– Ни в мастерской, ни в доме Гидеона не обнаружилось чего-либо подозрительного.

Генри залпом выпивает полстакана воды, который подает ему Пру. В слабом свете нашей единственной лампы на кухонном столе глаза Генри кажутся запавшими, как у мертвеца. Он призрак, приносящий недобрые вести.

– Ну разумеется. – Пру бросает на меня сердитый взгляд, снимает шаль и вешает ее на спинку стула. – Потому что там нечего обнаруживать.

Генри пожимает плечами:

– Возможно, это была игра света?

Я открываю рот, чтобы возразить на это нелепое предположение, но Джози успевает перехватить мой взгляд. Он качает головой и опускает руку. Мне нужно остудить свой пыл. Я недалеко продвинусь с Генри, если буду кипятиться с досады.

Пру проводит рукой по лицу, убирая за уши выбившиеся локоны. Не будь ситуация настолько ужасной, я бы посмеялась над ее поведением. В свои шестнадцать она ведет себя как умотанная мать, разочарованная в своем ребенке.

– Когда пропала Молли, Гидеона не было дома – я видела, когда зажигала его фонарь, – воспоминание так и вспыхивает, опаляя всех присутствующих. – И я услышала крик со стороны его мастерской. Он вернулся домой не раньше, чем я снова зажгла погасшие фонари.

Намерение оставаться спокойной и собранной исчезает бесследно. Я слышу в себе напряжение, ощущаю страсть в своих движениях. Возможно, это не свидетельствует о его непосредственном участии, но есть подозрение, что он пропал в то же время, когда исчезла Молли. Честно говоря, я пытаюсь поймать кита сетью, но инстинкт требует, чтобы я хотя бы попыталась.

Взгляд Пру обжигает.

– Это серьезное обвинение против одного из жителей Уорблера. – Лицо Генри ничего не выражает. – Не могу сказать, как отреагирует совет, особенно без веских доказательств.

Я киваю, отдавая себе отчет, насколько серьезные последствия это может повлечь за собой.

– Я понимаю.

Независимо от того, поверят мне или нет, вопрос о причастности Гидеона будет вынесен на всеобщее рассмотрение. Поскольку он сам состоит в совете, неизбежен конфликт интересов. На который другие члены совета закроют глаза, поскольку Гидеон имеет на них странное влияние. Но я не представляю, чтобы родители Молли легко отмахнулись от его возможной причастности. И даже если его особое положение в Уорблере оградит его от расследования, в моих силах сделать одно: отказать Пру в браке с ним. А пока я могу лишь надеяться сохранить за собой должность фонарщицы. От перспективы остаться безработной и выйти за Джози по необходимости я себя чувствую так, словно мне привязали гирю к лодыжке и бросили в реку. Он говорит, что все это его не беспокоит, что он один прокормит все лишние рты. Но если вы доверитесь кому-то, а его не станет, вам будет очень больно. Жизнь нелегка, и ни в ком нельзя быть уверенным, пока он не пройдет через тяжкие испытания. Выживают не все. Мы с Пру выжили, потому что ничего другого нам не оставалось. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Джози не подвергся такому. Потому что как быть, если он не справится? Как быть, если мы снова окажемся одни и нам придется бороться за выживание? Как после Па.

Когда Генри с Джози уходят, Пру уже не пытается сохранять видимость спокойствия. Она топает в нашу спальню и снимает платье, смахивая слезы от бессилия, с агрессией, совершенно ей несвойственной. Она качает головой, глядя в пол и избавляясь от одежды, стиснув зубы.

– Поверить не могу, что у тебя хватило наглости обвинить Гидеона в этом ужасном преступлении. Как ты могла так поступить со мной, Темп?

– Я не выдумала эту историю, лишь бы испортить ваши отношения.

– Нет?

– Разумеется, нет! На карту поставлен мой заработок. Я бы ни за что не стала рисковать нашим положением, не имея серьезного основания.

Я скрещиваю руки на груди и оглядываюсь на дверной проем. Мама сидит в качалке, потягивая воду из стакана, смотрит на тлеющие угли и предается воспоминаниям. Ее голова склонена набок, как будто она прислушивается к нашему разговору. Но я могу и ошибаться. Я снова поворачиваюсь к Пру, не в силах скрыть, как я в ней разочарована.

– Должна признаться, никогда не думала, что ты такая эгоистка. До Молли тебе нет дела? До безопасности всех местных?

– Разумеется, есть!

Она так рьяно проводит гребнем по волосам, что наверняка вырывает клок.

– Тогда что же? Ты ведешь себя так, будто я из кожи вон лезу, лишь бы досадить тебе. В чем дело?

– Дело в другом.

Она со стуком кладет гребень на комод. И смотрит в пол, уперев руки в узкие бедра, словно китобой, высматривающий кита. Я прикусываю щеку и выпаливаю ужасную догадку:

– Неужели ты так несчастна в этих стенах, что тебе не терпится сбежать? – Пру поднимает на меня взгляд. Болезненный изгиб ее губ словно гвоздь, вбитый мне в сердце. – Ты готова оставить наш надежный дом и броситься в омут с головой, только бы избавиться от нас?

– Хватит нести чушь, Темп. Разумеется, нет. – Она качает головой. – Я люблю тебя. Но я хочу свой собственный дом, свою любовь. Ты должна это понимать, но не отпускаешь меня.

– Как только ты встретишь по-настоящему хорошего человека, я буду обеими руками за. Клянусь тебе. Но Гидеон не тот человек. Ты стараешься видеть хорошее в людях, не замечая их темной стороны. А в Гидеоне есть тьма.

– Может, это тебе, – она тычет в меня пальцем, – не хватает веры в людей? Дай им шанс.

– Я дала ему шанс. А зря. Он плохой человек, и никто, похоже, этого не понимает, поэтому я вынуждена принимать трудные решения ради нашей семьи.

Пру негодующе стонет и забирается в постель:

– Хватит строить из себя великомученицу.

– В каком это смысле?

Она поворачивается набок, спиной ко мне:

– Ты не можешь все контролировать.

– Это мне прекрасно известно.

Я смахиваю злые слезы, которых она никогда не увидит, и выхожу из комнаты. Мы в тупике. В камин нужно подбросить дров, что я и делаю под взглядом мамы. Угли еще не остыли, и вскоре вновь взвиваются язычки пламени.

– Ничего этого не было бы, будь с нами Па, – бормочу я.

Скрип качалки стихает. Мама поднимает взгляд на портрет Па на каминной полке. В слабом свете это просто размытое пятно, но я уверена, что даже маме не нужна картинка, чтобы вспомнить его. Его узкий нос и волевой подбородок с ямочкой. Тонкие губы и изгиб его улыбки. Хриплый смех и густой, как сироп, акцент.

С ним было легко ладить. Он был уверен в себе и приветлив. Известен склонностью травить байки и, дай ему волю, мог заболтать кого угодно. На него всегда можно было рассчитывать. И если он совершал ошибку, его обеляли. Извиняли. Прощать его было легко. Все этого хотели, потому что уважали его. Вот только на его старшую дочь Уорблер смотрит иначе.

* * *

Мой разум никак не угомонится, в животе тревожно урчит. Я направляю свою энергию на улицу и иду по привычному маршруту через Уорблер. Я буду начеку, пока не придет время гасить фонари. Скучать мне будет некогда, учитывая обстоятельства.

Собрание затягивается чуть за полночь, и бражники разбредаются в пьяном угаре по домам. Все столы и стулья оставлены до утра, кругом валяются тарелки и чашки. На одном из столов сидит белая кошка и слизывает с вилки глазурь. На бочке лежит забытая шаль, а на земле – грязный носовой платок. Ручные фонари, все еще горящие по периметру, создают впечатление окутанного дымкой островка.

Странно приходить на безлюдный праздник. Когда никого нет, возникает стойкое ощущение чего-то нехорошего. Как будто всех людей поглотил какой-то зверь из тумана, оставив от них лишь разбросанные предметы. Чтобы отделаться от неприятных мыслей, я тушу одну за другой масляные лампы, и каждая металлическая ручка холодит мне пальцы. До меня доносится скрип дерева в воде, и меланхолия тут как тут. Массивные китобойные суда – не более чем очертания в тумане.

Обходя раз за разом свой маршрут, я все дольше задерживаюсь у фонаря Гидеона, но ни в мастерской, ни в доме света не видать. Да что там, весь Уорблер крепко спит. Ничто не шелохнется. Все замерло, затаив дыхание. Так продолжается часов до четырех утра, когда я приближаюсь к Зеленому. Впереди клубится туман и возникает темная тень. Она превращается в фигуру, и у меня замирает сердце. В голове мелькают догадки об исчезновении Молли, и все, что я вижу, – это ухмыляющееся мне лицо Гидеона.

Затем туман рассеивается, и я понимаю, что ошиблась. Угловатые черты Гидеона, который, должно быть, спит у себя дома, складываются в грубоватые очертания Генри. От торопливых шагов констебля все холодеет внутри. Я открываю рот, но меня перебивает его луженый голос:

– Пропала Сюзанна Калвер.

Мои легкие сковывает недоверие. Неужели опять? Не прошло и восьми часов, как она танцевала на Собрании, это несносно прекрасное видение в розовом, притягивавшее к себе внимание всех кавалеров. Мне нет дела до ее высокомерия, ее явного пренебрежения к тем, кого она ставит ниже себя. Это не значит, что я желаю ей вреда.

– Когда ты в последний раз видела Сюзанну? – спрашивает Генри, хмурясь. Он не достает блокнот, чтобы что-то записать. То ли слишком торопится, то ли считает, что уже нет смысла что-либо записывать.

– На Собрании. Она танцевала, – говорю я, и у меня сводит челюсти, когда я вспоминаю ее в объятиях Джози. Тут же на меня накатывает стыд. Она ведь пропала, возможно, ранена. Или того хуже. Затем я вспоминаю еще кое-что, и меня охватывает ужас. – Она была с Леонардом.

Генри кивает, словно я подтвердила то, что он и так уже знал, и спрашивает:

– Ты не заметила ничего необычного за время обхода?

А я выпаливаю:

– Вы говорили с Гидеоном?

Генри не отвечает, даже не моргает. Ждет.

– Нет, – говорю я. – Ничего за всю ночь.

Он переводит взгляд на внушительные тени деревьев, похожие на скелеты, прямо за пределами света фонарей. Под глазами у него темные круги, борода растрепана, лоб изрезан морщинами. Впервые до меня доходит: я не единственная, за чьей работой и действиями следит недреманное око Уорблера.

– Пожалуйста, Генри, продолжайте следить за Гидеоном.

Он поворачивается ко мне и качает головой.

– Я понимаю, тебе кажется, что ты видела корзинку Молли у Гидеона. Но ее там уже нет, а у меня нет причин ставить под сомнение его историю.

– Мне не кажется, что я видела. Я действительно видела.

– Даже если так, Молли пропала не раньше, чем в наш порт зашла эта новая китобойная команда. Теперь с одним из них исчезла Сюзанна, что мне подтвердили многие свидетели. Как ты и сказала, Леонард ушел с ней прошлым вечером.

Неожиданно мои прежние подозрения развеиваются. Словно я надела на ведро последний обруч, закрепив все планки и придав им окончательную форму. Новая версия, изложенная Генри, прозрачна и холодна, как речная вода, и я не могу отрицать ее убедительности.

Как-никак Леонард повздорил с Гидеоном. Мог ли он подбросить ему корзинку, рассчитывая подставить его? Я бы не стала сбрасывать это со счетов, поскольку Леонард изначально показал себя негодяем. Гидеон мог обнаружить корзинку после того, как я ушла, и спрятать ее, испугавшись возможных обвинений. Натяжка, но не лишенная оснований. У нас в деревне не пропадал ни один местный со времен Па. А Молли пропала в ту ночь, когда у меня случилась стычка с крайне вспыльчивым Леонардом. Я даже обратила внимание Генри на это, и он заверил меня, что постарается восстановить хронологию событий.

Его обычно зоркие глаза прикрыты, неизбежность опускает ему веки в знак смирения. И тут меня осеняет:

– Вы с тех пор не присматривались к Леонарду?

Его напряженное молчание подтверждает мои опасения. Мы оба переживаем тяжелый момент, понимая, какой вред невольно причинили людям. Мне следовало сообщить о крике и погасших фонарях. Генри следовало перепроверить местонахождение Леонарда. Мы оба дали маху.

Генри поправляет дубинку в петле на поясе.

– Леонард известен у себя в команде склонностью ввязываться в неприятности на берегу. Вечером, когда пропала Молли, он ускользнул около половины седьмого. Выходит, капитан с матросами его прикрыли, когда я их опрашивал.

Нет нужды высказывать свое разочарование. Я вижу его по морщинам на лице Генри. Поникшим плечам. Мы стоим, разделяя друг с другом сожаления, в странном непрошеном товариществе.

– Будь бдительна. Если увидишь Леонарда, не приближайся к нему. – Генри указывает пальцем на себя. – Разыщи меня.

Получив мое согласие, он удаляется. Я остаюсь одна со своими мыслями, их тяжесть камнем ложится мне на грудь. Листья не хрустят под ногами, как днем; они так напитались влагой, что липнут к подошвам ботинок, а затем падают на землю с неприятным шорохом. Моя коса чуть растрепалась, и несколько волосков щекочут мне горло и щеки. От этих легких касаний у меня по шее бегут мурашки.

Я знала, что с Леонардом что-то не так. Я чувствовала это каждый раз, как он норовил прижаться ко мне, сверля меня взглядом. Теперь не может быть сомнений, что это он следил за мной в тумане той ночью. И погасил фонари, чтобы навлечь на меня неприятности. Это должен быть он. Я плотнее запахиваю куртку. Но зачем Леонарду так долго хранить корзинку Молли? Конечно, он мог захотеть обвинить Гидеона после их стычки. Но стычка произошла через несколько дней после исчезновения девушки.

Леонард, возможно, и прибыл в наш порт с недобрыми намерениями, но здесь, в Уорблере, есть своя тьма, а корабельный резчик – часть ее. Я знаю это. Держись подальше от Гидеона. Предостережение Па заставило меня всячески избегать Гидеона, и я держала это обещание годами. Гидеон питает слабость к молодым женщинам. Мне это доподлинно известно. И теперь он хочет Пру. Мог ли он преследовать и Молли?

А как насчет Сюзанны? Все указывает на то, что здесь замешан Леонард. Исчезновения Молли и Сюзанны могут быть никак не связаны, каким бы невероятным это ни казалось в данных обстоятельствах. Что, если у нас в Уорблере орудуют двое лиходеев?

Тревожные мысли не отпускают меня до самого утра. Туман рассеивается, оседая на осеннем холоде ледяной росой. Восходящее солнце окрашивает рассвет в голубые и розовые тона. Свет целует верхушки деревьев и медленно нисходит до земли, пока не разливается по траве, грязи и мощеным улицам Уорблера. Я гашу фонари один за другим и доливаю ворвань в баки.

Многие уорблерцы спят допоздна после вчерашних гуляний. На пристани, однако, ловцы крабов и рыбаки работают как обычно, хотя их движения медлительны. Погасив фонари вдоль причала и верфи, я с высоко поднятой головой поворачиваю за угол, надеясь избежать встречи с Гидеоном. Напрасно. Дверь мастерской открыта. Гидеон стоит на пороге с чашкой в руках, от которой в холодном воздухе поднимается пар. Его длинные темные волосы распущены, обрамляя угловатое лицо и подчеркивая пристальный взгляд.

Я крепче сжимаю стремянку, пытаясь унять дрожь в пальцах. На легком ветру поскрипывает вывеска «Уорблерский п (л) отник». Краем глаза я вижу, как Гидеон поворачивает голову, глядя мне вслед. Я обслуживаю фонарь проворно и прилежно, хотя с такой публикой за спиной время замедляется. Тревожный диссонанс.

За спиной у меня раздается шорох его шагов.

– Я сожалею, что ты так превратно меня понимаешь.

Легкая хрипотца в его голосе намекает на интимность. У меня пересыхает во рту, когда я спускаюсь со стремянки и поворачиваюсь к нему лицом.

– Ничего превратного. Ты мне не нравишься, и я тебе не доверяю.

– Ты в этом не оставляешь сомнений, Темперанс.

Мое имя в его устах вызывает у меня дрожь и одновременно обжигает горло, как будто я проглотила полный рот щелока. Я беру себя в руки. Этот его воспитанный, великодушный, участливый образ – фарс. Я отказываюсь допускать его правдивость.

– Ты ненадолго меня одурачил. Заставил поверить, что изменился. Но я видела корзинку Молли в твоей мастерской.

Мне ненавистна дрожь в моем голосе, но такая грубость по отношению к уважаемому члену нашего общества, тем более мужчине, похожа на войну между моими разумом и телом. Разум настаивает, а тело уклоняется. Но я не остановлюсь. Он не двигается, но, клянусь, его взгляд меняется. Должно быть, из-за утреннего света. Я заставляю себя сделать шаг вперед. Он не отступает.

– Пруденс не выйдет за тебя. И я знаю, что правда выплывет наружу – о твоей причастности к исчезновению Молли.

– Правда? Что, скажи на милость, я такого натворил?

Он делает глоток из чашки. Стоя так близко, я чувствую легкий аромат мяты. Он надо мной издевается. Мне нечего ответить, потому что я не знаю. Его упорное отрицание подрывает мою уверенность. Нет, я не предвзята из-за той старой истории. Как решил бы всякий, знающий об этом. Но его не было дома, когда я услышала крик. А что до версии, будто корзинку подбросил Леонард? Статус Гидеона в нашем сообществе гарантирует ему презумпцию невиновности. Чем больше я об этом думаю, тем больше уверяюсь. Его бы не осудили сразу, так с чего бы он стал поддаваться панике и что-то скрывать?

Потому что он говорил правду. Ты все это выдумала. Никакой корзинки не было. Трещина во мне становится все больше.

– Я вступил в поисковые отряды и позволил обыскать мой дом и мастерскую. Я предложил руку и сердце Пруденс без каких-либо оговорок, обеспечил вам крышу над головой после смерти вашего отца и поручился за тебя, когда твоя компетентность фонарщицы оказалась под вопросом, чтобы ты с семьей не лишилась средств к существованию. На мой взгляд, я только и делал, что помогал.

Я практически рычу:

– Ты никогда не женишься на Пру.

– Неужели?

Уголки его губ приподнимаются, и он лезет в карман. Он достает листок бумаги, и у меня внутри все переворачивается. Он осторожно разворачивает его одной рукой, не торопясь, и начинает читать вслух. С каждым словом меня как будто затягивает водоворот.

– Я, Темперанс Бирн, подписывая этот документ, даю согласие на брак между Гидеоном Виртаненом и Пруденс Бирн.

Мое письмо. Я забыла его, когда убегала из мастерской прошлой ночью. Как я могла забыть что-то настолько важное? Осознание этого сжимает мне сердце, и пульс подскакивает от страха и отчаяния.

Письма не было на столе, когда я вернулась с Генри и Джози. Гидеон прикарманил его до того, как мы пришли. Доказательство того, что он-таки вернулся в свою мастерскую, увидел корзинку и спрятал ее. Гидеон солгал.