Шестой час посвящен теме крестных страданий Спасителя, поэтому все псалмы здесь будут связаны с преследованием праведника врагами.

Замечу, что ряд главнейших евангельских событий мы вспоминаем в разных циклах – богослужебных кругах. Можно выделить три таких богослужебных цикла: дневной, недельный и годовой. Мы празднуем Пасху один раз в год, один раз в году Великая Пятница, но и в рамках недели и, более того, каждого дня в целом мы вспоминаем эти же события. Ведь смерть Христа на кресте случилась не только в какой-то день года, но и в определенный день недели – пятницу, и в конкретный час дня – девятый. Таким образом, получается некая параллельная структурность. Мы можем обращаться к воспоминанию тех или иных вещей из евангельской истории в рамках нашего суточного круга. Можем делать это в рамках круга недельного. И, безусловно, делаем это в рамках круга годичного. Последнее делают вообще все, кто ассоциирует себя с христианством. Те, кто раз в году приходит на Пасху, тем не менее приходят именно потому, что это день Воскресения Христова. Но они упускают, что в рамках недельного круга каждый воскресный день – это день Воскресения Христова. Более того, так же ранний час утра – это, кроме всего прочего, время Воскресения Христова. Точно так же шестой час, то есть двенадцать часов дня, – это время, когда Спаситель был пригвожден к Кресту. И псалмы этого часа специфично посвящены этой теме.

В тропаре часа мы слышим:

«В день шестой и в шестой же час / пригвоздивший ко Кресту / дерзостный грех Адама в раю, / и наших согрешений рукописание раздери, / Христе Боже, и спаси нас».

В одно предложение сформулированная мысль затрагивает сразу две очень сложные темы: грехопадение и искупление. Используется не страдательный залог, не «пригвожденный» Спаситель, а действительный – Спаситель, ко Кресту «пригвоздивший» грех. Мы понимаем, что Евангелие повествует именно о пригвождении Спасителя ко Кресту. Но в плане спасения Господь Иисус пригвождает к Кресту грех Адама, то есть грех непослушания Богу, тем самым исцеляя человека.

Для чего пригвождает? В тропаре говорится: «И наших согрешений рукописание раздери», это просьба об освобождении. Перед нами – предельно ветхозаветный образ отношений как договора со сторонами и обязательствами. В некотором смысле уход первых людей в лице Адама и Евы от Бога – это тоже договор, только договор с дьяволом, предлагающим вкусить плод и увидеть результат. Конечно, это фигура речи, поэтический оборот. Но тогда люди как бы заключили сделку с дьяволом, подписали договор с ним, то есть подпали под его власть.

И поэтому в наших богослужебных текстах очень часто будет встречаться мысль о расторжении этого договора, о том, что Христос раздирает рукописание – упраздняет наш договор с сатаной, отцом лжи и смерти.

В этом заключается точка взаимосвязи еще двух тем – страдания и победы. В рамках нашего обыденного понимания очень сложно соотнести их, понять, что Крест – это уже торжество. Каждому из нас опыт страданий известен и близок. И мы знаем, что никакой радости и торжества в них нет. Страдания – это боль, то, от чего мы хотим уйти.

Когда мы празднуем Пасху, ее как торжество мы можем очень ярко прожить, прочувствовать, понять. Действительно, вот было все самое плохое и тяжелое, а теперь случилось максимально лучшее. Но Христос торжествует уже на Кресте и в смерти. Богослужебные тексты будут говорить об этом очень ярко языком византийских гимнографов, основывающихся на Откровении. Когда мы совершаем чин погребения Плащаницы, мы читаем там 118-й псалом. Это плач о Христе усопшем, но с середины его начнет нарастать тема силы и торжества.

В статиях, читаемых в этот момент, Христос обращается к Пресвятой Богородице: «Не рыдай обо Мне, Матерь, видя Меня в гробе, потому что Я встану и прославлюсь и превознесу имя Твое» («Не рыда́й Мене́, Ма́ти, зря́щи во гро́бе, Его́ же во чре́ве без се́мене зачала́ еси́ Сы́на: воста́ну бо и просла́влюся, и вознесу́ со сла́вою непреста́нно я́ко Бог, ве́рою и любо́вию Тя велича́ющия»)[23]. И этот же текст будет звучать как тропарь канона полуночницы Великой Субботы, за несколько минут до торжества Воскресения Христова.

Смерть торжествует в мире во многом потому, что все мы ее органически боимся. Это абсолютно нормально. Человек создан для жизни, поэтому любое наше соприкосновение с темой смерти предельно болезненно. Для всех, кроме Христа. Он тоже, соприкасаясь со смертью, болезнует, не хочет и не ищет ее. Ночь Гефсиманского сада нам об этом свидетельствует. Но Он соглашается войти в смерть. И войдя в нее сознательно, приносит туда Свою жизнь. Смерть – это небытие, это отсутствие. Как, собственно, и зло, тьма… они все не-объективны, их нет. Они – отсутствие чего-то другого. Тьма – отсутствие света, зло – добра, смерть – жизни. Сами по себе они не существуют, они пустота. И Христос в пустоту приносит полноту, совершенную наполненность. В предельную тьму он низводит предельный Свет, и она перестает быть. Темнотой невозможно погасить свет, так не бывает, а вот светом можно разогнать тьму. Это и происходит. И в предельном самоумалении, в предельном кризисе Он торжествует.

Есть одно «но», которое может помочь ретроспективно осмыслить связь страдания и победы изнутри нашего опыта. Часто бывает, что в момент времени мы испытываем чрезвычайное страдание от того или иного события, а спустя большое количество лет понимаем, что, оказывается, произошедшее было предельно значимой для нас точкой, которая позволила нам перейти в иное состояние, вырасти, через кризис переродиться, точкой, которая подвигла нас к чему-то большему. Но тогда мы были не в силах на это так посмотреть. Время не примиряет нас со страданием, формируя безразличие к случившемуся: «было, и было». Оно позволяет на дистанции – когда это страдание ослабло, когда боль уже не так сильна – посмотреть на произошедшее трезвее и оценить последствия. Так мы ходим к стоматологу: плохо, больно ужасно, но через два часа ада – катарсис! Сработало! Можно теперь чеснок в дыру в зубе не втыкать, анальгин не пить, спиртом не полоскать.

Опыт боли и кризиса может оказаться, и часто оказывается, первой ступенью и началом торжества. В свете этого несколько иначе понимается тезис о том, что наша цивилизация сейчас – это цивилизация обезболивающая. Мы максимально усиленно пытаемся бежать от любого опыта боли как в плане физическом (и это хорошо и правильно в абсолютном большинстве случаев), так и в плане духовном. Мы не готовы к боли как к испытанию, не готовы к превозмоганию, труду, встрече с кризисом. Но если мы обезболиваемся постоянно, мы приходим к ситуации как бы морфинового наркомана: мы теряем себя и свою свободу, и наша жизнь разваливается на куски. «Если тебе некомфортно, неприятно с мужем, ты не хочешь трудиться над отношениями, не трудись, бросай его и иди дальше» – вот решение морфинового типа.

Бегство от страдания – это нормальная реакция живого. Но когда мы системно так поступаем, мы на самом деле отказываемся от роста. Христос говорит: «…если пшеничное зерно не упадет в землю и не умрет, оно останется одно; но если оно умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24).

Все эти темы звучат в подобранных к этому и следующему часу псалмах. Автор чинопоследования понятно и системно увязал псалмы 53, 54 и 90 в единую смысловую цепочку.