Ладонь Джози находит мою и сжимает, напоминая мне, что я не одна. Как бы говоря: «Я здесь». Это все, что мне нужно.

– Я там, где и должна быть, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы. Джози снова сжимает мне руку, как бы спрашивая, в чем дело.

Ухмылка Леонарда полна ехидства.

– Мы же не хотим, чтобы еще больше фонарей погасло, а?

Сюзанна хихикает над моим конфузом, прикрыв рот рукой. Теперь на ее лице появляется радостное выражение, а я поражаюсь весомости его слов. Мои мысли возвращаются к тому, что сказал Бенджамин. Голос в тумане. Духи погибших китобоев. Если бы он узнал голос, если бы это был голос кого-то из наших, он бы так и сказал. Верно? Однако Леонарда, чужака в нашем порту, он не знает.

Мое воображение вращается в такт с танцующими вокруг нас парами. Но это лишь предположения, не подкрепленные ничем существенным. Эти домыслы бесплотны, как туман. Генри сказал, что займется Леонардом. Я уверена, что, если бы он обнаружил что-то подозрительное, Леонарда бы здесь не было. Это не мешает мне задуматься о том, чтобы устроить сцену. Но, даже несмотря на свой гнев, я вижу сгущенное спокойствие китобоя. Выжидание в его темных глазах. И уязвленную гордость. Я смутила его у таверны. Теперь он меня задирает.

Приподняв бровь, я напускаю на себя скучающий вид. Для пущей убедительности зеваю. На шее Леонарда проступают красные пятна, и я мысленно поздравляю себя, нисколько не стыдясь своего ехидства. Это доставляет мне странное удовольствие, пока великан не делает шаг вперед.

У меня захватывает дух, когда Джози заключает меня в объятия и уводит прочь. Леонард исчезает, а границы моего зрения размываются цветными пятнами. Кажется, мы вот-вот взмоем ввысь, как морские птицы, следующие за кораблями вдоль по реке от океана. Я никогда не была хорошей танцовщицей. Да и Джози тоже. Но в его объятиях я чувствую себя в безопасности, хотя на каждый мой неверный шаг он отвечает своей косолапостью. Мы непринужденно смеемся, и все мысли о Леонарде улетучиваются.

Мозолистая рука Джози сжимает мою ладонь, другой он держит меня за талию через грубую куртку. Хотел бы он, чтобы я была в мягком шелковом платье, как у Сюзанны? Я – да. Его крепкое плечо дает надежную опору моей руке, когда мы лавируем между другими парами. Я безудержно смеюсь, и все исчезает на этот хаотичный миг равновесия, когда я не думаю ни о ногах, ни о навигации и просто веселюсь. Оживленная песня заканчивается на резкой высокой ноте, и толпа взрывается аплодисментами.

Я запыхалась и обмахиваюсь, глядя, как прежнего музыканта сменяет новый, пожилой джентльмен. Он уверенно проводит смычком по струнам скрипки, и пронзительная нота приковывает наше внимание. Закрыв глаза, он с нежностью льнет к своему инструменту, и внезапно кажется, что стоять на месте нельзя. Джози снова обнимает меня, его прикосновения нежны, и мы начинаем движение.

В более спокойном темпе я могу по-настоящему рассмотреть Джози, достаточно близко, чтобы разглядеть рыжие волоски в его темной бороде. Какова она будет на ощупь? Мелькнет ли удивление в его глазах при моем прикосновении? Или его черты озарятся теплотой, желанием, какое я видела у влюбленных пар. Конечно, я ни за что не сделаю такого на виду у всех. Но такая нежность не была бы проблемой, будь мы женаты.

Чем дольше он держит меня, а мир плывет перед глазами, тем труднее напоминать себе, почему я просила его подождать. Как только меня начинают одолевать сомнения, приходит здравый смысл. Мне нужно закрепить за собой должность фонарщицы. Это позволит мне сохранить независимость, если что-то случится с Джози, а также продолжить дело Па.

Будь я мужчиной, это не вызывало бы вопросов, но так уж устроен мир. Однако это не значит, что я планирую смириться с таким положением вещей. Я буду играть в игру как надо, чтобы выжить, но буду брыкаться, когда смогу, и клянусь сражаться не на жизнь, а на смерть, если придется. Однако есть и другая причина, мысль о которой одолевает меня. Безопасность и счастье Пру. Как я могу позволить себе такую радость, если она ее лишена? Я бы не вынесла такой вины. Она беспокоится, что я останусь старой девой, но после того, что мы пережили, лишившись Па, а затем и мамы, и после всего, что творится сейчас, было бы неправильно ставить мое счастье на первое место. Но она нашла счастье, Темп.

Могу ли я верить, что Гидеон изменился? Я закрываю глаза, сосредоточившись на движениях наших с Джози тел, полностью доверившись его рукам. У нас так мало времени на этой земле, и кто знает, что может случиться? Поступил бы Па по-другому, если бы знал, что ждет его в будущем? И все же я прошу Джози подождать. Он ведь подождет меня? Заметила ли Сюзанна рыжину в его бороде?

– Задумалась о чем-то? – Голос Джози звучит мягко, в тон чарующей песне.

Я открываю глаза и вижу любопытство на его лице.

– Тебе не потребовалось много времени, чтобы найти партнершу для танцев.

– Что ж, я один из самых завидных уорблерских женихов. – Уголок его рта приподнимается, взгляд устремлен прямо на меня. Но я не отвечаю на его заигрывание, и он отводит взгляд и хмурится. – Ты расстроилась из-за меня?

В его тоне слышится замешательство, отголосок нашего последнего разговора. Я вздыхаю и качаю головой. Я не хочу возвращаться к этому.

– Нет, конечно, нет. Я просто…

– Ревную к Сюзанне?

– Не могу побороть все свои опасения, – бормочу я, отказываясь произносить это слово, которое вряд ли способно выразить всю боль, какую я чувствую. За его плечом я вижу, как Леонард что-то шепчет Сюзанне на ухо. Она кивает и нежно сжимает его руку. Надо отдать ей должное, она молодец. Жаль, что ее суждения так ужасны.

Леонард уводит ее прочь. Меня передергивает, когда толпа смыкается за ними. Она не нуждается в опекуне, но, пока Молли числится пропавшей без вести, разве не следует нам получше присматривать друг за другом? Джози с мягкой улыбкой сжимает мои пальцы, переводя мое внимание на нас. Все тревоги, когтившие мне сердце из-за него, исчезают. Да, я ревновала. В конце концов, я всего лишь человек. Но между нами с Джози не может быть места обидам. Нам это чуждо. Он всегда берег меня.

Мы двигаемся в унисон под мелодичные звуки скрипки, вдыхая сладкие запахи десертов. Я позволяю себе ближе придвинуться к Джози, представляя тепло его шеи и груди на своей щеке, вдыхая аромат кедра, исходящий от его хлопковой рубашки. Повсюду вокруг загораются огни. Когда солнце заходит за деревья, и его золотое отражение разливается по холодной реке, зажигаются лампы. Я стараюсь, чтобы Джози не заметил моего разочарования, когда последняя скрипичная нота возносится в вечернее небо, сливаясь с меркнущим светом дня.

Аплодисменты разбивают мой кокон безопасности в объятиях Джози. Кто-то окликает его через проход. Джози поворачивается ко мне.

– Ты еще вернешься?

– Может быть.

– Тогда буду ждать с нетерпением.

Он одаряет меня своей кривой усмешкой и идет сквозь толпу, на голову выше большинства. Когда Джози исчезает, я поворачиваюсь и оказываюсь под пристальным взглядом. За мной наблюдают трое членов совета, переговариваясь втихомолку, и лица у всех одинаково хмурые. Я поднимаю подбородок. Моя смена еще не началась, но им удается внушить мне чувство вины за то, что я мешкаю. Па всегда успевал потанцевать с мамой на Собрании перед своей сменой. Уверена, его за это ни разу не упрекнули.

Я бросаю взгляд через толпу на маму. Рядом с ней сидит Гертруда, подруга Пру, притопывая в такт новой песне. Мама, кажется, наблюдает за танцующими, но я знаю, что на самом деле она их не видит. Вспоминает ли она, как танцевала с Па? Как он, казалось, чувствовал ритм каждой клеточкой своего тела? Как все, танцевавшие с ним, хорошели? Приносят ли воспоминания ей покой или боль?

Я с едва заметной неохотой возвращаюсь к бочке перед таверной, чтобы взять свой фонарь. Я рада, что пришла, и легкость на душе, какую я не испытывала уже больше недели, придает мне сил. Пру была права, уговаривая меня, хотя она никогда не услышит этого из моих уст. Без сомнения, она даст мне знать, как это обычно делают младшие сестры. Бросив еще один взгляд через плечо на празднество, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Гидеоном. Я ахаю, и вновь обретенная непринужденность улетучивается.

– Прошу прощения. Я не планировал напугать тебя. – В его глазах сожаление. – Я просто хотел перекинуться словом.

– В другой раз. Мне пора начинать смену. – Мне нужно столь многое обдумать, что все, чего я хочу, – это сохранить ту радость, какую испытала с Джози. Ровно столько, чтобы продержаться до конца смены. Но, когда дело касается Гидеона, сердечность требует усилий.

– Конечно. – Он поводит рукой, как бы провожая меня. – Можно, я лучше пройдусь с тобой?

Я прикусываю щеку изнутри, чувствуя медный привкус. Я смутно представляю, как мне отделаться от него. Переминаюсь с ноги на ногу, скользя взглядом вдоль мощеной улицы туда-сюда. Гидеон просительно поднимает руки:

– Меня так огорчает, что мое присутствие приводит тебя в ужас. Мне стыдно за… – тут он замолкает, сцепляя пальцы и пристально глядя на меня, – за ту ночь…

Резким движением головы я прерываю его. Не могу поверить, что он заговорил об этом здесь. Я украдкой оглядываюсь, но не вижу Пру среди прочих танцующих. Должно быть, она отошла за едой или разговаривает с кем-то.

Я киваю Гидеону, приглашая следовать за мной. Слышать, как он произносит вслух эти слова, касаясь нашего секрета, – все равно что смотреть, как ворвань вытекает из фонаря, и быть не в силах ничего с этим поделать. Любая искра может вызвать катастрофу. Я не хочу, чтобы кто-то подслушал. Какой вред это может навлечь…

Гидеон, не отставая от меня, убирает руки за спину:

– То, что случилось, предосудительно. Но я хотел бы покончить с прошлым и надеюсь, что ты нам это позволишь.

У меня сосет под ложечкой. Я и не думала не позволять нам двигаться вперед. Дело совсем в другом.

– Я питаю глубокие чувства к Пруденс и считаю, что мог бы обеспечить ее лучше, чем кто-либо из местных. Я буду заботиться о ней и, что еще важней, любить ее. – Я смотрю на его профиль, на резкие черты его лица. Он, должно быть, чувствует мой взгляд, но избегает смотреть мне в глаза. – Я знаю, что ты никогда не считала свою семью обузой, но знаю и то, какими трудными были для тебя годы после смерти отца. Я ничего не прошу у тебя, кроме руки Пруденс.

Я ничего не прошу у тебя. Он не уточняет, но мне слышится явный намек на поразительное обстоятельство, о котором я узнала на днях. Гидеон может легко выгнать нас из нашего дома, если я не соглашусь на его требования. Ну хорошо, на его просьбу. Он мог бы использовать это в своих интересах. Но, похоже, не пойдет по этому пути. Он держится дружелюбно и уважительно, несмотря на ситуацию, в которой мы оказались. Решив относиться к Пру как к личности, а не как к предмету обмена, хотя мог бы… Гидеону нужна только Пру. Ее вполне достаточно.

Мы добрались до колокола ратуши. Я звоню три раза, радуясь возможности занять чем-то руки, сосредоточиться на рутине. Отпираю сарай, достаю стремянку и сумку, запираю сарай и спешу к первому фонарному столбу. Краем глаза я вижу, как Гидеон проводит пальцами по резьбе на колокольной арке. Почему-то это действие кажется интимным. Как ласка. Я чувствую, что у меня краснеют щеки, и быстро отвожу взгляд, пока он не заметил.

Я ставлю стремянку и достаю спичку, чтобы зажечь свой фонарь. Когда я чиркаю, спичка шипит и вспыхивает, пламя расцветает и поджигает фитиль. Гидеон встает в нескольких шагах от меня. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я могла видеть блеск его ботинок и слышать его мягкий голос, как будто он шепчет мне на ухо.

– Тебе приходится откладывать свою жизнь на потом, Темперанс. Я знаю, в какой непростой ситуации твоя мама.

От неожиданности я прокашливаюсь и поворачиваюсь к нему с фонарем в руке. Пламя высвечивает черты его лица и танцует у него в глазах.

– Без помощи Пру, которая берет на себя часть этой ноши, тебе будет трудно работать и ухаживать за мамой. Я не очень хорошо тебя знаю, но знаю, что тебе нравится твоя работа и та связь с отцом, которую она тебе дает. Я понимаю.

Чем дольше я его слушаю, тем теснее мне становится в моей шкуре. Откуда этот человек так разбирается в моих мотивах? Даже Джози не кажется мне таким сведущим. Я старалась держаться подальше от Гидеона, а получается, что напрасно. Он видит меня. Но вместо облегчения меня охватывает беспокойство, от которого зудят голова, руки, все мое тело.

– Поэтому мы с Пруденс обсуждали, что ваша мама могла бы жить с нами. Когда мы поженимся, разумеется.

Я опускаюсь на ступеньку. Пру хочет взять маму с собой? И Гидеон не против? Я ведь старшая. Это мне, а не Пру положено нести ответственность за маму. Я хмурюсь:

– Я бы никогда не поступила так с Пру. Это неправильно.

– Что в этом неправильного? – Гидеон склоняет голову. – С тобой или Пруденс, ваша мама будет в семье. О ней будут заботиться. Я легко могу позволить себе помощницу, если Пруденс пожелает этого. Она печется о твоем счастье так же сильно, как и ты – о ее.

Я так долго была за старшую в семье. Принимала за нас все решения. Полагаю, Пру права. Я не отдавала ей должного. Она ведь поддерживала меня, как только могла.

– Это ее подарок тебе. – Он кивает для убедительности, но само это слово кажется мне почему-то неуместным. Слишком легким, учитывая всю тяжесть ситуации.

Подарок. Если бы я не знала, как чистосердечна Пру, то посчитала бы это пошлым ухищрением. Подкупом. Возможно, Гидеон…

Словно перехватив мою мысль, он качает головой.

– Это была всецело идея Пруденс, а я поддерживаю ее пожелания.

За спиной Гидеона туман обвивается вокруг деревьев и стелется по двору. Над самой землей, словно пуская корни. Сегодня раньше обычного. Пока минутная стрелка все дальше движется по циферблату, туман превращается в неспешную приливную волну, поглощающую Уорблер. Гидеон следит за моим взглядом, погруженный в свои размышления. Мне становится не по себе.

Легкий туман настигает нас, скрывая ноги, и продолжает свою медленную охоту. Гидеон чуть улыбается краем рта. Не могу представить, что у него на уме. Этот человек – загадка. Тот, от кого меня предостерегали. Тот, кто любит мою сестру.

– Почему?

– Прошу прощения? – Он хмурится.

– Почему Пру? Почему вы вообще начали ей писать?

Он дает ответ без колебаний. Лишь прищуривается, вкрадчиво излагая свою историю:

– Прежде всего меня привлекла ее преданность. Каждое воскресенье я видел ее в церкви с вашей мамой. Как она помогала ей, направляла ее. Ни разу она не посетовала, что не может перемолвиться с кем-то после проповеди. Она не сплетничала, как другие, ставя превыше всего благополучие матери.

Его слова ложатся на меня тяжким грузом. Пру всего шестнадцать. Ей бы быть с ровесницами, мечтать и смеяться. Но она умудрилась приспособиться, создала книжный клуб и проводит его собрания у нас дома, вместо того чтобы общаться с другими девочками. Ее оптимизм и умение повернуть любую ситуацию к лучшему так прекрасны. А ведь я об этом толком не задумывалась, слишком поглощенная собственной горечью, пестуя свою независимость, которую давала мне работа, и позволяла Пру заботиться о маме. Потому что мне, по правде говоря… не охота возиться с ней.

Гидеон продолжает, не замечая моих угрызений, и выглядит гораздо моложе, чем предполагает его возраст.

– Я проходил мимо Пруденс на улице или смотрел, как она делает покупки, и она была добра ко всем, кого встречала. Ее энергия поразительна: как она забегает то в одну, то в другую лавку вместе с мамой и навещает разных соседей. Я считаю, что она жертвует собственным счастьем ради других, и все же в ее глазах это не жертва. Она добродетельна до мозга костей, и это именно такая женщина, с которой я хотел бы провести свою жизнь. И вырастить когда-нибудь своих детей.

Я ерзаю, переминаюсь с ноги на ногу от похвал, которыми он осыпает мою сестру. От каждого комплимента, который она должна была услышать от меня. Стоять на месте, пока сгущается туман, – все равно что ждать, пока вода поднимется выше. Гидеон не сказал ни слова неправды. Все это так же верно, как и то, что светит солнце. Щит, воздвигнутый мной между Гидеоном и Пру, едва заметно подрагивает от его слов, грозящих поколебать мою решимость.

Гидеон откашливается:

– Пожалуйста, обдумай наше предложение. Я знаю, что это сделает Пруденс счастливой. Не только благодаря нашему союзу, но и оттого, что она будет знать, что сумела по-своему помочь семье.

Он собирается уйти, но я задаю вопрос:

– Почему она сама мне этого не скажет?

– Я попросил ее поговорить с тобой от ее имени. Учитывая нашу историю, мне бы очень хотелось, чтобы ты увидела, кем я стал. Не кем я был.

– И кто же вы сейчас?

– Человек, желающий загладить свое прошлое лучшим будущим.

Гидеон наклоняет голову и разворачивается, давая понять, что наш разговор окончен. Туман клубится вокруг его ног, точно амбарные кошки, которые трутся о ноги гостя. Резчик идет размеренным шагом, как будто ничто в мире не заботит его, и исчезает в конце улицы.

В голове у меня проносится шквал мыслей, вихрь вероятностей. Сомнений. Надежд. Неужели я действительно начинаю подумывать об этом? Я поворачиваюсь спиной к фонарю, вдыхая холодный влажный воздух. Взбираюсь на стремянку, отбрасывая прежние опасения. Быстро протерев стекло, я подравниваю фитиль и поджигаю его. Веет теплом, оно ласкает мне лицо. Вдалеке слышатся отзвуки веселья и песен. И где-то там стоит Пру, такая счастливая, какой я ее не видела уже несколько лет. Не то чтобы она была несчастна, но теперь ее улыбка излучает радостное предвкушение. Наконец-то у нее начнется новая пора. Если я позволю.

А еще меня ждет Джози. Без Джози никуда. Если бы Пру вышла замуж за Гидеона и забрала с собой маму, ничто не стало бы мешать нашему с Джози крепкому союзу. Если только в мою смену не случится ничего такого и я докажу совету, что заслуживаю быть фонарщицей. Это может сработать и в других отношениях.

Не нужно будет бояться лишиться дома. Нам с Джози не придется больше скрывать наши чувства в присутствии Пру, потому что у нее будет своя любовь. О маме будут заботиться. Семейные тяготы перестанут меня одолевать. Это станет новым началом нашей с Джози совместной жизни, ведь он творит в бондарной мастерской, а я освещаю ночной Уорблер. Вернув себе уважение и признательность, я смогу продолжить род фонарщиков Бирнов. Все, чего я только хочу.

Я спускаюсь на землю. Туман клубится у моих ног, когда я ступаю по булыжной мостовой. Свет быстро меркнет, и фонари ждут своего часа. Я позволила себе провести немного времени в свое удовольствие на Собрании, но теперь пора приниматься за работу. Никто не пропадет в мое дежурство этим вечером. И мне есть о чем подумать.

* * *

С каждым новым фонарем, оживающим под моими руками, мне становится все яснее, какое решение принять. Меня еще не отпускает легкая настороженность, но, похоже, она теперь со мной надолго. И все же, возможно, люди могут измениться. Как и совершать ошибки. Сейчас я сознаю это отчетливей, чем когда-либо. Я помню о фонарях, погасших в ночь, когда пропала Молли. В прошлом всегда будут сожаления. Но над моими решениями взяли верх страх и печаль. Трудно смириться с тем, что Пру больше не будет только моей. Мы больше не будем жить в одной комнате. Она не будет первой, кого я увижу, когда проснусь, и последней, когда лягу спать. Мне будет не хватать ее улыбки и оптимизма. Но я не хочу быть устрицей, скрывающей жемчужину от всего мира. Она заслуживает своей собственной жизни. Пришло время ей самой сделать выбор. Даже если она выбирает Гидеона.

Когда последний, тот самый, фонарь разгорается, я возвращаюсь к мастерской Гидеона. В окнах виднеется тусклый свет, хотя в его доме темно. Должно быть, он ушел с Собрания пораньше, чтобы закончить какую-то работу. Я бы предпочла не разговаривать с ним здесь, но, если у меня будет возможность сообщить ему о своем решении без посторонних ушей, я это сделаю. Я ставлю на землю сумку и свой фонарь, а затем прислоняю стремянку к уличному фонарю.

– Гидеон?

Он не отвечает. Я подхожу к двери мастерской и стучу, но она со скрипом подается под моей рукой. В дверной щели не видно никакого движения. Я еще раз окликаю его, но тщетно. Это может оказаться даже кстати. Я бы предпочла оставить записку, нежели говорить с ним лично. Особенно здесь. Так он получит мое официальное благословение, но Пру я смогу сказать об этом сама. Я уже представляю ее восторженный возглас и широкую улыбку.

Я распахиваю дверь и замираю на пороге. Мастерская Гидеона смотрит на меня, незваную гостью, с молчаливой настороженностью. Свет исходит от чертежного стола Гидеона у дальней стены. Там должны быть ручка и бумага, нужные мне. Двигаясь по комнате, я не отрываю глаз от яркой лампы и избегаю мрачных взглядов множества носовых фигур, смотрящих на меня со стен. Ребенок во мне хочет убежать отсюда, боясь, что его поймают. Того же хочет и моя женская природа.

Вместе со мной прокрался лесной туман, заволакивая пол. Полумрак навевает ощущение, словно я в причудливом сне. Клубящийся туман у меня под ногами – это океан. Деревянные грифоны, русалки и другие мифические существа жадно наблюдают за мной из темных глубин, норовя утащить под воду. Волосы у меня на затылке шевелятся, и я быстро оглядываюсь через плечо. Дверной проем зияет гораздо дальше, чем я ожидала. Я поворачиваюсь обратно к настольной лампе, маяку среди опасных вод. Но это просто глупости.

Я облегченно вздыхаю, когда наконец добираюсь до стола Гидеона и касаюсь пальцами твердого дерева. Это придает мне уверенности. Дверь прямо за плечом, рукой подать. Не о чем беспокоиться. Довольно скоро я нахожу чернильницу в одном из отделений, вместе с ручкой и бумагой. Я обмакиваю ручку и аккуратно стряхиваю лишние чернила – кап-кап – о край горлышка. Пульс снова отдается у меня в ушах, словно организм гонится поспеть за разумом. Одни лишь деревянные фигуры видят мою нерешительность.

Перо царапает бумагу. Чернила текут, словно кровь, пока я даю согласие на предложение Гидеона жениться на Пру. Чернила переливаются в свете лампы насыщенным черным цветом. Дело сделано. Я задеваю пальцем свое имя, размазывая тонкую линию, и морщусь от такой оплошности. Надо бы присыпать песком, чтобы высушить чернила. В ящичках стола ничего подходящего. Но у Гидеона должен быть песок.

Я присаживаюсь на корточки перед рядом шкафчиков, расположенных под углом к столу. Первый из них бесшумно открывается от моего прикосновения. Свет лампы падает на что-то, и я протягиваю руку. Мой испачканный чернилами палец мягко касается ткани и скользит по гладкой ручке, сплетенной из гибких прутьев. Мое зрение напрягается. Время замедляется. Я достаю предмет из шкафа, рука моя тяжела, движения замедленны.

Все мое внимание захвачено этой находкой. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Поверх сложенной ткани лежит голубая шелковая лента и белое кружево. Они должны были украсить платье юной девушки на Собрании. Но кто-то забыл их здесь. Нет, не забыл. Спрятал. Корзинку Молли. Ту самую, которая была при ней в ночь, когда она пропала. Та самая корзинка. Спрятанная Гидеоном.