Они убирали посуду, одна рука Савича гладила спину Шерлока, когда из его мобильного телефона заиграла песня Van Halen «Hot for Teacher».

один из любимых фильмов Шерлока.

«Савич».

Доброе утро, Савич, это Джон Эйзерли. Я обещал лорду Кэмдену, что позвоню вам без промедления. Должен сказать, он в ярости из-за того, что его жена чуть не была похищена в субботу вечером, не говоря уже о том, что чуть не случилось с его дочерью, и требует, чтобы мы работали более тесно, чтобы найти того, кто стоит за всем этим, поскольку вы, янки, похоже, не справляетесь в одиночку. Ах да, он хотел, чтобы я, хоть и с опозданием, поблагодарил вас за то, что вы спасли его дочь.

Савич ухмыльнулся в трубку. «Передай ему, что мы безмерно благодарны и заслужили его благодарность».

Серьёзно, Савич, есть кое-что новое. Я до сих пор скрывал это от тебя – вопрос оперативной безопасности, – но у меня уже некоторое время есть тайный агент, Халед Азиз, в мечети Южного Лондона. Ему удалось произвести впечатление на нового имама и встретиться с его младшей сестрой, Адарой. На самом деле, они были близки. Хочу, чтобы ты послушал запись их разговора, которую Халед сделал сегодня утром.

Савич услышал голос молодой женщины.

«У меня есть новости, Халед. Эта ведьма Элизабет Палмер — простите, леди Элизабет — ведьма, чью мать чуть не похитили в субботу, улетела… ее метла вернулась в Лондон, когда она услышала о своем дорогом Мать. Да благословит Бог старую стерву. И она не одна. У неё есть телохранитель. с ней агент ФБР по имени Роман Фокс».

Эйзерли остановил запись. «Там больше ничего нет, ничего, что можно было бы предпринять.

Но всё равно, это очень важно. Откуда она так много знает об Элизабет Палмер? И Романе Фоксе? Откуда она взяла его имя? Она явно ненавидит Элизабет. — Он сделал паузу и выпалил. — Мы полагаем, что Адара могла быть причастна к нападению на леди Миллисент, но у нас пока нет доказательств. Её брат, имам, тоже причастен?

Савич сказал: «Что возвращает нас к вопросу «зачем?». Всё это для того, чтобы оказать давление на ваше правительство и добиться снятия санкций с Сирии? Подумайте о том, насколько сложно организовать похищение жены или дочери пэра и заставить ваше правительство снять санкции. Все составляющие должны будут работать слаженно, и это будет зависеть от того, насколько много людей будут точно выполнять приказы и держать рот на замке. И если имам участвует в этом, подчиняется ли он приказам Абуда?»

Джон вздохнул. «Или, может быть, Савич, всё это связано с местью Элизабет и её семье за Самира Басару, как бы мучительно это ни было…

мотив может быть».

Савич сказал: «Моя интуиция отвергает месть за Басару как мотив».

«Полагаю, у меня тоже», — рассмеялся Джон. «Должен сказать, Абуд, должно быть, был шокирован до глубины души, когда вы пришли к нему домой и сообщили, что ваши люди сбили его вертолёт вместе с двумя его людьми».

«Он пытался это скрыть, но был ошеломлён. И да, мне было приятно сообщить ему эту новость. Однако, Джон, мы не можем его недооценивать. Я тебе говорил, что он прикрылся, сообщив об угоне вертолёта накануне вечером?»

«Держу пари, теперь она рада, что он это сделал».

Савич сказал: «Джон, я надеюсь, ты планируешь привлечь к этому Рим и Элизабет ради их же безопасности».

«Конечно, я договорился поговорить с ними сегодня днем».

Савич впился пальцами в особенно напряженную мышцу на плече Шерлок, и она застонала от удовольствия. Джон спросил: «Можно спросить, что ты делаешь, Савич?»

Савич рассмеялся и сказал: «Разве ты не массировал спину Мэри Энн, когда она была беременна Чичи?»

«Она не давала мне спать, пока я не усну. Сегодня вечером я услышу золотистый голосок моей идеальной дочери, сообщающий, что она голодна, а это значит свежий персик, который, к счастью, любой взрослый, нависающий над ней, даст ей без колебаний. Потом она захочет, чтобы я почитал ей «Питера Кролика» . Буду держать тебя в курсе, Савич. Передай привет Шерлоку и мой лучший совет. Сделай всё, что можешь, чтобы она была счастлива».

«Можете на это рассчитывать», — Савич отрезал. Он обратился к Шерлоку: «Ты всё слышал. Хочешь что-нибудь добавить?»

Шерлок опустил её голову, чтобы помассировать ей шею. «Ты вечно всем в отделе говоришь, чтобы они не усложняли и помнили о бритве Оккама — лошади, а не зебры. Так что забудьте все эти змеиные варианты — у кого есть чистый, чистый мотив? Ах, это так здорово».

Савич улыбнулся ей. Она была права, ответы обычно сводились к простым мотивам, пусть и скрытым, но всегда присутствующим за отвлекающими факторами. Он снова принялся массировать ей спину.

Шерлок застонал и прошептал: «Продолжай в том же духе, и я стану твоим рабом».

«Мне нравится эта идея. Я подумаю, чего хочу. Джон сказал, что Сиси нравится Питер Кролик . Как думаешь, Фелисити выберет умного кролика?»

«Да, и я уверен, что ты тоже, но ты имеешь в виду Бо, не так ли?»

«Посмотрим. Предлагаю сделку: ты завтра вечером приготовишь лимонный пирог с безе на десерт, а я сыграю «Hot for Teacher», а ты сможешь сальсу.

После этого я сделаю еще один массаж».

OceanofPDF.com

Глава пятьдесят шестая

Дом Элизабет

Итон-сквер, Лондон

Вторник

Ром решил, что вождение в Лондоне – это соревнование на выносливость, как в Нью-Йорке, только по встречной полосе. К тому же, в пробке петляло всё больше туристических автобусов, гиды выкрикивали остановки и истории в мегафоны. По крайней мере, сегодня за рулём была Элизабет, и Ром, казалось, наслаждалась каждым гудком, каждой опасной ситуацией, когда пешеходы выбегали в этот хаос. А велосипедисты, словно сумасшедшие, врывались туда-сюда, между машинами и вокруг них, казалось, ни о чём не беспокоились.

Элизабет показывала ему достопримечательности, ведя их арендованный Vauxhall Corsa по болоту и умело лавируя по переулкам, пока они не добрались до площади Итон.

Она свернула за полумесяц белых домов и припарковалась за последним. Она провела Романа к парадному входу и сказала: «Вдохни полной грудью, Ром. Мне нравится это место, с его чудесными ароматами летних цветов через дорогу. А деревья в парке приглушают шум транспорта. Даже воздух здесь, в этом тихом месте, пахнет по-другому. Позволь мне показать тебе мой дом».

Она помолчала и ухмыльнулась. «Да, у него есть название — Палмер-Хаус. Я соврал, потому что не хотел, чтобы ты ухмылялся и язвил».

Он покачал головой. «С чего бы мне ухмыляться? В США тоже есть дома с названиями, например, Маунт-Вернон, Монтичелло и Белый дом».

Она остановилась и улыбнулась ему. «Когда мы вернёмся, я бы хотела увидеть эти места».

Он осторожно спросил: «Ты думаешь о том, чтобы вернуться со мной в Соединенные Штаты?»

Она посмотрела на него, но не ответила. Ром хотел схватить её, заставить рассказать, но он оставил это. Пока.

В Палмер-Хаусе чувствовали себя более комфортно, чем в Дарлингтон-Холле.

Элизабет поведала ему крупицы истории, проводя по комнатам, включая кухню. Она отметила всё потускневшее великолепие – обшарпанные подлокотники кресла, такие старые ковры, что она боялась продырявить их.

Рим стоял посреди гостиной и впитывал всё это. Воздух буквально пульсировал историей. Портреты женщин и мужчин восемнадцатого века в белых париках, в одежде, которая выглядела ужасно неудобной, пра-пра-то и пра-пра-се, а ещё был шестой граф Кэмден, и вы только посмотрите на эти бакенбарды – ими можно было пол подмести. Это заставило его задуматься, как выглядели его пра-пра-пра.

Когда они вышли из тёмной и безмолвной библиотеки, где три стены были заставлены книгами, она сказала: «Отец знает, что я люблю этот дом, но после его смерти Томми станет одиннадцатым графом Кэмденом, и это будет уже не мой дом, если только Томми сам этого не позволит. Он также унаследует Дарлингтон-холл, прилегающую к нему территорию и весь доход, который он приносит».

«Но если Томми бросит наркотики и твой отец не вернет его в свои ряды, разве ты не унаследуешь все, включая Дарлингтон-холл?»

«Нет, в Англии это не так. Это называется первородство. Старший сын или родственник мужского пола обычно получает всё, а любой ребёнок, которому не повезло оказаться девочкой, получает только то, что он ей позволяет. Не смейтесь, на это есть веская причина. Это право заключается в том, чтобы собственность оставалась в одной семье до тех пор, пока не останется ни сыновей, ни родственников мужского пола. Если мой отец не восстановит Томми в правах, он всё равно унаследует всё майорное имущество — Дарлингтон-холл и Палмер-хаус, — но если мой отец не передумает, он не получит ни банка моего отца, ни его инвестиций. Скорее всего, всё это перейдёт ко мне. Однако я мог бы переписать большую часть Томми, но для этого мне придётся нарушить завещание отца».

«Но Томми все равно будет новым графом и будет жить в роскоши в Дарлингтон-холле?»

Она покачала головой. «Подумайте, сколько денег требуется на содержание и ремонт Дарлингтон-холла. Это постоянный расход. Постоянно что-то ломается, и ремонт пугает. И платить…

Прислуга и ремесленники? Ещё одна огромная статья расходов. Томми придётся продать картины и мебель, уволить людей, которые десятилетиями были в семье». Она на мгновение замолчала. «Ну, может быть, он мог бы попытаться найти наследницу, но их не так уж много». Она вздохнула. «Я всем сердцем молюсь, чтобы на этот раз он действительно изменился, и мой отец восстановил его в должности, взял в банк, обучил, чтобы он в конце концов смог взять управление на себя». Она вздохнула. «Что касается меня, то я ни о чём не беспокоюсь. Моё финансовое будущее в любом случае обеспечено, потому что я могу себя обеспечить, и мне не нужны все эти деньги. О какой сумме идёт речь? Рим, это больше, чем я могла бы потратить за три жизни. Я знаю, что откладывала встречу с Томми. Я так боюсь, что пойму, что он лжёт маме».

Рим заявил как ни в чем не бывало: «Если он не лжет, то он один из немногих избранных».

Элизабет выпрямилась. «Вот во что я должна верить: он один из немногих драгоценных».

Она повела его наверх, прошла мимо трёх закрытых дверей и остановилась перед последней, медленно открывая дверь. «Мой кабинет».

Рим вошёл в большую квадратную комнату и мгновенно ощутил тепло яркого солнечного света, льющегося сквозь панорамные окна. Это было похоже на тихий оазис, место, где можно почувствовать себя подпитанным, в безопасности и творческим. Дюжина картин, прислонённых к бледно-жёлтым стенам, была прислонена к белым полотнам. Элизабет молча стояла в центре комнаты, наблюдая за ним. Он кивнул на одну из них. «Покажи мне?»

Она ничего не сказала, убрала ткань и отступила назад.

Он знал, что её картины выставлены в галерее Белгравии, знал, что она пишет то, что называла неоимпрессионизмом. Он предполагал, что ожидал увидеть размытую сцену с лодками на озере или людьми в парке. Но увидел он сонный луг, покрытый жёлтыми полевыми цветами, пасущуюся одинокую каштановую лошадь, древние дубы, теснившиеся вокруг, – и всё это под затянутым облаками небом. Цвета были мягкими и размытыми ровно настолько, чтобы подчеркнуть красоту, чудо. Ему хотелось шагнуть внутрь картины, лечь среди цветов, смотреть на небо и мечтать о том дне. Он медленно повернулся и посмотрел на неё. «Покажи мне ещё».

Она сняла белые покрывала с картин с пейзажами, каждый из которых был ярким и притягивал. Затем она открыла свои портреты, снова слегка размытые, но настолько реальные, что вам захотелось встретиться со стариком, собирающим огурцы.

с прилавка деревенского рынка или посмеяться над мальчиком, плещущимся в деревенском пруду и гоняющимся за утками.

Она глубоко вздохнула и сдернула мягкую ткань с картины на мольберте.

Рим смотрел на чёткую картину, изображавшую смеющуюся молодую женщину с распущенными длинными светлыми волосами, танцующую на невидимом ветру, безумно счастливую. Это была мать Элизабет.

Он смотрел на то, что она запечатлела на лице матери. «Чувствуешь, как она буквально взрывается от радости. Тебе хочется узнать её поближе. Её счастье переполняет тебя. Это невероятно, Элизабет».

Элизабет быстро сказала: «Он не совсем закончен; фон требует доработки». Она помолчала и добавила: «Я собираюсь подарить его отцу на день рождения, чтобы, возможно, он вспомнил все чувства, которые он тогда испытывал к моей матери, и остановился…» Её голос дрогнул.

«Его измены?»

«Очень цивилизованно, если так можно выразиться. Я никогда этого не понимал.

Моя мама любящая и прекрасная. — Она помолчала, нахмурившись. — Но знаешь, вчера он был с ней другим, может быть, потому, что чуть не потерял её. Он сидел рядом, обнимая её, заботясь о ней, любя.

Рим сказал: «Мне нравится твоя мама. Я видел тебя лет через двадцать пять. Я согласен с тобой, твой отец явно боялся за неё, был сосредоточен на её защите».

Элизабет кивнула. «Он словно не хотел выпускать её из виду, Ром. Он… он коснулся её волос». Она снова закрыла картину, повернулась и пошла к двери. «Пошли», — бросила она через плечо и осторожно закрыла за ними дверь.

В последнюю очередь она показала ему главную спальню, в которой сочетались предметы антиквариата из Италии и Франции, покрытые старинными вязаными крючком покрывалами, и нотки современности — телевизор на туалетном столике напротив большой кровати-сани.

«Здесь на вас напали?»

Он видел, что она не хочет вспоминать ту ночь, не говоря уже о том, чтобы говорить вслух о том, что там произошло. Он взял её за руки и пристально посмотрел на неё. «Твой дед считал Рузвельта храбрым. Думаю, ты тоже, Элизабет».

"Что?"

Ты меня слышал. Ты пережил три нападения здесь, в Лондоне, благодаря своему остроумию. Ты нашёл Хёрли и остался с ним, превратив себя в силу.

Когда на нас с тобой напали, ты сражался вместе со мной. А теперь ты показал мне другую часть себя — своё искусство, и я снова взглянул на тебя по-другому.