Но сейчас она была потрясена.

«Возвращайся на путь истинный, Рут, возвращайся на путь истинный», — вот что сказал бы Савич.

Ладно, суть в следующем: комната оказалась больше, чем показывала эта чёртова карта. Ещё одна попытка сбить с толку, вроде арочной собачьей двери, прикрытой известняковой плитой. Ну и что? Ничего страшного. Она выйдет из комнаты и всё обдумает. Сколько футов она прошла? Очень долго. Она повернулась и протянула рулетку обратно к арке. Естественно, арочный проём она не видела за рассеянным кругом света от налобного фонаря. Она ползла по рулетке, чтобы убедиться, что идёт по прямой.

Достигнув конца, она пробежала еще двадцать пять футов.

Ничего. Потом ещё двадцать пять футов. Она посветила налобным фонарём и фонариком по сторонам. Абсолютно ничего. Она посмотрела на компас. Он показывал, что она движется на северо-восток. Нет, это абсурд. Она направлялась на запад, прямо к проёму.

Она снова подняла глаза и поняла, что свет её фонарика померк, превратившись в призрачный луч. Ладно, она прошла милю, какая разница? А компас был совершенно неисправен. Он был ей не нужен, чтобы счесть себя сумасшедшей. Она сунула его в карман, взяла рулетку и протянула ещё двадцать пять футов, уверенная, что вот-вот увидит арку. Она прошла сто футов.

В любой момент лента могла выскользнуть обратно в коридор через отверстие. Она поползла медленнее. К тому времени, как она проползла все двадцать пять футов, её уже трясло.

Стоп, стоп. Она нажала кнопку возврата и услышала шипение ленты, плавно втягивающейся обратно. Она стояла, держа ленту в руках, зная, что боится снова её вытащить. В чём смысл?

Нет, нет, это было глупо. Она должна была это сделать. У неё не было выбора. Она снова протянула ленту, плавно и быстро. Но даже растянув её до максимальных двадцати пяти футов, она нутром чувствовала, что она ничего не заденет.

Она всё же проползла это расстояние, затем остановилась и осмотрелась. Её нигде не было, её окружала тьма; тьма её давила. Нет, нет, прекрати.

Ей казалось, что она ползла по прямой, но теперь стало очевидно, что это не так; это было единственное объяснение. Она сместилась то влево, то вправо.

Но всё же, разве рулетка не должна упереться в стену? Конечно, должна, но ты же не рядом со стеной, верно? Ты же вообще ни к чему не приближаешься. Рут начала кружиться, держа рулетку натянутой до предела. Ни стены, ничего. Она сходила с ума, мысли путались, всё шло как по маслу. Под напором головокружения и тошноты она села на пол, едва дыша. Она почувствовала, как холодный, первобытный страх пробежал по её телу, смертельный страх, от которого волосы на руках шевелились. Сердце колотилось, во рту пересохло.

И она подумала: «Я нахожусь в пустоте, и выхода нет, потому что я заперта в черной дыре, которая больше всего, что я могу себе представить».

Эта мысль, полностью разгоревшаяся и ясная, как яркий свет фар, потрясла её до глубины души. Откуда она взялась? Она не могла сделать глубокий вдох, не могла сосредоточиться. Это было нелепо. Ей нужно было придумать, как выбраться из этого. Ответ был, ответ всегда был. Пора было снова заставить мозг работать. Ну ладно. Она оказалась в пещере. Она просто заползла глубже, чем думала, эта нелепая пещера оказалась гораздо больше, чем на карте…

Она снова услышала этот звук, тихий, свистящий, который, казалось, раздавался повсюду, но не было никаких визуальных ориентиров, словно змея ползла по песку, змея такая тяжёлая, что, подтягиваясь, издавала хруст. Это была змея, которая приближалась к ней, но она не могла её увидеть, не могла увернуться, не могла спрятаться. Может быть, это был один из южноамериканских удавов, толстый, как ствол дерева, тяжёлый и извилистый, наверное, футов двадцать длиной, который полз к ней; он обхватывал её своим огромным телом и сжимал… Она выхватила компас из кармана и швырнула его как можно дальше.

Она услышала лёгкий стук камня о пол пещеры.

Звук прекратился. И снова наступила абсолютная тишина.

Ей нужно было взять себя в руки. Её воображение было занято хулиганством.

Прекрати, прекрати, ты в этой чертовой изогнутой дыре глубоко в склоне горы, ты — просто лабиринт.

Может быть, сейчас она находилась в центре лабиринта — в центре лабиринта могут произойти плохие вещи, вещи, которых ты не ожидаешь, вещи, которые могут размозжить тебе голову, превратить ее в месиво, вещи... Она потерялась в тишине, она умрет здесь.

Рут пыталась сосредоточиться на медленном и глубоком дыхании, вдыхая благословенный свежий воздух и этот странный сладкий запах, пытаясь отогнать абсурдные образы, которые хотели ворваться в её мозг, чтобы напугать её, но, похоже, не получалось. Она не могла найти ничего твёрдого, реального, за что можно было бы зацепиться. Страх плясал внутри неё. Она закричала в темноту: «Перестань быть как твой отец, прекрати!» К её облегчению, звук собственного голоса успокоил её. Ей удалось подавить панику. Всё, что ей оставалось, – это следовать за прямой линией рулетки. Она была металлической, она не могла превратиться в круг, ради всего святого.

Она пойдет по нему и куда-нибудь придет, потому что должно же быть это место.

Сердце её забилось медленнее, дыхание стало ровнее. Она наклонилась, расстелила карту на полу и поднесла фонарик поближе.

Единственной безумной вещью здесь была эта проклятая лживая карта. В конце концов, арка была не там, где её показывала карта. Арка, вот и всё, она прошла не через ту арку. Может быть, сразу за тем местом, где она перестала искать, она нашла бы арку, указанную на карте, и пробралась бы в нужную комнату. Или, может быть, карта была ловушкой.

Но откуда брался свежий воздух?

Где была эта проклятая стена?

Рут почувствовала, как у неё закружилась голова, почувствовала, как слюна наполняет пересохший рот, почувствовала, как крик вырывается из глубины живота. Она поняла, что в этот момент умрёт. Она встала, немного пошатнулась и прислушалась к звуку. Она хотела этого звука. Она пойдёт туда; там должно быть что-то живое, и она хотела это найти. Это была не огромная змея — нет, это было бы нелепо. О Боже, её голова вот-вот взорвётся. Боль чуть не бросила её на колени. Она схватилась за голову руками. Пальцы погрузились в голову, в мозг, смешались с серым веществом, оно было липким и пульсирующим, и она закричала. Крики не…

не останавливалась, просто продолжала хлестать из неё, всё громче и громче, эхом отдаваясь в голове, сквозь влажные мозги, сочащиеся между пальцами. Ей потребовались все силы, чтобы вытащить пальцы из головы, но они были мокрыми, и она отчаянно терла их о джинсы, пытаясь оттереть, но они не отмывались. Она плакала, крики застревали в горле, а потом вырывались наружу, так громко, заполняя тишину. Боже, пожалуйста, она не хотела умирать.

Она побежала, спотыкаясь, падая, но тут же вскарабкалась, не боясь врезаться в стену. Ей хотелось врезаться в стену.

Но стен не было.

ГЛАВА 2

МОТЕЛЬ HOOTER'S, ПУМИС-СИТИ, МЭРИЛЕНД, НАЧАЛО СУББОТЫ

УТРО

КТО БЫЛИ ЭТИ ЛЮДИ? Мозес Грейс и Клаудия — именно эти имена были подписаны на Пинки.

Записка о похищении, такая же, как в регистратуре мотеля. Зачем похитителям давать объявление? Должно быть, они выдумали имена, подумал Савич. Мозес Грейс и Клаудия, кем бы они ни были, не знали, что там были копы, ожидающие их выхода.

Савич так устал, что чувствовал, как мысли вылетают из головы, прежде чем он успевал их закончить. Только пронизывающий до костей порыв арктического ветра не давал ему заснуть. Ноги немели, и он изо всех сил топал ими. Они были там с одиннадцати часов. Было уже почти три часа ночи, суббота, и они не могли спрятаться у своей переносной печки, потому что Мозес Грейс и Клаудия могли увидеть свет. Они спрятались в деревьях напротив пивной.

Мотель, расположенный в глубинке западного Мэриленда.

Почему этот персонаж Мозеса Грейса выбрал Пинки Уомака, было ещё одной загадкой. Пинки был комиком средних лет, работавшим на полставки в клубе «Бонхоми», который мог выдать тридцать плоских шуток за десять минут, если ему позволить. Денег у него было немного, а его единственной семьёй был брат-одиночка, у которого было ещё меньше. В клубе «Бонхоми» он был необычным, потому что был одним из белых, которых мисс Лилли считала символом. Его не было за день до того, как его брат, Клуни Уомак, нашёл записку, приклеенную скотчем к кухонному столу Пинки. «Привет, Савич, Пинки у нас. Увидимся». И подпись была: «Мозес Грейс и Клаудия». Почерк был юный, кривоватый, буквы «i» усеяны маленькими сердечками. Записка была написана специально для него. Мозес Грейс и Клаудия знали не только, кто он, но и что он выступает в клубе «Бонхоми», и знали Пинки. Чего же им было нужно?

Они были в тупике, пока один из информаторов агента Рут Варнецки, назвавшийся Ролли, не позвонил ей на мобильный в тот же вечер. Поскольку Рут была за городом, его перенаправили к агенту Конни Эшли. Ролли был уличным человеком, совершенно ненормальным, но он не раз давал ей настоящую пищу. Рут называла его своим психопатом-стукачом, потому что его информация всегда стоила пинты тёплой крови, резус-фактор 0 отрицательный. Рута договорилась с приятелем в местном банке крови, чтобы тот сдавал ей пинты крови с истекшим сроком годности 0.

негативными, когда они ей были нужны.

Ролли рассказал Конни, как он пробовал этот новый темный напиток из Словении или какого-то другого странного места, в котором, по слухам, есть немного крови.

в нем, но он не мог почувствовать его вкуса, и, добавил он в догадку, он стоял на восточной стороне круглосуточного магазина на Вебстер-стрит, штат Небраска, когда услышал, как этот старик и девчонка болтают в шести футах от него о том, как они вышвырнули старика Пинки прямо из его квартиры, пока он смотрел повторы «Полиции Майами» по кабельному. Ролли сказал, что парень говорил как старый канюк — Ролли был слишком напуган, чтобы попытаться взглянуть на него — но он говорил так, будто был на грани смерти, кашляя так, будто его вот-вот вырвет. Старик назвал девушку Клаудией, милашкой и лапочкой. Она говорила очень весело, говорила как юная Лолита, малолетка, как спелый фрукт, висящий на низкой ветке.

Ролли знал своими острыми клыками, что оба они хуже, чем просто ужасные, и они говорили о том, как отвезут Пинки в мотель «Хутерс» в Мэриленде, и смеялись над агентом Диллоном Савичем и его «Кистоунскими копами», которые орали, как трёхногие ослы. Ролли не понимал, почему они выбрали этот «мотель сисек» в западной глуши Мэриленда. Клаудия рассмеялась и сказала: «Ну что ж, Мозес Грейс, я сейчас обмажу Пинки и засуну его в большой тостер, если копы покажутся». Почему она назвала его полным именем?

Когда Конни предложила ему ещё пинту крови, Ролли вспомнил, что они коротко обсудили, как хотели вывезти Пинки из мотеля до рассвета в субботу, но не сказали, куда. В основном они много смеялись, странным, безумным смехом. Даже Ролли вздрогнул, когда сказал это Конни. Это могла быть подстава. Возможно. Вероятно. Но ФБР и местные копы были там, потому что у них не было других зацепок. Они знали только, что Савич был в центре всего этого. В короткие сроки они организовали эту тщательно продуманную операцию — слишком тщательно продуманную, слишком сложную, подумал Савич. И вот они ждали жестоко холодной зимней ночью, когда Мозес Грейс и Клаудия покинут их номер, утаскивая бедного Пинки за собой, снайперы ФБР наготове.

Савич потёр руки о плечи, затем направил прибор ночного видения на номер 212, последний на втором этаже мотеля «Хутерс». Старый фургон «Шевроле» Мозеса Грейса стоял на парковке, настолько грязный, что невозможно было разглядеть номерной знак.

Рэймонд Дайкс, владелец мотеля, сказал Савичу, что девушка подписала их имена одним и тем же витиеватым почерком. Он не мог точно описать её, поскольку она никогда не снимала огромные тёмные очки, закрывавшие половину лица, но она была белой, очень бледной, и он знал, что она красивая, с этими светлыми волосами, растрёпанными и непослушными, и синим искусственным мехом поверх джинсов и топа.

Они ввалились в его вестибюль вечером, он не помнил точное время. Может быть, в восемь или девять, а то и в десять, кто знает?

Они несли под мышками пакеты с едой из «Макдоналдса» на вынос и сказали ему, что в фургоне лежит больной брат, стонущий в машине. Мистер Дайкс дал им аспирин для брата. Мозес Грейс назвал его Пинки забавным прозвищем.

Имя, поэтому он его и запомнил. Он смотрел, как они тащили Пинки и пакеты из «Макдоналдса» по лестнице в свою комнату. Он думал о картошке фри и Биг Маке и надеялся, что Пинки не вырвет в комнате.

Когда Савич вместе с Шерлоком и агентами Дейном Карвером и Конни Эшли встретились с шефом Туми и полудюжиной его заместителей и дали им инструкции, Мозес Грейс и Клаудия уже укрылись в своей комнате с Пинки. К 00:15 агенты эвакуировали остальных трёх постояльцев мотеля.

В час ночи затрещал направленный приемник Савича, и он услышал, как Мозес Грейс сказал старческим скрипучим голосом: «Мы не слышали ни одной глупой шутки от этого маленького неудачника, вы только посмотрите на него, спит как младенец».

Клаудия, словно подросток, небрежно добавила: «Я могла бы разбудить его лёгким поцелуем ножа в ухо, знаешь, воткнуть его немного, и он бы очень быстро проснулся». Старик рассмеялся, а затем захрипел и закашлялся, мокрота тихо забурлила в груди, и больше ничего. Савич посмотрел на свою трубку, словно желая, чтобы она ожила, но снова наступила тишина. В следующие несколько минут он услышал пару зевков, один-два храпа. Слышались звуки сна, но можно ли им доверять? В окне всё ещё светил одинокий свет, но он не видел никакого движения. В три часа Савич услышал, как Мозес Грейс отчётливо произнёс своим старческим, сочным голосом: «Знаешь, Пинки, я думаю, что сейчас проткну тебе левую щёку ногтем, глубоко вонзлю его и повращаю в твоих пазухах».

Пинки ничего не ответил, а это, как надеялся Савич, означало, что ему заткнули рот. Клаудия хихикнула. «Жаль, что мы не взяли и твоего брата, Пинки. Он как милый толстый поросёнок. Я могла бы засунуть его в землю и поджарить, как будто мы на Гавайях на гавайской вечеринке». Она снова хихикнула. Они не собирались врываться в номер мотеля, по крайней мере, одними словесными угрозами. Им нужно было ждать, и Савич знал, что это всех сводит с ума.