Муниф добрался до Сирии с тягостным чувством дежавю. Конечно, сейчас он ехал с другими намерениями и в другом статусе. Полковник Муниф аш-Шараф в только что созданной Службе превентивной безопасности, объединившей в себе разведку и службу безопасности, занимал должность первого заместителя начальника. А шеф СПБ Рушди Зияр непосредственно подчинялся Абдель-Малику аль-Хуси, а стало быть, Муниф стал третьим лицом в иерархии хуситов.

Большую часть времени он проводил в Сааде, где располагалась штаб-квартира СПБ. Более трех тысяч человек сотрудников в подчинении. Муниф курировал вопросы законспирированных резидентур хуситов, раскинувших свою сеть по всему Йемену, держал в руках нити агентуры, занимался контрразведывательной деятельностью, причем тесно взаимодействовал с сотрудниками КСИР, которые помогали структурировать службу, проводили обучение сотрудников. Были в Йемене и представители ливанской «Хезболлы».

Два покушения за два года. Мохсен не оставлял надежду поквитаться с «выкормышем», как он его называл в переписке с саудовцами, перехваченной хуситами. Еще три покушения удалось предотвратить. Последнее из двух, почти удавшихся, доставило Мунифу много неприятных минут, пока из него вытаскивали мелкие осколки, которыми посекло левую сторону его тела и лица. Хорошо что глаз не выбило. И хоть зашивал раны ему опытный хирург из Ирана, специально прилетевший, чтобы оперировать, зашил «по-пиратски», как пошутил Пич, пытаясь подбодрить Мунифа.

Парень учился сейчас в училище и вскоре собирался прийти служить в СПБ, рассчитывая, что «по блату» приемный отец возьмет его к себе. Он посмеивался и называл себя хуситом, разве что очень чернокожим.

Центр вызвал Мунифа в Латакию со странной формулировкой: «для встречи с контрразведчиком». Его это встревожило. Ему не доверяют? Хотят провести какую-то проверку? Сейчас, когда он действует так успешно…

Под видом поездки в Египет для встречи с Тайибом он смог отделаться от охраны. Оттуда перелетел в Ирак, а затем уже перебрался в воюющую Сирию.

Приключений удалось избежать, потому что Центр прислал ему документы, надежные, подтверждающие, что в Латакии у него родственники и он едет к ним по вызову, поскольку его дядя тяжело заболел. Наверняка в природе даже существовал этот «дядя», письмо от которого Муниф мог предъявлять тем, кто его, не дай бог, задержит. Не задержали. И он благополучно прибыл в Латакию.

Как оговаривали, потолкался на базаре, затем прогулялся до моря, а оттуда пошел к приморскому, когда-то туристическому району, где местные сдавали квартиры приезжим. Теперь сюда перебрались многие сирийцы из воюющих районов страны, которым некуда было бежать, да и не хотелось покидать родину.

В одном из таких домов, с грязным подъездом, с нанесенным на ступени песком с пляжа, на лестнице витал запах жареной рыбы, что показалось чужеродным в полупустом доме в прифронтовом городе.

Муниф подумал было, что Сирию тоже надо бы воспринимать в черно-белом цвете, но отчего-то видел эту страну в бело-голубом, наверное, из-за того, что проблемы в Йемене принимал ближе к сердцу. Может, учитывал, что Россия пришла на помощь Сирии в борьбе с ИГИЛ, а потому есть у Сирии надежда.

Помогающий Йемену Иран, братско-шиитский, — это хорошо, но молчаливая поддержка России тоже внушала робкий оптимизм. Однако Муниф понимал, что, возможно, всю свою жизнь он будет воспринимать родину в таких полярных и тусклых цветах. Не исключено, правда, что и жизнь его не будет столь уж долгой стараниями Мохсена, который все еще барахтается, надеется на возврат власти.

Муниф наконец подошел к двери конспиративной квартиры, постучал негромко, чтобы не привлекать внимание соседей, если они еще тут существовали, провел влажными ладонями по брюкам, чтобы унять волнение. Дверь открыл Салим, бодрый, улыбающийся.

— А вот и ты! — сказал он и хлопнул Мунифа по плечу так, словно виделись только вчера, а не четыре года назад при не самых благоприятных обстоятельствах. — Проходи, хабиби. У меня рыба горит.

Муниф не ожидал, что можно так фривольно использовать конспиративную квартиру, но это однокомнатное жилье, по сути, и не являлось таковой. Берлога Салима. В коридоре валялась разгрузка и автомат, рюкзак и пыльные берцы, песочные и вроде бы бельгийские. Сам Муниф носил в Йемене похожие, легкие и нежаркие.

Салим в песочного цвета футболке и камуфлированных штанах, но босой стоял у плиты и шевелил десантным ножом рыбу на сковороде.

— Это ты и есть контрразведчик, присланный из Центра? — с сомнением уточнил Муниф, протиснувшись за крошечный кухонный столик.

— Увы, — вздохнул Салим. — Теперь так. Решил воспользоваться твоими услугами благодаря служебному положению и с разрешения, надо сказать неохотного, твоего Центра. Ты теперь важный человек, как я понял. Но внешность твою слава подпортила, — он указал кончиком ножа на шрамы на лице Мунифа. — Твое йеменское ИГИЛ все же ИГИЛ. С ним воюете не только вы, но даже и ваш AQAP — алькаидовцы. Доставляет проблемы оно и в Сирии, связано со штатовскими кураторами и косвенно оказывает влияние на подпольные организации в России. Мне бы нужно подсветить ситуацию по поводу ваших террористов.

— Подожди, дай прийти в себя, — смущенно улыбнулся Муниф. — Кого угодно ожидал увидеть, только не тебя. Знаешь ли, всколыхнулись воспоминания…

— Гони их прочь, — посоветовал Салим весело. — Тебе хватило ума втянуться, и ты, наверное, не пожалел.

Муниф покачал головой:

— Ты не представляешь, насколько вовремя ты возник на моем горизонте. Чем мы сейчас занимаемся? Одно из основных направлений — дезинформация разведки коалиции, получаем данные, уточняющие координаты целей на территории Саудовской Аравии. У нас работают первоклассные программисты, хакеры. Почти два года назад разбомбили их базу ВВС…

— Не без помощи КСИР, однако, — заметил Салим. — Результат их радиоперехвата?

— Да, они развернули у нас на территории несколько постов радиоперехвата. У меня в подчинении с десяток человек из бывшего УПБ…

— Управление политической безопасности? — уточнил Салим, раскладывая рыбу по тарелкам. — Ты, наверное, предпочел бы козлятину, но рыба хороша сегодня!

— И рыба сойдет, я проголодался. Это занимательно — работать с теми, кого я всю жизнь опасался. Они опытные контрразведчики, у них хорошая агентурная сеть на юге Йемена. Активизировались Объединенные Арабские Эмираты, закрывают глаза на поставки нам оружия через Оман, а сами пестуют двух родственников Салеха, рассчитывая влезть в нашу политическую систему — поставить снова Салехов к власти. А что касается терроризма… — Муниф вытащил из рыбы длинные изогнутые кости и веером разложил их по краю тарелки. — Нас считают террористами. Карманная «Аль-Каида» и ИГ нашего местного разлива, они в большой степени подконтрольны Мохсену, хоть и не ладят. Когда-то и Салех ими манипулировал. Теперь эти его шавки совершают покушения и на меня в том числе, — он хмыкнул.

Салим с интересом смотрел на него, заметив, как изменился Муниф. Он и в первую их встречу не выглядел юнцом, несмотря на свой тогда юный возраст, а сейчас, с короткой стрижкой, со шрамами на щеке, с глубокой складкой на лбу у переносицы, казался более чем зрелым и умудренным жизнью. «Удивительно цельная натура, — подумал о нем Салим. — При таком странном образе жизни его не расщепило, не повлияла на его характер двойная жизнь».

— Ты же со своими контрразведчиками задерживаешь террористов. Допрашиваешь. А ваши методы допроса несколько более решительные, нежели наши. Зато и с информацией у вас побогаче. Меня интересует связь ваших бойцов ИГ с теми, что воюют здесь, в Сирии. Многие ваши ведь проходили обкатку и в Сирии?

— А как Центр отнесется?

— Есть решение, что в своих донесениях для Центра ты можешь прибавлять информацию персонально для меня. «Для Салима» — с такой пометкой пусть и идет.

Умолчал, что получил устный выговор от своего бывшего начальника по Управлению нелегальной службы разведки СВР генерала Александрова по поводу того, что он, Салим, он же полковник Петр Горюнов, завербовал с риском для собственной жизни не пойми кого, бесперспективный объект.

В тот момент связь Мунифа с Мохсеном не была очевидна. Лишь со слов игиловцев, захвативших ценную добычу в плен. Салим тогда на ворчание Александрова ответил, что как минимум спас человека от головорезов, а когда (как той ночью и спрогнозировал соображающий чрезвычайно быстро Салим) Муниф возобновил связи с хуситами и продвинулся в нынешней иерархии в йеменском руководстве, чего вроде бы нельзя было ожидать даже в самых смелых прогнозах, Горюнов получил за ту вербовку орден «За военные заслуги».

Именно поэтому полковнику Горюнову позволили встретиться с Мунифом в Сирии — Александров понимал, что был неправ несколько лет назад, когда укорил Горюнова за опрометчивую вербовку, но к тому же он слишком хорошо относился к своему бывшему подчиненному.

«Одно дело делаем для России», — сказал генерал, когда давал разрешение на личный контакт, хотя Горюнов прекрасно знал, что обычно подобные вопросы отнюдь не всегда решались на такой высокой патриотической ноте.

Тем более генерал прижимистый что касается информации. Любые утекающие на сторону сведения, даже на дружественную сторону, — все равно каждый раз это риск для агента, от которого они получены. Информация в чужих руках ведь не будет лежать в сейфе, ее попытаются использовать (пусть и во благо), но могут пойти круги по воде.

— А также очень любопытно про твое взаимодействие с КСИР и с «Хезболлой». Имена-фамилии инструкторов и кураторов, прибывших в Йемен от них. Это ты сможешь мне рассказать здесь. До утра есть время. Завтра отправишься в обратный путь.

Они прокурили всю маленькую кухню. Горюнов вел диктофонную запись всех детальных излияний Мунифа. Молчун говорил коротко, сжато, но такая манера, в общем-то, импонировала Горюнову. Он, правда, то и дело, слушая, прикрывал глаза, чтобы включить воображение и почувствовать в довольно монотонных интонациях Мунифа хоть какой-то намек на личные впечатления йеменца от того или иного описываемого офицера КСИР или ливанца из «Хезболлы».

— Ты как сводки Информбюро, — пробормотал он по-русски, когда Муниф иссяк, прикуривая очередную сигарету. — Что тебя беспокоит? — заговорил он снова по-арабски.

— С чего ты взял? — Муниф укрылся за облаком табачного дыма.

— Все время поглядываешь в окно, а если и смотришь на меня, то взгляд у тебя словно бы внутрь себя повернут. Может, есть что-то…

— Есть, только это не связано с информацией. А Центру мои терзания безразличны. Это не формат шифровки. Связной… Сейчас я вообще в затруднении. Связь приходится осуществлять через Оман, российское посольство работает по Йемену дистанционно из Эр-Рияда. А мой связной, как оказалось, уехал с посольством. В общем, есть проблемы. Да и не о чем мне с ним откровенничать. Как с почтовым ящиком разговаривать.

— Ты хочешь потолковать с тем, кому адресуешь письмо, — догадался Горюнов. — Что тебя гложет?

— Тебе проще, — Муниф встал и прошелся к окну, которое притягивало его взгляд несколько часов, проведенных на кухне. Немытые тарелки лежали в раковине, источая уже не слишком приятный запах в жаркой и задымленной кухне.

— Не маячь перед окном, — попросил Горюнов. — Чем же мне проще? Ты хочешь сказать, что я работаю на свою родину, а не против нее?

— Ты меня так легко читаешь? — с обидой в голосе спросил Муниф. — И это тоже, — вдруг согласился он с такой постановкой вопроса даже с облегчением. — Все произошедшее со мной напоминает… — он замялся, подбирая слова. — Это вроде как орудийный снаряд. Достали его из ящика, смахнули с него солому, мусор, протерли тряпочкой, опустили в ствол и дали залп. И вот снаряд летит-летит, наверное, преисполненный значимостью своей миссии, своим исполнением и совершенством формы, а потом что?

— А ты можешь быть метафоричным, — кивнул контрразведчик, опустив голубые глаза, все такие же усталые, какими запомнил их Муниф после первой встречи с Салимом. — Не совсем правомерное сравнение. Однако, в целом, не лишенное смысла. Насколько я понимаю, испуг после нашей с тобой встречи довольно быстро сменился осознанием этой самой значимости, заполнил ту пустоту, которая тебя мучила. Так? Так, — сам себе ответил он. — Дальше ты попер к цели, казалось, недостижимой, которую перед тобой поставил Центр — внедриться к хуситам и добиться там устойчивого положения, затем Центр же способствовал налаживанию связей с иранцами и ливанцами, чтобы хуситы перестали быть в роли повстанцев в собственной стране, а взяли власть в пику американцам и саудовцам. Ситуацию перевернули. — Горюнов тоже закурил. Муниф молчал, с замиранием прислушиваясь к его словам, которые падали как капли благодатной дождевой воды на иссушенную долгими и бесплодными раздумьями почву. — А лучше не стало. Йемен, разбомбленный, нищий, его надо поднимать с нуля, а перед этим прекратить войну, которую прекратить не дают, потому что у коалиции слишком большие средства, интересы и уже теперь и обозленность после попаданий ваших снарядов на их территорию. Как у нас говорят, нашла коса на камень. Ситуация, по большому счету, патовая. Прогнозы давать не берусь. Но тебя ведь волнует даже не это, а твоя дальнейшая роль. Ты помог своим, а теперь должен, как тебе кажется, работать против них. Это не совсем так. Центр просто хочет контролировать ситуацию, держать руку на пульсе, он в какой-то степени на стороне хуситов. А что касается конца пути для снаряда… Взрыв, провал… Я скажу тебе так. Один Всевышний ведает, что нас ждет. Провала может не случится никогда. Ты доживешь до преклонных лет, если тебя раньше не прикончит настырный Мохсен, выйдешь на почетную пенсию и скончаешься тихо-мирно в окружении детей и внуков.

— Я не женат, — напомнил Муниф, почувствовав, что напряжение последних лет вдруг слегка ослабло от монотонного, хриплого и уверенного голоса собеседника.

— Так женись. Живи спокойно. Размеренно. Ты перестал видеть перспективу. Но ты на своем месте и этим ценен, поэтому на данном этапе продвижение по карьерной лестнице в разведке, по сути дела, невозможно. Вот ты сравнил нас. Если пользоваться твоими же аллегориями, то я как раз взорвавшийся снаряд и, как видишь, жив и даже вполне бодр и энергичен.

— Ты же на своей родине, — напомнил Муниф. — «Взорвался» ты на чужой территории, а затем тебе было куда вернуться. Я уж не говорю о том, что, если провал будет в моем случае, я не выживу. Свои не простят того, что простили бы чужие. А если бы и удалось удрать, Йемен — мой дом. У меня сейчас на свете нет ничего ближе и дороже родины. И нет ничего, кроме возникшей внезапно в моей жизни профессии разведчика, которая мне дорога, но входит в неразрешимое противоречие с моей любовью к родине. Меня это разрывает.

— Тебя наверняка посещали мысли, когда добился нынешнего положения, якобы можешь порвать связь с Центром и наслаждаться жизнью. Не стоит. Даже не потому что Центр, шантажируя тебя, выдаст хуситам твою подноготную. А потому что с Центром твой статус стабилен, хоть и сопряжено все с риском. Хуситы сегодня у власти, а завтра… Кто знает… Если возникнет опасность для тебя в случае падения хуситов, тебя эвакуируют. Но тогда придется, конечно, прожить остаток жизни в другой стране, возможно, в России. Может, продолжишь работать в одной из арабоязычных стран. Неужели тебе все это не разъяснили во время прохождения курса спецобучения?

Муниф покачал головой:

— Одно дело инструкторы что-то там лепетали. Переводчик… А другое дело поговорить с человеком, который в той же шкуре. Что ты улыбаешься? — раздраженно дернул он плечом.

— Я просто думаю, что ты хороший парень. Правильный. И сомнения у тебя понятные и оправданные, а то, что ты завел со мной эту беседу, говорит о том, что ты человек верный и надежный. Об этом я доложу в Центр. Во всяком случае, как я понял, такой выбор для тебя губительный. А Центр вовсе не заинтересован тебя потерять. Пойдет на компромиссы. Всегда помни об этом. Не доводи себя до состояния клинча с собственными внутренними противоречиями. К добру это не приведет.

Про себя Горюнов подумал, что с такой изломанной судьбой и психикой парня бы не взяли в профессиональные разведчики. Только так, волею случая. Хотя все, что Горюнов ему сказал, не было лукавством. Он убедился, что к Мунифу требуется особый подход, если Александров хочет сохранить этот, теперь бесценный, кадр. Горюнов уже думал о полученной от йеменца информации и прикидывал, как с наибольшим КПД ее использовать.

Мунифа отпустило, но он сидел, все еще погруженный в свои переживания, прислушиваясь к себе и пытаясь соотнести услышанное с тем, что сказал Салим. Нельзя загонять самого себя в угол, должна существовать возможность однажды выйти из комнаты с запертыми наглухо окнами и вдохнуть сырого свежего воздуха после дождя. Сейчас Салим хотя бы приоткрыл форточку в его затхлом воображаемом пространстве. Должен быть кто-то, кому удастся посмотреть на ситуацию со стороны и сказать нужные слова, доносящиеся глухо в запертое помещение, но все же проницаемое. Муниф услышал эти слова.

— Понимание, что ты кому-то нужен, необходимо. Только на самом деле мы никому не нужны, — вдруг мрачно огорошил его Салим. — Детям нужны, пока их содержим и учим, у жен вообще совершенно разные мотивы — их тоже содержим, любим, с ними, согласно инстинктам, производим этих самых детей… Разве что родителям. Но и те от нас требуют успехов, денег, поддержку. А уж службе или родине — воплощению чаяний всех наших сограждан — мы нужны как солдаты, воины. И должны ими оставаться до конца. А не глотая слезы и сопли, выпрашивать любовь и привязанность окружающих, их уверения, что ты все же ценный, без тебя не обойдутся. — Он выставил ладонь. — Обойдутся, поверь на слово. Еще как. Замену найдут быстро. И конечно, можно будет себя потом утешать, что «сменщик» не обладает такими выдающимися способностями, но для тебя, выброшенного на обочину, это будет хиленьким доводом.

— Кто глотает слезы и сопли? — нахмурился Муниф. — Хотя у меня было много поводов для этого, поверь. И на обочине я валялся многократно, всеми брошенный и никому ненужный. Однажды в таком состоянии ты меня подобрал и показал, что уж если и не я сам, такой хороший и умный, кому-то нужен, то хотя бы мои знания, умения и происхождение. Тоже немало.

— Вот и правильно, — вздохнул Горюнов. — А я долго, слишком долго считал, что этого мало. И рвался всем доказать, какой я хороший и незаменимый. Мой друг оказался на более выгодной для руководства позиции, а чтобы ее улучшить, для пользы Родины, разумеется, меня слили, закончилось это провалом. Провал мой тоже использовали с толком.

— Ты жалеешь об этом и обижен? — Муниф посмотрел ему в глаза.

— Боже упаси! Я теперь контрразведчик, а друга моего турки забили до смерти, — он хлопнул Мунифа по колену. — Ложись спать. Уже ночь.

— Ты похож на моего брата, — вдруг сказал Муниф ему в спину, когда Горюнов отошел к раковине, чтобы помыть посуду. — Нет, не внешне. Но он, вот как и ты, был убежденным и очень осмысленным человеком. Мне кажется, в нашей жизни, особенно в той, которой мы с тобой живем, очень трудно придерживаться какой-то генеральной линии. Слишком штормит… Я смогу с тобой увидеться еще вот так, лично?

— Это может быть опасно для тебя. Однако возможно, если ты затребуешь нашей встречи у Центра.

Муниф улегся в комнате на матрасе у стены. Салим расположился на диване. Они еще курили оба в темноте. Салим вдруг сказал:

— Парадокс. А может, закономерность. Американцы добились совершенно обратного результата своими действиями в Ираке, Сирии, Йемене, политикой против Ирана — свергали в ходе «арабской весны» руководство стран, устраивали хаос, подпитывали террористов, даже жертвуя своими гражданами, чтобы возбудить патриотические чувства у американцев и ненависть к тем странам, в которых окопались «Аль-Каида» и ИГИЛ. Что в итоге? Сирия активно и успешно с помощью России и Ирана борется с ИГ, хотя там хватает проблем с влезшими к ним турками и американцами, сидящими как ненасытные пауки на нефтяных месторождениях. Йемен развален, но хуситы у власти. Те самые хуситы, которые по-настоящему воевали с «Аль-Каидой», а не устраивали игрушечные показательные войны и ликвидации. В Ираке к власти пришли проиранские шииты, и мир не тот, который их большеголовые сотрудники спецслужб выстраивали в своем далеком от понимания арабского мира больном эгоцентричном воображении, в котором американский ковбой сидит на трупе индейца и ковыряет пером из его головного убора у себя в носу или где там ему охота поковырять для ощущения полного счастья и унижения поверженного врага.

Он умолк. Больше они не разговаривали. Муниф переваривал сказанное им. А утром, прощаясь, Салим обнял йеменца и сказал:

— Удачи тебе, ахы Муниф.

Возвращаясь в Египет, а потом и в Йемен, Муниф то и дело ощущал на своих плечах крепкие ладони Салима. Словно и в самом деле увиделся с Муслимом.