С покрасневшими глазами и градом пота на лбу он останавливает свою тачку рядом с кучей навоза посреди улицы. Хотя я уверена, что совсем трезвым Бенджамин не бывает никогда, около полудня он все же умудряется работать. Убирать навоз в нашей общественной конюшне и на улицах – работа нужная, хоть и не самая завидная. Никому не охота топтаться по навозу и терпеть его запах. Совет учредил эту должность, заботясь о благоустройстве Уорблера, и, хотя предполагалось, что ее займет малолетка, вызвался Бенджамин.

Ему надо покупать на что-то выпивку.

– Добрый день, Бенджамин, – говорю я.

Бенджамин вздрагивает, и его лопата скребет о мостовую, проскальзывая мимо кучи навоза. Мы оба кривимся от резкого звука. Ему наверняка еще неприятней, чем мне, судя по прищуру его мутных глаз и дрожанию рук, недвусмысленно говорящих о его состоянии.

– О, прошу прощения. Не хотела вас напугать. – Я улыбаюсь и всеми силами стараюсь не морщить нос, стоя рядом с ним. Этот мужик – просто скунс. Он умудряется пахнуть даже хуже, чем зловонная куча, ожидающая его лопаты. Я дышу ртом. – Я надеялась расспросить вас о той ночи. Ну, знаете, когда Молли пропала.

Он смахивает с глаз патлы, которые тут же падают обратно, и облизывает губы, дважды.

– Ужасть что творится.

Я киваю:

– Я знаю, вы сказали констеблю, что увидели погасшие фонари, вот я и подумала, может, вы видели еще что-то странное. Просто я помню, что зажигала их, и пытаюсь понять, отчего они погасли.

Взгляд Бенджамина на мгновение встречается с моим, а затем опускается ниже, словно теряя фокус. Если бы я сама не видела тех фонарей, мне было бы трудно поверить, что этот человек сказал правду. Он стоит, покачиваясь, с дрожащими руками, и я не могу отделаться от мысли, что Генри, вероятно, прав. Бенджамину стоило бы немалых усилий взобраться на фонарь, чтобы погасить его, не говоря уже о том, чтобы одолеть крепкую молодую женщину, если он, как сейчас, еле держался на ногах. Но исключать этого нельзя. Тем не менее мое беспокойство от пребывания с ним наедине ослабевает. Я приподнимаю брови, ожидая его ответа.

Он выдыхает, его покрытые пятнами и потемневшие зубы напоминают прогорклые кукурузные зернышки.

– Я ничего не видел.

Я не пытаюсь скрыть своего разочарования. Соломинка обломилась. Бенджамин потирает губы грязной рукой, причмокивая, уже предвкушая выпивку. Удивительно, что он еще не в таверне, и это наводит меня на мысль.

– Зачем вы ходили в жилой район?

– Не ходил.

Я хмурюсь, и пульс у меня подскакивает. Таверна находится прямо к востоку от Зеленого, в противоположной стороне от погасших фонарей.

– Тогда откуда вы узнали, что погасли фонари?

– Мне сказали.

Челюсть у меня отпала чуть не до земли. Я ничего не видел. Может ли все это объясняться такой мелочью, как путаница в словах? Генри, должно быть, спросил его, не случилось ли чего странного, подразумевая погасшие фонари. А Бенджамин просто повторил то, что ему сказали, не проводя различия между тем, что слышал и что действительно видел. На самом деле он ничего не видел. Но Генри стал плясать от этого.

Бенджамин может лгать, чтобы сбить меня со следа, но разве Генри он сказал не ту же ложь? Не в силах удержаться, я хватаюсь за эту новую соломинку и беру Бенджамина за худые плечи, охваченная волнением.

– Кто? Кто сказал вам про фонари?

Он, кажется, не думает ничего скрывать, жидкие брови приподнимаются с легким интересом. Он пожимает плечами.

– Проснулся горло промочить. Голос сказал, два фонаря погасли, и я иду не туда. Ну еще бы. Я был не на том мосту. Развернулся взад и пошел на другой.

– Вы узнали, кто это был?

Бенджамин отступает от меня на шаг, отводя взгляд.

– Туман. Наблюдал за мной, говорил со мной.

По мостовой скользит лист. Холодный ветер пуще прежнего треплет длинные патлы Бенджамина, бросая их на глаза. Я прочищаю горло и отпускаю его плечи.

– Как это?

– Всегда караулят, духи то есть. Приглядывают за старым Беном. Всегда. – Он смотрит на что-то позади меня, и взгляд его затуманивается. Я оглядываюсь, но там ничего нет. Только деревья, покачивающие ветвями на ветру и застывающие. Я сглатываю и вижу, что Бенджамин снова устремил взгляд на меня. Прямой. Не мигающий. – Тоскуют по тому, что потеряли в море.

Он говорит о китобоях, погибших в океане. Это расхожая байка, которую травят за кружкой эля в таверне, отбивая желание у заезжих посетителей перебраться в Уорблер. Я никогда ни во что такое не верила. Но тем не менее потворствую фантазии Бенджамина в надежде докопаться до истины.

– Что же они потеряли?

– Любимых своих.

Направлять Бенджамина – все равно что грести на лодке, пользуясь руками вместо весел.

– Тогда выходит, этот голос из тумана был мужским?

Он кивает.

– Вы точно ничего больше не помните? Если вспомните, вы поможете нам выяснить, что случилось с Молли.

– Ужасть, что с ней случилось.

Мои плечи никнут, когда его внимание снова возвращается к извилистой тропинке, по которой он каждый вечер выходит из таверны. Ничего больше мне из него не вытянуть. Искорку надежды, какая у меня была, зачерпнули лопатой и бросили в тачку вместе с навозом.

Все, что я знаю наверняка, это что в тумане мог таиться некто, но кто он такой, мне, как и раньше, неясно. Почему он сказал Бенджамину о фонарях? Я не верю, что им двигало человеколюбие. Я потираю руки до локтей, разгоняя озноб. Как только Генри узнал о фонарях, все внимание переключилось на меня, хотя крик раздался далеко от этих фонарей. Должно быть, это был отвлекающий маневр. Возможно, меня подставили?

Я киваю Бенджамину и возвращаюсь к работе, чувствуя себя несколько измотанной. Я заскакиваю в полицейский участок, чтобы поделиться тем, что узнала от Бенджамина, хотя и не знаю, что хорошего из этого выйдет. Сегодня дежурит Мэтью, он все записывает и отпускает меня. Полагаю, ждать большего мне не стоит.

* * *

Я сижу за столом одна. Мама и Пру ушли на Собрание четверть часа назад. С улицы доносятся возбужденные пронзительные голоса, удаляющиеся вместе со стуком каблуков по мостовой и провожаемые лязгом ворот. Скоро останусь только я, тлеющие угли, маятник часов и болезненные воспоминания.

Дневной свет не померкнет по крайней мере еще час. Я провожу ногтями по волокнам столешницы, отдаваясь монотонному занятию, а в душе у меня все бурлит своенравной бурей в стакане. Угли то разгораются, то еле тлеют. Снова разгораются. Пульсируют, как сердце.

Я подтаскиваю к камину экран, чтобы угли оставались на месте. Отодвигаю с тихим шорохом мягкую штору и смотрю на пустую улицу. Все ушли. Чем я занимаюсь? Меня поколебало недоверие совета к моим способностям и мнение подруг Пру о моей персоне. Настолько, что я позволяю им указывать, что мне делать. Желание доказать, что все они не правы, – вот что двигало мной в первую очередь. Но правда в том, что мне нечего доказывать. С меня достаточно этого знания, и так было всегда. Я учусь на своих ошибках и становлюсь сильнее. Прозрение выстреливает, как пробка из бутылки.

Я не нуждаюсь ни в чьем одобрении. Я встаю, горделиво расправляя плечи, очищающий вдох наполняет мои легкие. Я фонарщица. Я. И больше никто. Я нахожу дорогу в темноте, потому что никто другой не сможет. Это моя жизнь, мне ее жить.

Я снимаю свою кепку со стены и закрепляю шпильками, которые держу в карманах, мои волосы уже заплетены в косу. Надев куртку, я беру фонарь, который пригодится позже, закрываю за собой дверь и иду по улице, глубоко вдыхая свежий осенний воздух. Меня сопровождают назойливые звуки скрипки, и с каждым шагом тяжесть спадает с моих плеч. Сквозь ветви деревьев над головой льется густой янтарный свет. Журчит ручей, а я спешу по мосту, ускоряя шаг по мере того, как тишину наполняет все больше ликующих голосов.

Плотина прорвана, меня захлестывает возбуждение, и на краткий дурашливый миг я едва не подскакиваю. Я громко смеюсь, представляя, какие были бы лица у Джози и Пру, если бы они увидели, как я скачу по причалу, словно сумасшедшая.

Я сворачиваю за угол и оказываюсь на набережной. Собрание – это буйство красок; слышны раскаты смеха, болтовня, пение; аппетитные запахи тушеного мяса, похлебки и томительный сладковатый аромат корицы. Небольшие группы стоят возле огороженной площадки, дети носятся по кругу друг за дружкой, собаки заливисто лают, гоняясь за ними, мужчины курят трубки, китобои общаются с рыбаками, указывая на корабли, пришвартованные вдоль реки, словно деревянные часовые. Я ставлю свой фонарь на бочку перед таверной и пробираюсь сквозь толпу.

Мой взгляд блуждает по толпе и останавливается на высокой фигуре Джози. Я пытаюсь сдержать улыбку, но у меня ноют щеки. Толпа расступается, пропуская его с партнершей по танцу. Его левая рука покоится на талии Сюзанны, правой он обхватывает ее маленькую ладошку, а другая ее рука лежит у него на груди. Она смотрит на него снизу вверх, как цветок на солнце.

Внезапно темнеет, солнце опускается за лес на том берегу реки. Справа от меня раздается радостный возглас. Это Пру, она машет мне рукой, привлекая внимание, лицо ее сияет. Я уже не вижу Джози с Сюзанной, но все равно чувствую, как они движутся, едва различимые, словно жар огня в камине, когда ты в другом конце комнаты. Ты точно знаешь, где пламя.

Когда я подхожу к Пру, она обнимает меня, а невдалеке сидит на стуле мама с тарелкой еды на коленях. Она смотрит на меня снизу вверх, но ничего не говорит. Пру отстраняется, за ухо заткнут бабий ум[12].

– Ты пришла! Что заставило тебя передумать?

Я пожимаю плечами, слегка улыбаясь. Ничего больше я выразить пока не в силах.

– Собираешься танцевать с Джози? – Щеки у нее розовеют, она покачивается под музыку и, кажется, сама этого не замечает.

– Он пока занят. – Судя по тому, как хмурится Пру, мне не удалось скрыть обиду в голосе. Я прочищаю горло и жестом показываю в сторону. – В этом году многовато народу.

Как и следовало ожидать, Пру быстро забывает о моем присутствии и, привстав на цыпочки, щурится куда-то через мое плечо. Я беру с маминой тарелки пирожок с моллюсками и жадно жую горячее тесто. Он буквально тает у меня во рту. Я узнаю рецепт Селии. Она готовит их каждый год. Интересно, она вернула перчатки Молли ее родным?

Я тянусь за очередным пирожком с моллюсками, стараясь не поддаваться грустным мыслям, но мама поворачивается влево, и моя рука скользит по ее колену. Неужели она только что отодвинула от меня свою тарелку? У меня непроизвольно вырывается удивленный смех. Я смотрю ей в лицо, и во мне зарождается хрупкая надежда. Она смотрит в сторону, на причал, безразличная к моему присутствию.

– Рад видеть тебя, Темперанс.

Я отвожу взгляд от мамы и проглатываю последний кусочек пирожка, теряющий вкус.

– Добрый день, Гидеон.

Корабельный резчик одет в черный сюртук до бедер, синюю жилетку и длинные черные брюки, заправленные в сапоги. Длинные волосы, зачесанные по обыкновению назад, выглядывают из-под черного цилиндра, который прибавляет ему и без того немалый рост. Прямая осанка довершает впечатление невозмутимости. Однако напряженность в его взгляде предполагает недобрый интерес.

Я вздрагиваю, когда кто-то сжимает мне руку.

– Ты ведь не ревнуешь к Сюзанне? – Укоризненный тон Пру вторгается в пространство, ставшее вдруг тесным для меня.

– Ну что ты.

Я придвигаюсь к ней поближе, но она, похоже, не замечает моего дискомфорта. Преодолев себя, я воздвигаю воображаемый барьер между собой и Гидеоном. Притворяюсь, что мы здесь вдвоем с Пру, обсуждаем наши сердечные дела. Все нормально.

– Тогда предлагаю тебе заявить о своем присутствии. Кроме того… – Она протягивает руку к Гидеону, который подходит ближе, преодолевая мой барьер, словно якорь – воду. Она берет его под руку, и я глубоко вдыхаю через нос. – Я бы хотела потанцевать с Гидеоном.

– Давай. Я останусь с мамой.

Я не желаю смотреть на Гидеона, по шее у меня разливается жар, и на моей светлой коже, без сомнения, проступают красные пятна.

– Пожалуйста, развлекайся, – бормочет он.

– Мама в порядке, Темп. Иди. Джози слишком добр, чтобы отказать Сюзанне. А она, похоже, готова всю ночь не отпускать его. – Пру кивает в сторону танцующих.

В толпе возник просвет. Джози снисходительно улыбается, глядя сверху вниз на Сюзанну, которая хлопает ресницами под звуки новой песни с застенчивой улыбкой на губах. Глупо полагать, что Джози стал бы ждать меня, особенно учитывая мой отказ участвовать в празднике. Он волен танцевать с кем угодно. Ревность и раздражение – это две эмоции, которым здесь не место. Я не стану вести себя как влюбленная школьница. Даже в сложившихся обстоятельствах такая реакция неестественна для меня – делать поспешные выводы и действовать, ни секунды не колеблясь. Я украдкой кошусь на Гидеона и Пру, мой взгляд прикован к их крепко сжатым рукам.

Пру счастлива. Когда я снова смотрю в ее глаза, они искрятся азартом. На ее розовых губах появляется улыбка надежды. Да, она счастлива, но не только за себя. И за меня. За нас. Я появилась тут, хотя сказала, что не приду, и мы говорим о Джози, который, как она знает, завладел моим сердцем.

Может, это и значит быть беззаботной? Посмеяться с сестрой и переключиться на что-то другое вместо изнуряющего страха лишиться работы и возможности заботиться о семье? Лишиться той части своей жизни, которой ты гордишься? Я была так полна решимости взвалить всю тяжесть на свои плечи, что, возможно, лишила наши с Пру отношения чего-то важного. Единства – во всем, но особенно в радости. Как раз этого чувства нам не хватало в доме последние четыре года. Она права. Неужели так уж плохо тешить себя мыслями о чем-то лучшем?

Восторженный крик маленькой девочки привлекает мое внимание. В руке у нее зажата кукла. Отец заключает ее в объятия и перекидывает через плечо. Причал оглашается гулкими звуками. Кружки с элем звякают друг о друга в знак приветствия. Молодые женщины хихикают, когда мимо них с важным видом проходят завидные женихи. Похлебка разливается по тарелкам, деревенские парни с хрустом вгрызаются в яблоки. Стайка детей в стороне от танцевальной площадки играет в серсо, деревянный обруч, за которым тянется сине-зеленая лента, летит по воздуху и ловится на штырек в руках у маленькой щербатой девочки.

Вечер наполнен весельем. Это повод забыть о трудностях и обязанностях – во всяком случае, для большинства из нас – и радоваться жизни. Помнить, что мы – сообщество. Джози и другие китобои с «Мириам» провели в море шесть месяцев, и их друзья и родственники рады видеть их дома. Благодарны им за успешное путешествие и благополучное возвращение. Год был богатый, урожайный. Хотя исчезновение Молли омрачает веселье, мир не может остановиться. Разве только для ее семьи. Их отсутствие не ускользнуло от меня. Но жизнь не стоит на месте. Она продолжается. Даже без таких людей, как Молли. Как Па.

Все отдыхают и веселятся, включая совет. На них ни следа тревожности, их щеки уже раскраснелись от выпитого, на рубашке мэра явное пятно от еды. Напряжение отпускает меня. Я тоже участвую в этом. Я могу быть здесь. Я должна быть здесь.

Пру так и сияет улыбкой. Я пробираюсь сквозь толпу беседующих людей, некоторые постукивают каблуками, и мимо танцующих пар, пока не добираюсь до Джози с Сюзанной. Глаза Джози округляются. Я хмурюсь и указываю на Сюзанну, которая стоит ко мне спиной, и его темно-карие глаза внезапно искрятся задором. Он беспомощно пожимает плечами, едва сдерживая смех. Я прочищаю горло:

– Могу я вмешаться?

Сюзанна оглядывается через плечо, и ее улыбка тает при виде меня. Она поворачивается к Джози, ее кудряшки подпрыгивают при движении.

– Ты ведь не откажешься закончить наш танец.

Судя по ее плаксивому тону, она дуется. Я скрещиваю руки на груди и едва сдерживаюсь, чтобы не начать притоптывать.

– Я обещаю закончить наш танец позже, Сюзанна. Темп скоро начнет свой обход. Я бы не хотел упустить возможность потанцевать с ней.

Он не чужд светскости. Она вздыхает:

– Обещай мне минимум два танца.

Джози следует поздравить с тем, что он сохранил лицо, несмотря на ее умоляющий тон. Я могу только закатить глаза:

– С нетерпением жду их оба.

Он ласково улыбается, и она приседает в неглубоком реверансе. Кто-то натыкается на меня. Толпа расступается, когда я оборачиваюсь и оказываюсь в нескольких дюймах от огромного торса. Я поднимаю взгляд.

– Разве тебе никуда не надо, фонарщица? – Леонард злобно щерится на меня.