Хоть я не горю желанием говорить с Пру о Гидеоне, я не могу выбросить из головы увиденное вчера. Мысль об этом не дает мне покоя с самого утра, словно царапина, которая все время чешется. После того как я погасила все фонари и залила ворвань, я возвращаюсь домой и застаю Пру за глажкой платья для Собрания сегодня вечером.

– Темп, доброе утро. Вот твой горячий хлеб. – Она кивает в сторону очага, где на тарелке лежит ломоть содового хлеба[10].

Возле камина стоит тренога с утюгом, а Пру гладит вторым утюгом свое зеленое платье, расправляя складки на хлопке. У дам из высшего общества на устах исключительно шелковые платья, но для нас это непозволительная роскошь. Впрочем, платье Пру с должным V-образным вырезом и узким лифом, так что фасон соответствует моде.

Будь она замужем за Гидеоном, она бы могла себе это позволить. Эта мысль затягивает меня, как трясина. Я провожу пальцем по тонкой вышивке на платье Пру – изящным листочкам по подолу, воротнику и запястьям, вышитым золотой нитью, которая сверкает, если свет падает как надо. К платью у Пру красивая шаль золотистых, коричневых и зеленых тонов.

Пру разглаживает еще одну складку, проводя утюгом по всей длине. Ее платье, элегантное в своей простоте, навевает мысли об Ирландии. Я никогда не видела ее своими глазами, но Па столько всего говорил о ней, что у меня такое чувство, словно я была там. Я до сих пор слышу, как он рассказывал нам с ирландским акцентом истории о Тир-на-Ноге, хороводе фей, пуках и банши[11]. Однажды мама отругала его за то, что он рассказал мне о банши прямо перед сном. После этого мне несколько недель снились кошмары о плачущей женщине, которая предрекала смерть кого-то из близких.

Несмотря на все мои страхи перед скорбными воплями банши, я никогда ее не слышала. Конечно, я не верю в подобные мифы. Хотя какая-то часть моего воображения, явно унаследованная от Па, задается вопросом: может, я ее все-таки слышала?.. Может, я могла остановить его? Возможно, она взывала к нам через Атлантику, но мы не могли расслышать ее.

Пру начинает напевать одну из его песен, и я невольно моргаю увлажнившимися глазами. В сочетании с мягким шелестом утюга по хлопку песня звучит успокаивающе. Через минуту Пру меняет утюги, но тот, что у нее в руке, уже не настолько горячий, чтобы разгладить складки.

Тарелка с хлебом, которую она поставила у огня, согревает мои замерзшие пальцы, и я ставлю ее на стол. Налив себе стакан воды из кувшина, я срезаю с бруска масла кусочек и намазываю на хлеб. От него поднимается теплый пар, и я с наслаждением жую, слушая пение Пру. Мама сидит в качалке, поглаживая пальцами зеленую ленту на коленях. На мгновение я вижу миниатюрные руки Молли, сжимающие корзинку с лентами и кружевами. Я дважды моргаю, прежде чем видение исчезает, и у меня пересыхает во рту, когда я вспоминаю ее крик, а хлеб превращается в безвкусную жвачку.

– Пру?

Она поднимает на меня взгляд, и песня стихает.

– Хм?

– Что было вчера с Леонардом?

Она хмурится и снова меняет утюги:

– С кем?

Я кладу хлеб обратно на стол:

– С китобоем, который докучал тебе, пока не появился Гидеон. Его зовут Леонард.

– А. – Она морщится. – Неприятный тип.

Я придвигаю свой стул поближе к ней и вытягиваю ноги к огню. Сгибаю их, а затем распрямляю, распределяя тепло.

– Неприятный – не то слово. У меня была похожая стычка с ним на этой неделе. Чего он хотел?

– Он спросил, не пойду ли я с ним прогуляться.

В голове у меня звенят тревожные звоночки, и перед глазами возникает образ Молли, исчезающей в тумане. В животе скручивается узел.

– Когда я ему отказала, он загородил мне дорогу. Он вел себя хамовато. К счастью, появился Гидеон.

Она прикусывает губу, а ее взгляд скользит по мне и снова опускается.

– Я это видела. Я рада, что он вмешался.

Более чем рада, если Леонард намеревался куда-то увести ее. Мне нужно сообщить об этом Генри. Он должен знать.

Утюг останавливается на складке. Пру широко раскрывает глаза:

– Правда?

Я тяжело вздыхаю и сажусь, узел немного ослабевает. Я упираюсь локтями в бедра и одергиваю брюки, прежде чем поднять на нее взгляд. Я не хочу этого признавать, но это правда. Несмотря на мои сомнения, то, что Гидеон вступился за Пру, несколько успокоило меня.

– Конечно, Пру. Это хороший поступок.

Она слегка улыбается, прежде чем взяться за утюг. Немного терпения, немного уступчивости, и наш разлад по поводу Гидеона загладится. Мне все так же не хочется, чтобы они были вместе, но если я чему и научилась к своим восемнадцати годам, так это тому, что, хоть мы и не знаем, что нас ожидает, нужно готовиться к худшему и надеяться на лучшее.

– Что сказал Гидеон? – Я смотрю на нее ободряюще. – Леонард так поспешно ретировался…

Пру пожимает плечами:

– Гидеон представился и объяснил, что знаком с капитаном Леонарда, и спросил, не сказать ли ему пару ласковых.

Угроза для Леонарда довольно весомая, но я сомневаюсь, чтобы тип вроде него так легко поджал хвост.

– И все?

Она кивает:

– Потом он ушел.

На стене качается маятник, и во мне разливается смирение. Должно быть, я себе что-то надумала об их перебранке. Но почему это насторожило меня?

– Ну, – голос Пру возвращает меня назад, – Гидеон еще пожал ему руку.

– Просто пожал руку?

– Да, но я думаю, у Гидеона крепкая хватка. – Она довольно улыбается. – Леонард вздрогнул и отстранился.

Пру пожимает плечами и откладывает утюг. Она поднимает платье, переворачивает, снова кладет и начинает гладить с обратной стороны.

Леонард отстранился, когда Гидеон взялся за него, но это еще может ничего не значить. И все же мои мысли сразу возвращаются к той ночи два года назад, когда Гидеон схватил меня. В его хватке было что-то такое, что заставило меня оцепенеть. Я пытаюсь сопоставить одно с другим, но время размыло мою память.

– Что ты наденешь на Собрание? – спрашивает Пру, возвращая меня в настоящее. – Давай поглажу тебе платье? Может, синее?

Я качаю головой, отгоняя текущие разочарования.

– В этом году я не пойду. У меня слишком много дел.

Утюг со звоном опускается на треногу. Пру поворачивается и сердито смотрит на меня.

– Ты же не всю ночь работаешь. Ты можешь присоединиться к празднеству, хотя бы ненадолго. Раньше ты всегда так делала.

Я сглатываю ком в горле, такой разговор мне не в новинку. Пру стоит передо мной с хмурым взглядом. Но суровые черты ее лица смягчаются, и внезапно все, что я вижу, – это Молли с корзинкой, ее локон, выбившийся из-под шляпки, доброту в ее светлой улыбке, когда она произносила почти те же слова. Что должна сейчас чувствовать ее семья? Уорблер собирается отпраздновать удачный сезон, танцевать, есть и веселиться, а их дочь между тем как в воду канула. Как я могу веселиться на Собрании, если чувствую в этом и свою вину, ведь я не сообщила ни о крике, ни о погасших фонарях?

– Джози будет ждать тебя. Он сказал мне, ему не терпится станцевать с тобой. – Пру смотрит на меня, укоризненно качая головой, вместо мамы.

Я беспомощно пожимаю плечами.

– После всего, что случилось за эту неделю, думаю, ты заслужила право порадовать себя. Разве нет?

– Как раз из-за того, что случилось в Уорблере за эту неделю, я должна смотреть в оба. Я иду по грани, и если что-нибудь случится с кем-нибудь во время Собрания…

Я замолкаю, позволяя ей самой додумать, и провожу рукой по лицу. Что может случиться? Я не знаю, но чувствую, что риск есть. Как будто открыто окно, и, если я потеряю бдительность, может начаться буря, и ливень хлынет в комнату.

– Собрание начнется за полчаса до того, как тебе надо будет зажигать фонари, Темп.

Я нехотя соглашаюсь с этим.

– Я ценю то, что ты для нас делаешь, и все, что, как тебе кажется, ты должна сделать… – Она умолкает, словно собираясь с духом.

– Все, что, как мне кажется, я должна сделать? – Эти слова вырываются у меня сквозь смех.

Когда Пру не отвечает, я понимаю, что она не шутит. Внутри у меня снова все сжимается.

– О чем ты говоришь?

Она упирает руки в боки и смотрит мне прямо в глаза. Я могла бы воспринять с уважением ее прямоту, ее силу, которой хватает очень немногим, когда дело доходит до трудных вопросов. Но я тут же чувствую, что встаю в стойку.

– Ты слишком много на себя берешь. – Она сверкает на меня глазами, когда я усмехаюсь, и повышает голос: – Без всякой необходимости, между прочим.

– Я беру на себя не больше, чем следует. И потом, – я повожу рукой в сторону мамы, – я не хочу взваливать на тебя сверх того, что ты и так тянешь.

– Откуда ты знаешь, сколько я тяну? Почему ты должна все тащить на себе в одиночку, когда есть я? Я твоя сестра, или ты забыла?

– Ты не понимаешь.

Пру вскидывает руки:

– Так объясни мне.

Я издаю стон и от волнения потираю указательные пальцы о большие:

– Я могла бы делать за тебя один обход, чтобы проверять, горят ли фонари, а ты бы поспала немного. Или ты могла бы делиться чем-то со мной, если возникнут какие-то трудности. Я умею находить решения, у меня котелок варит. – Она решительно делает шаг ко мне. – И свободное время остается. Мне помогают по дому, так что я не очень понимаю, почему ты считаешь, будто я не могу помочь тебе, даже если речь о грузе переживаний.

– Тебе помогают? – Этого я точно не ожидала услышать. – В каком смысле?

– Если мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за мамой, пока я схожу куда-нибудь по делам, или если нужна помощь с рецептом, вторая пара рук для работы в саду или по дому, у меня всегда есть женщины из книжного клуба. Но самое главное, они всегда готовы выслушать меня. Они поддерживали меня, когда я в этом нуждалась, предлагали какие-то варианты, до которых я бы сама не додумалась, и ценили мое мнение. – Ее глаза сияют, а меня жжет ревность, как будто Пру прижигает меня утюгом. – Они меня так успокаивают.

– Потому что меня нет рядом, чтобы помочь тебе.

– Я этого не говорила.

– Готова поспорить, они так считают. А про меня ты с ними говорила?

Она прикусывает губу, и ее самоуверенность дает трещину.

– Да.

Я жестом прошу ее продолжать, мысленно собираясь с духом.

– Ты так усердно трудишься для нас, но нельзя, чтобы я служила тебе оправданием в том, чтобы отказывать себе в своих желаниях. – Она одергивает юбку без всякой надобности. – Если ты будешь так продолжать, то упустишь свой шанс и останешься старой девой.

Ну ясненько. Я так и вижу, как они все сидят здесь со своими любовными романами на коленях, гоняют чаи и сплетничают обо мне и моих очевидно ошибочных женских приоритетах. Я сжимаю в кулак всю силу воли, чтобы не закричать.

– Единственный путь к счастью в этой жизни – через замужество. Так по-вашему? По-вашему, я зря трачу время на работу, когда могла бы гоняться за мужчиной?

– Конечно, нет. Все восхищаются твоим усердием, готовностью бороться за свою должность. Я – в первую очередь. – Она улыбается с гордостью, но меня это сейчас совсем не трогает. – Но замужество, любовь тоже ведут к счастью. Ты ведь хочешь быть счастлива с Джози, а сама совершенно им пренебрегаешь.

– Довольно с меня разговоров. – Я встаю и иду в нашу спальню. – Пойду прилягу.

Это не просто отступление. Мне предстоит не раз обойти ночной Уорблер, и сон мне не помешает. Закрыв за собой дверь, я выдыхаю. И обращаю внимание на свое отражение в зеркале. Суровое лицо лишено всякой мягкости, бледную кожу бороздят морщинки. Ни малейшего признака уязвимости. Высокие скулы подчеркивают темноту под усталыми голубыми глазами. Не могу вспомнить себя с беззаботной улыбкой.

Я пытаюсь представить себя с распущенными волосами. Мысленно меняю темную одежду и кепку фонарщицы на нежно-сиреневое платье с лентой, в котором я танцую вместе с остальными. Смех и веселье. Сейчас не время думать об этом, разве только мечтать. Правда в том, что среди танцующих я оставалась бы фонарщицей с собранными волосами, пристальным взглядом и прямой осанкой. Никакой другой я бы себя не чувствовала. Простым камнем среди драгоценностей. Я прищуриваюсь, глядя на свое отражение, и вижу утомление, тревожность, опустошенность. Вздергиваю подбородок.

Теперь я вижу силу и решимость. Правда в том, что мне не нравится, как меня задели слова Пру. Я рада, что у нее есть кому довериться, и благодарна ее подругам за то, что они помогают ей. Но почему бы ей не довериться мне? Неужели она думает, что я не могу помочь? При одной мысли об этом жгучую ревность перекрывает стыд. Или она не хочет взваливать на меня больше, считая, что мне такое бремя не по силам?

Можно подумать, это она старшая сестра. Но, может быть, она права? Что, если я настолько погрузилась в работу и заботу о семье, что упустила что-то важное? Я понимаю, Пру желает мне добра, но ее слова ранили меня до глубины души. Правда это или нет, но ее, похоже, совершенно не волнует, сколько сил я прикладываю, чтобы она была здорова и счастлива.

Она считает, что единственный путь к счастью – это замужество. Что нет ничего хуже, чем остаться старой девой. Наверное, если я что-то и сделала правильно, так это сумела достаточно обеспечить ее, чтобы она не думала о еде, а больше беспокоилась о личной жизни. И если это делает ее счастливой, я намерена продолжать так и впредь. Этим я, в сущности, и занимаюсь, в ущерб своим желаниям и потребностям. Возможно ли, что я ошиблась в своем выборе?

Я отворачиваюсь от зеркала и сбрасываю с себя одежду вместе с сомнениями. Пусть валяются на полу. Нет ничего плохого в том, чтобы быть готовой к жизненным бурям. Во всеоружии. Хотела бы я пойти на Собрание. Отложить кепку с сумкой и танцевать с Джози ночь напролет, удовольствия ради, в таком платье, от которого Сюзанна посинела бы от зависти. Как есть, старая дева.

Я ополаскиваю лицо холодной водой и мою руки в тазу. Кровать скрипит, когда я забираюсь на нее, натягивая одеяло на голову. От холодных одеял, таких приятных летом, у меня мурашки с ног до головы. Я сворачиваюсь калачиком и жду, когда согрею постель своим теплом. И как это людям удается забыть о заботах и обязанностях, чтобы расслабиться и веселиться? Столько человек с недавних пор – и мужчин, и женщин – стали указывать мне, как жить, не понимая, чем бы это обернулось для меня. Я знаю, каким путем мне идти. Но все эти люди качают головами, глядя на меня с разочарованием; тут есть о чем подумать. Я прячусь под одеялом от света. И от сомнений.

Да только никуда они не делись. Так и шепчут в уши.

* * *

Неудивительно, что сон у меня прерывистый и короткий. Даже дома я не могу дать выход своим мыслям, поэтому одеваюсь и отправляюсь на набережную, где идут приготовления к Собранию. Устанавливают столы из досок, уложенных поверх бочек, и накрывают скатертями. Их расставляют длинными рядами перед торговыми лавками. Свет, льющийся из заведений, будет освещать импровизированные столы. Каждый вносит в празднование свою лепту. Столовые приборы, цветы, игры для детей, хлеб, пироги, похлебки, эль, сидр и даже свежие фрукты. Деревенские музыканты будут играть по очереди, чтобы каждый мог поесть и повеселиться, а затем соберутся все вместе и отыграют вторую половину ночи.

Джози с Джорджем и еще несколько человек уже выкатили бочки из бондарной мастерской. Эти бочки устанавливают по периметру Собрания. На них поставят масляные лампы и бутылочные тыквы с букетами из листьев. Обычно такая щедрая растрата ворвани не допускается. Но поскольку празднование затянется, известное дело, до поздней ночи, безопасность требует как можно больше света.

Я с удовольствием вспоминаю прошлые Собрания. Дети шныряли под столами, пытаясь стырить сладости, пока взрослые не видят. Собаки бегали взад-вперед, готовые схватить любую еду, упавшую на землю. Сладкий аромат горячих пирожков смешивался с запахом табака от трубок. Все были одеты в свои лучшие наряды и пребывали в прекрасном настроении. Когда пары танцевали в светящемся тумане, мне нравилось представлять, что сиды – волшебный народец из историй Па – присоединяются в такую ночь к нам, людям.

От воспоминаний меня отвлекает стук молотков, доносящийся с причала. Нос захожего китобойного судна закрыт лесами. На них стоят двое мужчин, а еще трое помогают на палубе, протягивая инструменты для установки носовой фигуры. Среди них Гидеон, он с легкостью взбирается на леса, одной рукой держась за плечо фигуры, а другой стуча молотком по дереву. Он закончил свою новую сирену. У нее длинные волосы, руки раскинуты вдоль корпуса, ладонями наружу, губы приоткрыты, словно у нее перехватило дыхание. Даже издали, откуда я смотрю, меня поражает проработка деталей. Можно представить, как она выглядит вблизи. Капитан наблюдает за установкой с причала, уперев руки в бока, и кивает с явным одобрением.

Я вхожу в универмаг под стук молотков и плеск рыбачьих весел за спиной. Мистер Лэндон набирает мне фитили и отмечает, что в сарай при мэрии нужно доставить новую бочку масла, чтобы я могла пополнять свою канистру по утрам. Расходные материалы оплачивает Уорблер, и мистер Лэндон ведет учет моим тратам. Я никогда не трачу больше суммы, установленной в начале года. Я знаю свои фонари. На выходе меня окликает Джози:

– Темп!

Глаза у него горят, рукава закатаны, на правом предплечье красуется длинный белый шрам. Он получил его на шестой год ученичества у Джорджа, когда формовал заготовку для бочки и рука соскользнула со струга. Увидев его перевязанную руку и заляпанный кровью фартук, я будто окунулась с головой в ледяную реку. А он – нет бы обратиться ко мне – чуть меня не оттолкнул, стыдясь такой промашки.

Любой подмастерье на его месте разуверился бы в себе из-за столь серьезной оплошности, но только не Джози. Он как-то раз сказал мне, что всегда думает об этом, когда спешит. Вспоминает, что нужно перевести дыхание и успокоиться. Набраться терпения. Насколько я знаю, с тех пор он ничего подобного не допускал. И хотя образ того коренастого юнца видится мне так же ясно, как хрусталь, сейчас передо мной стоит мужчина. В фигуре Джози чувствуется твердость, сформировавшаяся за прошедшие годы и отшлифованная путешествием на «Мириам». От этого мое сердце бьется сильнее, в чем я не осмелюсь признаться даже Пру, хотя знаю, что она бы это одобрила. Но я просто повожу рукой в сторону украшенной набережной.

– Надо же, какая красота.

– Одно к одному, ничего не скажешь. – Он вытирает предплечьем лоб, смахивая капли пота. Затем улыбается и прочищает горло, почти застенчиво опуская взгляд, прежде чем снова взглянуть на меня. – Мне не терпится станцевать с тобой.

– Ой. – Я неподдельно кривлюсь. – Я не пойду.

Его плечи досадливо никнут.

– Почему? Мама заболела? Пру?

– Нет, но мне нужно делать обход после того, как зажгу фонари.

– Ну а если перед сменой? Наверняка найдется время заглянуть.

– Вряд ли оно того стоит, если по-быстрому. – Он дергается, но я продолжаю: – По правде говоря, я не могу рисковать.

Между нами втискивается третьим лишним молчание, надолго подавляя нас, прежде чем озабоченность на лице Джози сменяется раздражением.

– Чем рисковать?

– Джози, ты серьезно? – Он скрещивает руки на груди в ответ на мой тон, не скрывая недовольства. Но как он может не понимать? – Мне надо работать. Я не могу допустить еще одной промашки, а Собрание – идеальное испытание для меня. Люди выпивают без меры и теряют бдительность по дороге домой. Я же говорила, с чем имею дело. Ты уже забыл?

По мере того как я привожу доводы, лицо его все больше застывает, так что он становится похож на носовую фигуру. Выразительную аллегорию недовольства и досады, поражающую всякого, кто достаточно самоуверен, чтобы приблизиться. Возможно, большинство бы дрогнуло, но я – океан. Меня не проймешь.

– Эта паника из-за потери работы – полная чушь. – В его голосе не осталось и следа доброты и заботы, он так подавлен, что говорит через силу. – Сделай передышку. Ты совсем себя заморишь ни за что. Тебе ничего не мешает поучаствовать в Собрании. Потанцуй со мной.

Это сводит меня с ума. Сначала Пру, а теперь Джози. Я стискиваю зубы.

– Ты нарочно глух к моим словам? Это не шутка. Это моя жизнь, жизнь моей семьи. Я зарабатываю на жизнь. Тебе не понять, каково это, когда следят за каждым твоим шагом, и ты не знаешь, что с тобой будет завтра.

– Вот и нечего тогда, – говорит он тихо, громко намекая. Никак не может пережить отказ от предложения своей руки и сердца.

– Я думала, ты, как никто другой, поймешь меня или хотя бы попытаешься. – Я вздергиваю подбородок, и мой пульс снова учащается, но совсем по другой причине. – А ты только и знаешь, что усложнять мне жизнь.

В его глазах вспыхивает обида, и мне ужасно хочется взять свои слова обратно. Он моргает, и в его лице снова появляется суровость, которую с недавних пор я замечаю чаще, чем хотелось бы.

– Ты права. Оставлю я тебя в покое.

Джози уходит так быстро, что мне остается только хватать ртом воздух, потому что больше некому выслушивать мои объяснения. Я поворачиваюсь спиной к веселой болтовне на набережной. Мимо пробегает стайка девушек, заводила держит длинную розовую ленту, точно знамя. Я вспоминаю Молли и ее корзинку с лентами, и во мне разрастается пустота. Сожаление и вина – свирепые хищники, а я – легкая добыча. Я недостаточно стараюсь, чтобы выяснить, что случилось с Молли. Я ведь сыграла роль в ее исчезновении, пусть и нечаянно, и, по всей вероятности, была последней, кто слышал ее. Я оказалась для нее плохой фонарщицей, но не желаю быть плохой подругой и соседкой.

Отнеся свежую партию фитилей в сарай, я иду через мост в Зеленый. Мне встречается знакомая Пру по книжному клубу – кажется, Сара? – и приветственно улыбается. Я киваю, но не останавливаюсь. Представляю, как она качает головой мне вслед, и прилагаю немалые усилия, чтобы не оглянуться. Ей нет дела до моих намерений, я для нее просто старая дева. Не знаю, в чем тут дело – в традиционных взглядах местных, в неспособности Джози поставить себя на мое место или в недостатке понимания со стороны Пру, – но решимость не только утереть им нос, но и доказать самой себе, что я знаю свое дело, надувает мои паруса.

В последний раз я видела Молли в Зеленом. Я становлюсь рядом с фонарем, представляя себя рядом с ней, ее тенью, когда она идет домой. Закрыв глаза, я глубоко вдыхаю свежий воздух, и снова открываю их. Передо мной раскинулся жилой район, а туман той ночи стелется по улицам, обтекая редкие деревья. Я делаю шаг, затем другой, обращая особое внимание на то, что меня окружает, и не забывая, что той ночью где-то здесь обретался и Леонард. В ушах у меня звенит голос Пру: «Он спросил, не пойду ли я с ним прогуляться».

В тропинке передо мной нет ничего интересного, но мысль, что по ней, возможно, шла Молли перед тем, как пропасть, придает ей зловещий оттенок. Ближайшие дома меньше других, ставни облупились, кучи листьев и ломких стебельков лежат неубранными. Я киваю встречным деревенским, но не все из них отвечают мне. Большинство с нетерпением ждут сегодняшнего празднества и короткой передышки после месяцев тяжелого труда.

В западной части деревни дома больше, ограды и архитектура более замысловатые. Здесь живут не только наши купцы, но и фермерские семьи. Земля за этими домами представляет собой лоскутное одеяло из ферм, снабжающих продуктами город.

Когда я приближаюсь к дому Сюзанны, рядом к счастью, никого нет. Избегать любой конфронтации с ней – одно из главных моих правил. Я думаю о том, что Генри узнал от Сюзанны – что Молли забыла перчатки у швеи и хотела вернуться за ними. Надолго ли Молли задержалась здесь с Сюзанной? Вернулась ли она вообще к портнихе или сразу пошла домой?

Я решаю для начала направиться к дому Молли. Я понятия не имею, что ищу, и чувствую, как моя прежняя решимость тает. Конечно, Генри и остальные уже должны были проделать это. Не знаю, что такого я ожидала найти, чего они не нашли. Добравшись до белого с голубыми ставнями дома Молли, обвитого плющом по бокам, я вздыхаю, и меня охватывает разочарование. Ничего я не нашла. Между домами Молли и Сюзанны стоят два фонаря, и ни один из них не погас в ту ночь, когда она пропала. Должно быть, она решила, что у нее есть время вернуться к Селии за перчатками, и направилась туда.

Что-то отвлекло ее внимание? Или кто-то? Я услышала крик ближе к фонарю Па, значит, есть вероятность, что с ней что-то случилось где-то там. Проходя мимо каждого дома, я перебираю в голове все, что знаю об этих людях и их возможных отношениях с Молли. Чем она могла не угодить кому-то? С каждой новой версией, какую я обдумываю, мне становится все неуютнее. Сама мысль о том, что кто-то из соседей, кого я знаю, мог причинить вред Молли, вызывает у меня желание окунуться в ледяную реку и вынырнуть в прошлом, когда мир еще не свихнулся.

Если она действительно возвращалась через порт, есть шанс, что она могла столкнуться с Леонардом. Время совпадало с тем, когда я с ним рассталась. Однако Генри и Мэтью, наши местные констебли, не нашли тому весомых доказательств. А я что могу? От благих намерений толку мало. С тяжелым сердцем, без всяких ответов, я разворачиваюсь и иду домой, чувствуя себя полной дурой.

Иду до тех пор, пока передо мной не возникает знакомое лицо. Едва увидев его, я громко смеюсь над очевидностью всего этого. Я готова дать себе пинка. Это Бенджамин, подозрительная личность и пьяница, который настучал на меня.