чтобы что-то сделать. Все повторяется как два года назад, только на этот раз я знаю, что мне грозит реальная опасность. Это никак не связано с неопытностью, тревожностью или сковывающим страхом. Это вопрос жизни и смерти.

Что-то острое впивается мне в ладонь. Та же боль, что и той ночью. Я смотрю вниз и не сразу понимаю, что вижу. Что-то темное пронзает мне кожу, а вокруг сочится кровь. Я пытаюсь отдернуть руку, но Гидеон держит меня как клещами. Из-под его запястья высовывается темный отросток. Я исторгаю крик, едва понимаю, что это такое. Гидеон зажимает мне рот свободной рукой, обдавая запахом живицы и пота и прижимая спиной к столу. Я в ужасе смотрю, как из руки Гидеона вырастает корень, словно осколок кости, и погружается в мою плоть.

Это жжется как огонь, и я вскрикиваю в ладонь Гидеону. На его лице появляется решимость, граничащая с одержимостью. Словно происходящее требует от него огромных усилий. Я снова тщетно пытаюсь высвободиться. Но у меня есть стамеска.

Гидеон не сводит глаз с моей руки и соединяющего нас корня, не мигая, угрюмо. С его виска стекает капелька пота. Он сдавленно шипит от напряжения, и этот звук каким-то образом пробуждает меня. Одним быстрым движением я достаю из кармана стамеску и с хрустом вонзаю ее Гидеону в бок. Он кряхтит, морщась, и хватается за рану, отпуская меня. Я размахиваю стамеской перед собой. С моей обожженной ладони капает кровь.

– Я так и знал, – сквозь звон у меня в ушах прорывается тихий смешок Гидеона.

Он тяжело дышит, почти задыхается, задирая льняную рубашку и открывая бледный живот и узкие бедра. По его боку стекает струйка крови. Он прижимает рану, обхватив указательным и большим пальцами. Надавливает с резким вдохом. Я вижу, как кожа затягивается. Нет, не затягивается. Срастается. Зарастает. Вот я вижу рану, открывающую красные мышцы и связки, а вот она исчезает. Никаких признаков повреждения, кроме нежно-розовой отметины и струйки крови, которую Гидеон вытирает тряпкой. Он заправляет рубашку обратно в брюки, все еще тяжело дыша. Мгновение он потирает запястье, хмуря брови. Корень исчез, втянулся обратно в плоть.

Какая бы мысль ни промелькнула у него в голове, он, похоже, прячет ее подальше, выпрямляясь. В глазах у него нет гнева, которого я ожидала, когда он внимательно изучает меня, как деревяшку для очередного своего заказа.

– Ты исключительна, Темперанс. У тебя огненная кровь. Огненный дух. У тебя и у Пруденс. – По его телу пробегает дрожь, и он невнятно добавляет: – Я должен овладеть им.

Я совершенно ошарашена, как кролик, застывший перед лисой. Гидеон идет путем, который мне заказан, и говорит на неведомом мне языке. Но кем бы и чем бы Гидеон ни был, он опасен. Он мерзкий. Злобный. Я высоко поднимаю стамеску.

– Я ухожу. Можешь оставаться тут или бежать. Но я приведу Генри и остальных.

– И что ты им скажешь? – Он склоняет голову к фигуре на столе. – Что эта деревяшка – Сюзанна? Что с Молли я сделал то же? Ты сознаешь, до чего фантастично это звучит? Неправдоподобно. Все, что они увидят, – это молодую женщину, которая помешалась и заявилась среди ночи к сестриному суженому. А когда он отверг ее, она выдумала вздорную историю, спасая свою гордость и репутацию.

Я качаю головой, не желая признавать его правоту.

– Они увидят то же, что и я.

– Нет. К тому времени, как ты кого-нибудь приведешь, от Сюзанны уже ничего не останется. Да что там, – он наклоняется к ней, прищурившись. Мне хочется оттолкнуть его, но меня сдерживает страх, – она уже готова.

Он отступает на несколько шагов и поводит рукой в ее сторону, так церемонно, как будто открыл дверь передо мной и ждет, чтобы я вошла. Я осторожно подхожу к столу и опускаю взгляд. Щель между зубами Сюзанны пропала, как и не бывало. Передо мной лежит всего-навсего носовая фигура. Меня переполняет негодование. Я перехватываю стамеску и делаю шаг к Гидеону.

Он хмурится:

– В твоих же интересах, Темперанс, не действовать сгоряча.

Вот, опять. Мне не стоит действовать сгоряча. Мастерская маленькая, и все носовые фигуры теснятся в ней, как акулы вокруг наживки. Окружают ли меня и другие жертвы Гидеона? Приближалась ли я к ним, сама того не ведая, каждый раз, как зажигала фонарь перед входом? Однако, как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, что это не так. У Гидеона одни лишь сирены особенные. Они и стоят дороже. Если бы он похищал по девушке каждый раз, как создавал носовую фигуру, то никого бы уже не осталось. Конечно, его бы давно разоблачили.

Словно прочтя мои мысли, Гидеон качает головой, глядя на меня.

– Подожди немного, и все эти разговоры о пропавших девицах сойдут на нет. Так всегда бывает.

– Как ты их заманиваешь?

Я не могу поверить, что так много молодых женщин пали жертвами этого изверга, и все осталось шито-крыто. В голове не укладывается.

– Они так уступчивы. Выкажи им толику доброты, толику интереса, и они будут рады доставить тебе удовольствие. Они редко отказывают, даже если и хотели бы. – Он бросает взгляд на Сюзанну и улыбается. У меня внутри все переворачивается, и он снова поднимает на меня взгляд. На его лице возникает игривая улыбка. – Но ты смогла.

Воспоминание вспыхивает во мне, как лесной пожар, будоража чувства. Одиночество и тоску, вину и страх. Стыд. Мной воспользовались. Как и всеми нами. Но я все равно не понимаю, как он их сюда заманивал. До Пру и моей истории с ним я ни разу не видела Гидеона с другой женщиной. Наедине.

– Что они в тебе находят?

– Ты умная женщина. – Его голос червем ползет у меня по коже. – Пожалуй, пора нам прийти к согласию. Какое было у нас с твоим Па.

Пол подо мной кренится, и я чуть не роняю стамеску. Я так отчаянно качаю головой, что скрипят зубы. Он кивает:

– Твой отец тоже был не промах. Он держал рот на замке, когда я получал новый заказ. Ты ведь знаешь, как опасно бывает шататься в тумане. Уорблеру повезло иметь таких надежных фонарщиков, которые указывают другим путь. Но несчастные случаи нет-нет да и случаются. Фонари гаснут. – Глаза Гидеона сверкают. – Или их забывают зажечь.

Вранье. Он врет, чтобы уязвить меня. Па никогда бы не допустил такого злодейства. Никогда. Он был хорошим человеком. Самым лучшим. Пока мой разум пытается найти объяснение инсинуациям Гидеона, мой дух колеблется. Я делаю глубокие вдохи, пытаясь унять урчание в животе. «Держись подальше от Гидеона. Обещай мне». Па знал. Знал, что тут творится, и никому не говорил. Образ Па у меня в сознании, его щедрая улыбка, разбивается вдребезги, словно зеркало, дробясь и превращаясь в нечто чудовищное. Нечеловеческое. Вроде Гидеона.

Я смотрю на него затуманенным взглядом. И сжимаю стамеску уже не так сильно.

– Твой отец не был плохим человеком. Но жизнь ему опротивела. Думаю, из-за чувства вины. – Гидеон проводит кончиками пальцев по столу, по самым бороздкам, и хмурится, словно вспомнив что-то неприятное. – Он решился бросить семью, лишь бы кто-то другой разгребал это.

Я снова вижу, как он висит на фонарном столбе, и мои губы дрожат, а сердце готово разорваться. Его шея покраснела там, где врезалась веревка. Язык высунут. Бессмысленный взгляд покрасневших глаз. Но вместо прежнего горя и сожаления, щиплющих мне глаза, я чувствую гнев и предательство.

– Но ты сильнее его. Ты никогда не сдашься, потому что не ставишь себя на первое место. Для тебя главное – семья.

Я закрываю глаза и выдыхаю через нос. Внутри я кричу. Кричу из запертого сундука, который выбросили за борт. Он погружается в ледяную Атлантику, все глубже и глубже, поглощаемый темнотой и холодом, где никто меня не услышит.

– Делай по-моему, и твоя семья никогда не узнает нужды. Твое положение навсегда останется за тобой.

– А если я не стану потворствовать тебе?

Я знаю, что он скажет, но у меня такое чувство, что я должна произнести эту реплику, словно играю в пошлой пьесе.

– Я заберу ваш дом, и вы окажетесь на улице. А потом от меня настрадаются все, кто тебе дорог: твоя мама, Джози и – давай не будем забывать – милая Пруденс. – Гидеон подходит ко мне, скрип его шагов напоминает маятник, и хватает за подбородок грубыми пальцами. Он закидывает мне голову, и все, что я вижу, – это ледяную решимость в его голубых глазах. – Я могу быть лучшим из всего, что ждет ее в жизни. Или худшим.

Я смотрю на него снизу вверх, и во мне разгорается огонь. Он начинается с подбородка, от прикосновения резчика, и разливается по всему телу, как горящее масло, едва сдерживаемой клокочущей яростью. Она хочет поглотить каждый дюйм Гидеона. Сжечь его. Заставить мучиться. Эта рвущаяся из меня жестокость бросает вызов его угрозе, пока ее не смягчает леденящее понимание. Па бросил нас на растерзание этому извергу.

Тихие воспоминания о Па всегда давали мне утешение. Теперь их у меня отняли, эти драгоценные моменты. И извратили. Глаза наполняются слезами, остужающими мое пылающее лицо. Гидеон улыбается и отпускает меня, видя только то, что хочет видеть. Страх и покорность. Это то, что я ему показываю.

– Я провожу тебя домой. – Он хочет взять меня под руку. – Женщинам сейчас не следует ходить одним. Это небезопасно, ты же знаешь.

Мы выходим из мастерской рука об руку, само воплощение благопристойности, и он шепчет мне на ухо:

– Смотри не попадайся мне больше в мастерской. А не то пеняй на себя.

Он закрывает за нами дверь, и вокруг Сюзанны смыкаются тюремные стены. С каждым шагом, который мы делаем, удаляясь от мастерской, я чувствую, как она тянет меня назад, словно луна – приливную волну. Но между нами пропасть, которую мне не преодолеть, слишком велико расстояние. Только во сне луна почувствует касание океана. Я боюсь, что Сюзанна сейчас слишком недосягаема. И виной тому Гидеон.

Мы вдвоем неспешно идем сквозь глухой туман. Когда мы минуем фонарь Па, я лишь бросаю на него беглый взгляд и вижу красный цвет.