«Слушай, я хочу, чтобы ты перестал заглядывать мне в голову».

«Тебя очень легко понять, по крайней мере сейчас. Бегство тебе не поможет.

Ты же это понимаешь, правда?» Его мозг застопорился, работал медленнее, начал путаться. Он не был уверен, что сможет хоть что-то сообразить ещё через минуту. Он чувствовал смертельную усталость, тело и мозг отключались.

Она сказала: «Ну, я не придурок, поэтому не оставлю тебя, когда ты подавлен.

Так что перестаньте пытаться придумать, как заполучить наручники».

«Спасибо», — сказал он и закрыл глаза. Хорошо хоть Савич снял с него одежду. На нём была белая майка и спортивные штаны, носков не было. Ему нравилось ощущать простыни пальцами ног. Ник натянул простыню на грудь и расправил её.

Он чуть не умер из-за нее.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ЧИКАГО

Она слышала, как он открыл входную дверь, вошёл в большой холл и на мгновение остановился, чтобы повесить пальто. Она слышала, как он бормотал что-то про себя о каком-то спонсоре. Когда он вошёл в гостиную, где она сидела в одном из элегантных кресел из светло-коричневой кожи, его лицо замерло, а затем озарилось.

«Никола, какой чудесный сюрприз. Я собирался позвонить тебе, как только снял пальто. Ты растопила камин, это хорошо. На улице очень холодно».

Она медленно поднялась и постояла, глядя на него, гадая, что у него на уме, о чем он на самом деле думает, когда смотрит на нее.

«Что случилось? Боже, что-то ещё с тобой случилось? Никто мне ничего не сказал, никто…»

«Нет, больше ничего не произошло. На самом деле, я получил письмо от твоей бывшей жены, в котором она предупреждала, что ты пытаешься меня убить, потому что считаешь, что я сплю с Эллиотом Бенсоном».

«От кого? Ты получила письмо от Клео?»

«Верно. Она написала мне, что ты считаешь, что я сплю с Эллиотом Бенсоном, и что ты тоже считаешь, что она с ним спала».

«Конечно, ты с ним не спишь. Боже мой, Никола, ты даже со мной не спишь. К тому же, он тебе в отцы годится».

«Ты тоже».

«Не говори так. Мне далеко до этого возраста. Ты же знаешь, я уже несколько месяцев хотела с тобой переспать, но ты меня оттолкнул, а теперь и вовсе отдаляешься».

«Да, я это сделал, но это не главное, Джон».

«Да, согласен. Что за чушь про письмо от Клео? Это невозможно, ты же знаешь. Она давно ушла, и не с Эллиотом Бенсоном, ради всего святого, а с Тодом Гэмболом, этим мерзавцем, которому я доверял восемь долгих лет.

Что, черт возьми, это такое?»

«Я получил письмо совсем недавно. Она предупредила меня, что ты попытаешься убить меня, как и её. Она велела мне бежать, как и она. Я тоже хочу знать, что всё это значит, Джон. Она выдвигает серьёзные обвинения. Она написала о предполагаемой случайной смерти твоей матери и смерти твоей возлюбленной со времён колледжа — обе произошли в автокатастрофах. Её звали Мелисса».

Его лицо вспыхнуло от гнева, но когда он заговорил, голос его был спокоен, как у рассудительного, отзывчивого лидера, успокаивающего избирателя, как у непревзойденного политика. «Это чушь. Нелепая чушь. Не знаю, кто написал тебе письмо, обвиняя меня во всём этом, но это была не Клео. Её нет уже три года, от неё ни слова. Ради бога, ей незачем тебе писать. Насколько я помню, ты ей даже не нравился. Думаю, она ревновала…

потому что, по правде говоря, даже тогда я считал тебя замечательным.

Не поймите меня неправильно. Я любил Клео, очень любил её, но я считал тебя умной, такой энергичной и энтузиастичной.

Она не собиралась туда идти. Да, подумала она, в те времена она, наверное, вылизала бы ему ботинки, если бы он этого хотел. Она сказала: «Джон, я могла бы счесть это письмо чудачеством, но это было нечто большее».

«О чем ты, черт возьми, говоришь?»

«Она включила несколько страниц из вашего дневника».

«Мой дневник? Зачем ей это?»

«Она сказала, что однажды случайно нашла его в сейфе вашей библиотеки. Она прочла его, прочла ваше признание об убийстве Мелиссы. Оно здесь, Джон, написано вашим почерком. Сколько женщин вы убили?»

Он стоял неподвижно, как кочерга, всего в трёх футах позади неё, достаточно близко, чтобы схватиться за него и защититься, если понадобится. Он медленно проговорил, его зрачки расширились: «Не понимаю, о чём ты, Никола. У меня есть дневник, но писать такое? Что, шутки ради? Это же абсурд. Нет, погоди. Это Альбия тебя подговорила?»

«О нет, Джон, это не шутка. И Альбии тоже нет. Нет, не подходи ко мне ближе.

Ни шагу. Видишь это? — Она помахала ему тремя листками бумаги.

«Это письмо Клео мне и две страницы, которые она скопировала из твоего дневника. Это письмо от женщины, которую я знал, когда только начал работать над твоей предвыборной кампанией, женщины, которая мне очень нравилась. Когда она тебя бросила, я, как и весь мир, думал, что ты был убит горем, но она говорит мне, что бежала, спасая свою жизнь. Я помню, как все тебя жалели. Нет, держись подальше, Джон!»

Он не отрывал взгляда от страниц, которые она держала. Она видела, как сильно он хотел эти страницы, как сильно хотел. Он сказал: «Да, Клео бросила меня, ты знала это, Никола.

Если вы покажете мне письмо, покажете мне эти дурацкие страницы из дневника, я смогу доказать, что оно даже не от Клео. Серьёзно, это совершенно невозможно.

«Не понимаю, почему это невозможно. И да, на самом деле, это от Клео. Я знаю её почерк. Видит Бог, я читала её записки, когда была волонтёром. Она писала, что ты не только пытался убить её — именно поэтому она и сбежала, из-за дневника, — но и пытаешься убить меня, потому что считаешь, что я сплю с Эллиотом Бенсоном.

«Джон, еще раз, сколько женщин ты убил?»

«Ради бога, Никола. Это письмо тебе написал кто-то другой, кто-то, кто скопировал её почерк, кто-то, кто ненавидит меня и хочет нас уничтожить.

Кто-то выдумал эти страницы дневника. Не допусти этого, Никола. Дай мне взглянуть на это письмо. Отдай его мне.

Никола отступила на шаг. Она почти прижалась к камину. Она почувствовала спиной жар пламени. Она сказала: «Клео написала, что не хочет моей смерти. Она написала, что я должна бежать, как и она. Она…»

тоже не хотел умирать».

«Это просто нелепо». Он выглядел ошеломлённым, словно не мог понять, что она говорит, и всё это время смотрел на страницы в её руке. «Дай-ка мне взглянуть на это чёртово письмо».

«Нет, ты уничтожишь его вместе со страницами дневника. Я не могу тебе этого позволить».

«Ладно, ладно. Послушай меня. Я никого не убивал – ни свою мать, ни Мелиссу, вообще никого. Это просто безумие». Он всё ещё смотрел на эти листы бумаги, его зрачки – острые чёрные точки света, его лицо – белое, как его безупречно выстиранная рубашка. «Ты должен показать мне это письмо. Оно не может быть от Клео. Она любила меня, она бы не сказала таких вещей».

«Она ушла, потому что ты хотел её убить, и потому что она поняла, что ты обезумел от ревности. Ты считал, что она тебе неверна».

«Она бросила меня ради Тода Гэмбола, все это знают. Слушай, Никола, давай сядем и обсудим всё. Мы можем начать с самого начала. Мы можем всё уладить. Я люблю тебя».

«Я пойду в полицию, Джон. Наверное, я хотел предъявить тебе письмо и выслушать, что ты скажешь. Я очень надеялся, что поверю тебе…»

«Черт возьми, тогда послушай меня», — сказал он, но все еще не отрывал взгляда от письма.

Дайте мне шанс. Я не имел никакого отношения к смерти матери. Мне было шестнадцать, ради всего святого. Она была алкоголичкой, Никола, и тогда было решено, что она съехала с дороги на своей машине, потому что была пьяна. Что касается Мелиссы, ей-богу, я любил её, и она спала с Эллиотом — этот ублюдок всегда хотел того же, что и я, — но я её не убивал. Я просто порвал с ней. Это была чёртова случайность, так и должно было быть. Письмо и дневник — это наверняка подделка. Дай мне письмо, Никола, позволь мне его изучить.

«Нет. Я, пожалуй, передам это в полицию, пусть они разбираются».

«Это разрушило бы меня в политическом плане, Никола, ты должен это знать. Ты настолько меня презираешь, что хочешь, чтобы я ушел из Сената?

Тратить дни напролёт на прессу? Я же ничего не сделал, чёрт возьми!

Нельзя же просто прочитать письмо, какие-то дурацкие страницы из выдуманного журнала, бог знает от кого, и решить, что я убийца, обвинить меня в убийстве собственной матери? Мне было всего шестнадцать! Мальчик не убивает свою мать!

Она очень тихо сказала: «Мальчик так и поступит, если он психопат».

«Психопат? Боже мой, Никола, это просто смешно. Послушай меня. Ты же должна понимать, насколько всё это невозможно. Ты не можешь пойти в полицию».

Он выпрямился, став патрицием-джентльменом: высоким, стройным, элегантным, и он был зол, сжав кулаки по бокам. Он перевел взгляд с неё на письмо, страницы которого она всё ещё сжимала в правой руке. Он тихо сказал:

«Ты никуда не уйдешь, глупая маленькая неблагодарная. Посмотри, что я для тебя сделал — Господи, я собирался жениться на тебе, сделать тебя одной из самых желанных женщин Америки. Ты молода, красива, умна,

профессор колледжа, и не левого толка, что было большим облегчением, должен вам сказать.

Если бы ты была рядом со мной, если бы я тебя наставляла, показывала, что делать, у нас бы было практически всё, может быть, даже Белый дом. Что с тобой, Никола?

«Я не хочу умирать, Джон, правда не хочу. Ты что, был за рулём в лыжной маске и пытался меня сбить?»

«Кретин, который написал тебе это письмо, пытается настроить тебя против меня.

Почему ты не можешь в это поверить? Всё это неправда. Тебя чуть не сбил пьяный, и ничего больше.

«А пищевое отравление, Джон? Это тоже был несчастный случай?»

«Конечно! Просто позвони врачу и спроси его ещё раз. Это чёртово письмо не от Клео!»

«Почему нет? Откуда ты так уверен, что Клео мне не писала? Она хочет защитить меня, спасти от тебя. Ты ведь хотел её убить, Джон?

Ты действительно считал, что она тебе изменяет, или это была просто уловка или какая-то больная фантазия?

«Я не болен, Никола», — сказал он дрожащим от ярости голосом. Она вдруг испугалась, очень испугалась. Она сунула руку в карман куртки, нащупала рукоятку пистолета.

«Правда в том, что эта стерва спала с Тодом Гэмболом, моим доверенным старшим помощником, который проработал у меня восемь гребаных лет! У него хватило наглости переспать с моей женой!

Они ходили в мотели днём, когда я был в Вашингтоне, или даже когда был в Чикаго и на встречах. У меня есть квитанции из мотелей. Я здесь обиженный, а не Клео. Чёрт возьми, ты это знал, все это знали. Разве ты не помнишь, как тебе было меня жаль? Ты плакал, я это помню. Что касается Эллиота Бенсона, я не знаю, спала ли она с ним, это неважно. А теперь ты веришь в это безумие только потому, что кто-то, кто меня ненавидит, написал тебе письмо, нацарапал признание. Боже, Никола, это просто глупость.

«Джон, я же тебе говорила. Клео написала, что никогда с тобой не спала, что понятия не имеет, где Тод Гэмбол, но думает, что он, возможно, мёртв».

Он очень тихо сказал: «Никола, почему ты поверила этому письму, если знаешь меня уже четыре года? Я всегда был добр и внимателен к тебе, ко всем вокруг. Ты когда-нибудь видела, как я выхожу из себя? Ты когда-нибудь слышала обо мне что-нибудь хоть отдалённо столь же плохое? Что-нибудь о том, что я когда-то спал с Клео?»

«Тогда почему ты не рассказал мне о своей матери? О своей покойной невесте?»

«Зачем, чёрт возьми, мне это? Это были очень тяжёлые времена для меня, и никого это не касается. Может быть, после свадьбы я бы тебе о них рассказала. Не знаю».

«Это правда, что я всегда чувствовал себя в безопасности рядом с тобой, потому что никто даже не намекал, что ты, как и многие другие мужчины в Конгрессе, гуляешь

на молодых женщин».

Он повернулся к ней, раскинув ладони, и его голос смягчился, стал глубже,

«Пожалуйста, давайте сядем и обсудим это как два человека, которые планируют провести вместе всю оставшуюся жизнь. Всё это недоразумение. Вы вбили себе в голову совершенно неверные идеи. Мы выясним, кто пытался сбить вас в той машине. Это будет какой-то пьяный, вот увидите. Что касается пищевого отравления, то это был несчастный случай. Здесь нет никакого заговора, никакой тайны, кроме того, кто отправил вам это письмо».

«Я понимаю, что если я отнесу эти страницы дневника в полицию, вы и все ваши пиарщики могли бы просто заявить, что я псих, и как это грустно, и все, вероятно, поверили бы. Если бы она прислала мне оригиналы, а не копии, тогда, возможно, у меня был бы шанс, но не с этими».

Она замолчала. Он ничего не сказал.

«Но я больше не хочу тебя видеть».

Без предупреждения он бросился на неё, вытянув руки перед собой, с согнутыми пальцами. О боже! Она выхватила «Смит-энд-Вессон» из кармана, но он уже был на ней, хватая письмо. Он вырвал его у неё из руки и отскочил назад, тяжело дыша. Он смотрел на страницы, прежде чем разорвать каждую из них. Закончив, он скомкал бумагу в комок и бросил его в огонь. Он сказал, и лицо его, и голос были полны торжества: «Вот чего твоё письмо заслуживает».

Его руки всё ещё были сжаты в кулаки, пальцы согнуты внутрь. Она бы очень испугалась, если бы у неё не было пистолета. Она дрожала, когда сказала: «Я ухожу, Джон. Держись от меня подальше».

Ночью она проснулась от какого-то шума. Это был не просто скрип квартиры, не просто те ночные звуки, которые она всегда слышала, лёжа одна в постели и ничего не делая, кроме как прислушиваясь.

Она подумала о письме Клео Ротман, теперь уничтоженном, о машине с выжатым газом, которая мчалась прямо на неё, о пищевом отравлении, которое могло отправить её в могилу. Она подумала о Джоне, который шёл к ней и уничтожал это письмо.

У нее не было ни малейших сомнений в том, что он хотел ее убить.

Но не было никаких доказательств, ни единого намека на что-либо, что можно было бы предъявить полиции.