Внизу лавка обувщика, увешанная плакатиками в поддержку власти и Хади, никакой крамолы, всякие побрякушки, обереги, вырезки из западных журналов, сандалии, подвешенные на бечевку, как рыбы на кукан, подхваченные за жабры. Эти «гирлянды» раскачивались от сквозняка, источали запах кожи, едкого клея и пота. Висели под низким потолком несколько керосиновых ламп на случай отключения электричества или просто для антуража, парочку из них можно было смело принять за лампу Аладдина. Не исключено, что сам джинн давно из лампы выбрался и сидел сейчас по-турецки на небольшом возвышении, застеленном обрезком вытертого до дыр ковра. Смуглый чрезвычайно, запеченный временем и солнцем. По морщинам на лице, наверное, можно было определить его возраст, как на спиле древнего дерева, — сколько колец, столько и лет.

Муниф блуждал по Сане уже четыре часа, проверяясь, нет ли за ним хвоста, чтобы наконец добраться до этой лавки обувщика. Из лавки на дорогу выползал свет и растворялся акварельным лимонным пятном, отражаясь в луже, он таял к противоположной стороне дороги, иссякал, и там все тонуло в сырой зимней темноте йеменской ночи.

Лампу тереть не пришлось, заметивший его «джинн» махнул рукой:

— Заходи, сейиди, — обувщик зыркнул на его армейские ботинки и поцокал языком. Вблизи он выглядел слегка слабоумным — или от сжеванного за долгую жизнь ката, или от рождения. Глаза слезились, рот беззубый и слюнявый, но в какое-то мгновение взгляд его стремительно прояснился, и обувщик сказал негромко, но отчетливо: — Тебя ждут, сейиди, проходи за шторку.

Муниф шагнул за штору. Там никого не увидел, едва не запнулся о ступеньки узкой каменной лестницы, ведущей наверх меж шероховатых стен.

Задевая плечами стены, Муниф пошел наверх, сердце гнало в голову кровь, которая пульсировала в шее и в ушах. Он впервые шел на контакт со связным из России.

На втором этаже его шаги приглушила ковровая дорожка. Около единственной здесь низкой двери Муниф замешкался, тронул кобуру на поясе, даже было расстегнул ее и все-таки доставать пистолет не стал, но и стучаться не захотел, все же элемент внезапности. Если что не так, у него будет мгновение на действия, решительные и наверняка необратимые. За дверью у дальней стены в комнате без окна спокойно сидел мужчина, выглядевший как обычный йеменец — в футе, стоптанных туфлях и в гутре.

— Мархабан, — сказал он неожиданно мягким голосом, практически тенором. — Вот мы и увиделись, уважаемый Муниф. Присаживайся, — подвинул стул к вошедшему и, дождавшись, когда Муниф сядет, устроился напротив на невысоком табурете.

— Ты спокойно сюда пришел?

— Все нормально. Как мне тебя называть?

— Шабиб, — представился связной. — В дальнейшем, я думаю, мы ограничимся бесконтактными способами связи, чтобы не подвергать тебя излишней опасности, но сегодня нам придется многое обсудить. Я включу запись? — спросил он, хотя ответ его, кажется, не слишком волновал.

Муниф смотрел на него, прикидывая, кто этот человек по профессии, сколько ему лет, но ничего на ум не пришло. Разве что возраст — лет сорок — пятьдесят, быть может, хотя и это неточно.

— Тебе передал привет Салим. Если судить по его докладу в Центр, он считает тебя очень перспективным кадром. В особенности с учетом возможного взаимодействия с хуситами. По его просьбе ты сделал что-нибудь на данном направлении?

— Не знаю, как насчет перспектив, — скривился Муниф, догадываясь, что это обычный трюк, который используется, чтобы поддерживать тщеславие агентов в боевом и рабочем состоянии. Погладили по шерстке. — Теперь сложно сказать что-то определенное по поводу хуситов. Я в самом деле возобновил свои связи, более того, фактически был ими завербован некоторое время назад.

— Рассказывай, пожалуйста, подробно. Далее тебе придется писать детальные доклады, поэтому сегодня я тебя сориентирую, укажу, какие аспекты нас особенно интересуют. Я дам тебе дополнительные инструкции, кое-какое оборудование и приборы, ты сможешь все подавать в сжатом виде, опять же в целях твоей безопасности. Ты понимаешь, что все, что получишь сейчас и позднее через тайниковые закладки, необходимо спрятать так, чтобы не выдать себя, не дискредитировать.

— Салим говорил, что, возможно, мне предстоит специальное обучение…

— Возможно, — связной склонил голову, и его доверительная интонация несколько потускнела, он, видимо, не считал обучение важным или пока не получил на сей счет указаний из Центра. — Все это необходимо увязать с твоим выездом из страны, обучение стоит проводить в третьих странах. Отпуск, командировка… Ты заранее будешь сообщать о подобных поездках, а Центр примет решение. Но сейчас ситуация в Йемене напряженная, получишь ли отпуск? Ты заинтересован в прохождении спецкурса, насколько я понимаю? Я доложу в Центр. Рассказывай о хуситах. А в первую очередь как удалось вернуться из Сирии? Не возникло ли осложнений?

Муниф рассказывал монотонно, не упуская нюансов, так что внимательно слушавший его Шабиб неожиданно для себя подумал, что неведомый ему Салим оказался весьма прозорливым, подцепив толкового парня. Сколько работал Шабиб, ему не доводилось встречать такого дотошного агента, причем те детали, которые он упоминал, каждая из них в отдельности, несли довольно серьезный пласт информации для размышления и анализа. Муниф не говорил о пустяках, опуская все несущественное, однако это не мешало составить полную картину того, что с ним происходило за те месяцы, пока на него не вышел Центр.

— Сейчас есть перемирие между хуситами и властью в лице Хади, конфликт в Даммадже с салафитами. Власть эвакуирует их оттуда, выводит в Ходейду из Саады и в Сану. В общем, это пробный камень. Победа осталась за хуситами, и они на этом не остановятся. Хади целиком и полностью под властью саудитов и короля Абдаллы, — Муниф вытащил пачку сигарет и посмотрел вопросительно на Шабиба. Тот кивнул и, встав, подал пепельницу, стоявшую на столике у стены. Муниф пристроил ее на колено, ничуть не смутившись неудобством и нерасторопностью хозяина, так сказать, принимающей стороной. Его куда больше беспокоило, что обещанное Салимом спецобучение откладывается на неопределенный срок, он рассчитывал, что оно его переведет в более высокий ранг, если таковые существуют среди агентов, работающих на разведку любой спецслужбы.

— Напрямую я сейчас не общаюсь с хуситами, через их людей в Сане передаю сведения из генштаба о поставках вооружения, об американских инструкторах, о саудовских советниках…

— Нам бы не помешал подробный отчет обо всех твоих донесениях для хуситов. Мы сегодня все же ограничены во времени, хорошо бы ты сделал это дополнительно.

Муниф достал из кармана несколько свернутых вчетверо листков и протянул связному.

— Здесь все, — сказал он, раскуривая новую сигарету. — У хуситов есть какой-то стопор, что ли, что-то удерживает их от решительных действий. Нет, я понимаю, происходит наращивание людской силы, оружия, которое они в том числе покупают у нынешней власти, приторговывающей из-под полы. Не назрел момент. Но как я ни анализировал ситуацию, все выводы приводят меня к Ирану. Нынешнее руководство хуситов не договорилось с ними о той степени поддержки, которая позволила бы им сделать решительные шаги по захвату власти в стране. Я заинтересован в том, чтобы мои соплеменники возвысились, тогда и я смогу быть наиболее информирован для вас.

— Ты в курсе их переговоров с иранцами? В теме? — Шабиб поморщился, взглянув в исписанные Мунифом листки. Йеменцы пишут чрезвычайно небрежно, порой разобрать их каракули слишком трудно. Но последние слова Мунифа заставили его отвлечься от писанины.

— Нет, деталей нет, но догадаться несложно. Хади открыто обвиняет их в переговорах, а уж его спецслужбы работают хорошо. Но как по мне, то союз с персами мог быть для нас полезен. Мы близки по вере, их вражда со Штатами и с Израилем нам импонирует. Иран на данный момент, пожалуй, единственный противовес амбициям упомянутых мною стран на Среднем Востоке. Даже то, что арабы и персы не самые лучшие друзья, не помеха, они шииты. Иран потихоньку приберет к рукам Ирак, используя свое шиитское влияние, тихо, по-соседски, обставив Саддама после его смерти. В Сирии обретет устойчивые позиции, опять же из-за лояльности религиозного характера к сирийским алавитам — это, по сути, и есть персидский ислам. Их ядерная программа, экономический подъем, ресурсы, поддержка ливанской, опять-таки шиитской, «Хезболлы»… Теперь Йемен. Как я понимаю, Иран дружен с Россией, насколько возможна такая дружба.

— У тебя есть какое-то предложение? — заинтересовался Шабиб, все больше убеждаясь, что Салим вытянул счастливый билетик в лице Мунифа, хотя могло возникнуть сомнение у Центра — не слишком ли умен, не слишком ли быстро соображает и хорошо анализирует? Не подставлен ли? (Шабиб не знал деталей вербовки). Он планировал в своей докладной все же высказать сомнения по поводу нового агента, не может ли быть Муниф уже кем-то ангажирован ранее, хотя бы йеменскими спецслужбами, может, перед ним кадровый разведчик?

— Я не знаю возможностей Центра, да, собственно, не хочу себя обременять лишней информацией, однако было бы неплохо, если бы у меня появился шанс выйти на серьезных людей в Иране, которые здраво оценят сложившуюся ситуацию и дадут какие-то гарантии хуситам, которые те, по-видимому, ждут от персов. Я чувствую, что сейчас подходит время для решительных действий. Все это чувствуют. Многие офицеры генштаба начинают потихоньку паковать чемоданы, собираясь кто в Египет, кто в Оман, а кто и к саудовцам, в зависимости от того, у кого и где нагрето местечко для дальнейшей жизни. Некоторые из них наверняка агенты влияния США или саудовцев, или Израиля. Но отчего-то засуетились. Генерал лихорадочно торгует оружием, а мой покровитель, полковник Джазим, намекал, чтобы я пощадил его при том раскладе, когда к власти придут хуситы. Он даже, как мне кажется, способствовал моему сближению с ними, отправлял именно меня в качестве переговорщика и курьера к хуситам по поводу оружия. Проигнорировал и то, что я заезжал в Сааду, где, как он не может не подозревать, я общался с друзьями брата. Рушди — ближайший друг и соратник моего покойного брата — занимает пост, сопоставимый с должностью главы службы безопасности страны. Если все сложится как надо, то я мог бы оказаться где-то рядом с ним. Понимаешь уровень информированности, особенно если хуситам удастся взять верх? Пока я по-любому в выигрыше. Останется Хади, я при Мохсене и Джазиме уже делаю карьеру, которая вызывает зависть, возьмут власть хуситы, если я окажу им тайно всемерную поддержку, я и тогда буду близок к властным структурам. Получу доступ к государственным тайнам, какую бы форму ни приняло государство и кто бы его ни возглавлял.

— Если удастся усидеть на двух стульях до окончательного решения вопроса о том, кто именно окажется у власти, — остудил его наполеоновские планы связной, однако подивившись размаху затеи. — А что в этой схеме тебе дает работа на наш Центр?

— Честно?

Муниф закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку стула, и так отстранился от разговора, от присутствующего в комнате Шабиба, словно вышел из себя и из помещения, оставив свое тело в задумчивой позе с дотлевающей сигаретой в руке. Пауза затянулась, будто он передумал отвечать, но все же заговорил снова:

— Я только сейчас почувствовал себя кому-то по-настоящему нужным. Причем эта работа не слишком противоречит моим взглядам на жизнь, не разрушает Йемен. Это не США и не Израиль…

— А если бы Иран? Если бы предложение исходило от них? — увлекся Шабиб.

— Я персов знаю, может, чуть лучше, чем русских, однако опасаюсь и тех, и других. Но тот человек, Салим, я думаю, не стал бы служить там, где сосредоточие неправды или лукавства большее, чем, несомненно, требуется при вербовке. Может, я поспешил, сделав по одному человеку вывод обо всей нации и уж тем более о спецслужбе, которая априори не бывает прямолинейной, идущей напролом за правду, а обязательно посылает своим противникам дезинформацию и водит их за нос всеми возможными способами, вербует не всегда чистыми методами, используя шантаж и запугивание (куда без этого), но это ведь обычная практика, да и с врагами это допустимо. Вопрос, как она будет защищать своих? Но то, как повел себя Салим… — Муниф смущенно опустил голову. Он никогда так много и долго не говорил, а тем более не хотел распространяться, что ощутил исходящую от Салима силу и в то же время покровительственную доброжелательность. — Если Центр поможет мне подняться на нужный уровень в среде хуситов, это пойдет на пользу и мне, и вам, — заключил он и умолк.

— Ты упомянул мальчишку из Джибути, — вдруг сказал Шабиб, уйдя от скользкого разговора о морали и долге, который редко приводил к однозначным выводам. — Более чем уверен, это вызовет непонимание и недовольство Центра. Он может стать невольно слишком информированным. Ты ведь наверняка используешь его втемную для мелких поручений, в том числе для связи с хуситами. Так ведь?

— Отчасти. Я подумывал со временем использовать его в открытую.

— Вербовать? Тебе таких полномочий никто не давал, — быстро осадил его Шабиб. — Это совершенно неприемлемо. Учитывая отсутствие у тебя опыта и навыков разведчика… Но ты должен понимать, что любой человек, который приближается к тебе или ты сам приближаешь его, несет для тебя потенциальную опасность и почти гарантию провала.

— Есть нюансы, — Муниф начал злиться, осознавая, что с Пичем, конечно, погорячился, но не собираясь отступать. — Все дело в моей биографии. Такой шаг оправдан. И к тому же будет время проверить его всесторонне, прежде чем Центр примет в отношении него решение. Пока что у меня с ним, что называется, вынужденная посадка. В Сааду в ближайшее время меня не отправят, в Сане у меня мало возможностей для маневра. Я на службе большую часть времени.

— Он отправлял письма на почтовые ящики? Ты понимаешь, что будет, если его схватят и он выдаст эти адреса? Что ты усмехаешься?

— Он не умеет читать. Зато умеет стрелять, говорит по-французски, по-арабски и на афаре. Кроме того, он замешан в делишках сомалийских пиратов, у которых фактически был в рабстве. Его могут разыскивать, чтобы арестовать, а возможно, и казнить, поэтому есть рычаги воздействия на него. Впрочем, если Центр сочтет нужным, я могу его убрать, физически устранить, — уточнил Муниф хладнокровно, — или отправить к хуситам, им не помешает еще один боец.

Шабиб засмеялся, снова подумав, что этот агент — не расходный материал, с ним стоит работать, на него можно делать серьезную ставку, если выживет в предстоящей заварушке, а то, что она состоится, Шабиб не сомневался так же, как и осведомленный Муниф.

Связной поглядел на собеседника, словно увидел впервые. У Мунифа, промокшего под дождем, завились и без того вьющиеся черные волосы, по лицу то и дело стекала вода с волос, он отирал ее, но при этом выглядел спокойным, не сетовал, что промок из-за дурацкой проверки на предмет слежки, не говорил беспечно: «Да кому я нужен за мной следить?» Темные глаза не блестели при свете, были словно матовые, как черная вода в темноте.

— Убивать не стоит, — наконец сказал Шабиб. — Ты ведь понимаешь, что агентов, задержанных по уголовным делам, мы не будем вытаскивать и менять, да и в принципе… — он не договорил, подумав, что и профессиональных нелегалов ждут тяжелые дни в случае задержания, если не сказать, фатальные. Их, может, и вытащат со временем, если подвернется случай, но поначалу будут от них всячески открещиваться. — Пускай мальчишка останется при тебе до указаний Центра в отношении него. Пришли его фотографию и максимально точную биографию. Можешь подготовить ее к тому времени, когда будешь делать тайниковую закладку. Но все-таки есть возможность у тебя хоть куда-то выехать из Йемена безопасно, не обращая на себя особого внимания?

— Пока сказать сложно. Я не слышал о таких планах от Джазима на ближайшее время. Но если он готовит почву для отступления себе и своей семье, то речь может идти о поездке в Саудовскую Аравию, у него там дальние родственники, квартира и, насколько я знаю, счета в банках. Туда же уедет и Мохсен в случае опасности. Так что в Саудовскую Аравию с поручениями меня могут отправить. Этого я не исключаю.

— Как только будет информация о любой возможности оказаться за пределами Йемена, сразу же, без промедления, информируй меня. Мы сейчас обговорим условия такой связи — бесконтактной и экстренной. А еще я объясню, как пользоваться теми спецсредствами, которые тебе сейчас дам. Чаю? — спросил он, спохватившись, что надо проявить гостеприимство. — Не предлагаю переодеться, могу дать полотенце.

— Все в порядке, дорогой, достаточно чаю. И давай к делу. Мне, судя по всему, придется многое запомнить и успеть сегодня кое-что припрятать.

— Более всего тебе пригодится ручка-фотоаппарат. Это старо как мир, но до сих пор удобно и надежно ее использовать. Для работы с секретными документами вещь незаменимая. — Он показал, как ее следует держать, при каком освещении желательно, где должна находиться настольная лампа, как делать очередной снимок, как менять крошечные кассеты, напоминающие обычный стержень с чернильной пастой. — Я дам тебе накопитель информации, однако им ты вряд ли сможешь воспользоваться в своей конторе. Там ведь нельзя использовать нештатные флеш-накопители. Так ведь? — убедившись, что Муниф кивнул, Шабиб снова взял в руки ручку. — Вот поэтому она незаменима. Особенно нас интересует все, что касается взаимодействия вашего министерства обороны с Госдепом, с РУМО, с Пентагоном. Поставки вооружений, установочные данные инструкторов, советников от этих американских ведомств. Переписка, любое свидетельство интенсивного общения, а оно ведь интенсивное, не так ли? Можешь не волноваться, ни одна бумажка с твоего стола не будет обнародована, тебя не подвергнут опасности или, если будет необходимость, мы выясним у тебя, кто и когда имел доступ к этим документам, чтобы ты не оказался в одиночестве в кругу света, направленного на тебя, зажатым в углу ринга. В принципе все это необходимо в большей степени для аналитической работы и выхода на интересующих нас лиц из американской военной разведки и ЦРУ. И не только. MI6, Моссад, да любая спецслужба, которая проступит отчетливым силуэтом на страницах этих документов, — все чрезвычайно ценно. Будь осмотрительным, не суетись, не пытайся схватить все и сразу, не форсируй, все должно идти своим естественным путем.

Шабиб вышел ненадолго из комнаты в смежное помещение и вернулся с чаем на небольшом пластиковом подносе. Чай с мятой в узких стаканчиках обжигал, но быстро согрел Мунифа, который только теперь почувствовал, как продрог и вымок.

— Что там с предателем? — Шабиб делал так уже не первый раз, возвращаясь к узловым моментам, которые вроде мельком прозвучали в рассказе Мунифа. Связной безошибочно вычленил их как те, что особо волновали самого Мунифа, запомнил и спросил о них тогда, когда собеседник не ожидал вопроса. — Ты говорил о странной искренности твоего приемного отца. Это слишком на него непохоже? Он стал вести эти разговоры с тобой после поездки в Сирию, после того как ты внепланово задержался там? Нет ли взаимосвязи? Не мог он что-то узнать о похищении? С чем ты сам связываешь такую «откровенность»? Ловушка?

Слушая череду вопросов связного и попивая обжигающий чай, Муниф прислушивался к себе. Что в самом деле подвигло Джазима на такой разговор?

— Знаю его много лет, — он пожал плечами. — Но по сути… Сперва это был взгляд снизу вверх, взгляд мальчишки, потом училище, и я видел его редко, потом вовсе жил отдельно, встречались только на службе, где я снова в роли подчиненного, глядящего в рот начальству. Сближение стало происходить лишь последние года три, когда он начал давать мне поручения, личные и тайные. Финансового характера и не совсем легальные. Думаю, у них наметился разлад с Мохсеном. Кажется, помимо наживы, их больше ничего не объединяло, ну и служба, само собой. Однако Мохсен — западник. А Джазим в свое время воевал с южанами и, как выяснилось, был знаком с моим отцом и старшим братом, а значит, хотя бы какой-то период времени они разделяли общие интересы и сражались на одной стороне.

— Отмщение… — Шабиб задумчиво подергал себя за реденькие усы, слегка прикрывающие его верхнюю губу. — Оно деструктивно. Особенно для агента, для разведчика. Но в данном конкретном случае есть опасность разоблачения твоих связей с хуситами. Если там произойдет утечка, о твоих договоренностях с ними может стать известно предателю и впоследствии Мохсену. Но это не Рушди, иначе бы уже все вскрылось, — он призадумался, — хотя, если он предатель, может прийти к такому же умозаключению и на какое-то время затаиться или вовсе повести собственную игру.

— Это не Рушди, — уверенно сказал Муниф. — Считай это моей интуицией. Я уже понял, что надо быть осторожным, но при любой возможности я буду заниматься поиском предателя.

— Это так не работает, — покачал головой Шабиб. — С Центром не пройдет такой диалог. Я имею в виду твою ультимативную форму. Ты должен заниматься тем, о чем тебя попросят, и инициативу проявлять в рамках этой «просьбы», чтобы избежать неоправданного риска и добыть информацию, которая очень ценна. Если ты интересуешься не только денежными отношениями, информация — деньги, а видишь для себя в работе агента идеологическую и даже профессиональную подоплеку, придется и вовсе забыть об инициативе без санкции Центра. Каждый твой вдох и, само собой, выдох будет строго под контролем, для того чтобы не потерять подготовленный кадр, на который затрачены государственные средства. Это не игра в шпионов, а жизнь и работа. Очень сложная и серьезная. Извини, что говорю тебе прописные истины, но лучше сейчас, чем позже и, возможно, над твоей могилой. Могут проявить разумную инициативу лишь очень опытные и проверенные профессиональные разведчики-нелегалы. Хотя, как я уже говорил, свобода действия с толком и расстановкой возможна для достижения поставленной Центром цели. С учетом, что тебе «на земле» понятнее обстановка. Но поскольку агент информирует в деталях Центр обо всех своих действиях, встречах, знакомых, событиях, все это анализируется тщательным образом, то все наши специалисты довольно верно оценивают обстановку и остерегают от опрометчивых шагов, ведь, в конечном счете, важнее всего твоя безопасность. — Шабиб хмурился, думая о том, что вот он, подвох. Не бывает так хорошо, как он понадеялся. Толковый парень, с аналитическим складом ума, отбрасывающий все лишнее, говорящий предельно конкретно и со знанием дела, но не тут-то было, есть червоточинка, от которой может сгнить даже золотое яблочко. Гнетет его что-то из его прошлого. Руководствуясь местью, он может навалять дел, если встанет выбор между выполнением поручений Центра и погоней за эфемерным предателем, которого Джазим, может, и выдумал вовсе, преследуя какие-то свои шкурные интересы, чтобы манипулировать парнем, как он и делал, по-видимому, все эти годы.

— Хорошо, — Муниф допил чай. — Я человек военный, — он щелкнул себя по погону на плече, новому, майорскому. — Но прошу проинформировать Центр о сложившейся ситуации и о том риске, которому я подвергаюсь, если предатель в рядах хуситов продолжит действовать. Нет гарантии моей безопасности.

— Кто среди хуситов осведомлен о твоей лояльности? — Шабиб вздохнул. — Кроме Рушди, разумеется.

— Насколько я понял со слов Рушди, двое-трое, включая самого Рушди. Абдул-Малик аль-Хуси, вероятно, кто-то из службы безопасности.

— Неужели аль-Хуси? — улыбнулся Шабиб и покачал головой: — Да, нет гарантии, что информация не утечет и не попадет не в те уши. Но ведь и Рушди осведомлен о возможности утечки. Он поостережется, чтобы не подставить тебя. К тому же поиск предателя станет возможен, только когда ты открыто перейдешь на сторону хуситов, а тогда уже опасность твоего разоблачения не будет стоять так остро на повестке дня. Давай пока отложим эту проблему. Узнаем, что думают в Центре. Я рад знакомству, — он поднялся, демонстрируя, что визит завершен и пора прощаться.

Муниф спрятал по карманам шпионский приклад, надеясь, что его никто не задержит по дороге домой с таким содержимым в карманах.

Старик-обувщик уже закрывал свою лавку, когда Муниф спустился со второго этажа. За ним с шорохом и металлическим позвякиванием опустились рольворота.

Дождь перестал, но прибавились ветер и промозглая сырость, особенно ощутимая в промокшей и не до конца просохшей одежде. Муниф пошел быстрым шагом, положив ладонь на кобуру. Ощущение рукояти пистолета под рукой чуть успокаивало его. А он в самом деле разволновался.

Ему совершенно не понравились связной и все, что тот говорил, ткнув Мунифа в непрофессиональный подход к делу — и в отношении Пича, и по поводу выявления предателя. Злость нахлынула от осознания правоты связного и от собственной самодеятельности, которая казалась, по меньшей мере, предприимчивостью. Муниф почувствовал бы себя гораздо лучше, узнав, что на самом деле подумал о нем Шабиб: «золотое яблоко с червоточинкой» и что он довольно высокого мнения о его потенциальных способностях разведчика.

В доме Мунифа на первом этаже жил старый еврей Башан — торговец ладаном на базаре. Он так и не решился уехать вместе со всей своей семьей в Израиль. Те слали ему слезные письма, умоляя воссоединиться с семьей. В Йемене евреев оставалось все меньше, однако старик упорствовал, считая, что надо жить там, где родился. Его никто и никогда не обижал, а Муниф частенько приносил ему продукты, когда Башана мучил ревматизм, особенно в зимние месяцы. Не испытывал к нему неприязни, озвученной в лозунгах хуситов. Нелюбовь к иудеям не распространялась на тех, кто жил многие годы, десятилетия, с йеменцами бок о бок, а чаще всего исповедовал ту же религию, что и арабы. Их идентифицировали как своих, они не пытались разрушить арабский мир, как Израиль, науськивавший и подпитывавший ИГ и представителей крупного капитала в Штатах и Великобритании, который дергал за ниточки всех их дутых и слабоумных политиков-англосаксов. Ему сложнее было делать это с Саудовской Аравией и Катаром, однако и там удавалось оказывать воздействие через тех же англосаксов, которые все еще по инерции имели влияние во многих арабских странах. Французы от своего протектората таких дивидендов до сих пор не получали — крохи и шлейф влияния, как шлейф духов, смеси арабских и французских, но уже заметно выдохшихся. Арабы понимают силу и ценят ее. Из тех, кто какое-то время руководил арабским миром, только англичане и турки отличались этой жестокостью и силой.

Ладаном Башана пропахла вся лестница, поскольку товар он держал в маленькой кладовке в полуподвальном помещении. А Мунифу сделал ключ от той заветной дверцы, в которую, чтобы пройти, приходилось наклоняться. Ключ он ему отдал на случай очередного приступа ревматизма, когда привозили товар, а он не мог его принять. Несколько раз Муниф подгонял служебный микроавтобус, чтобы помочь старику отвезти люба[29] на Сук аль-Мил. Имел он при этом шкурный интерес — под потолком, в вентиляционный отдушине, оборудовал себе тайничок. Там хранил пистолет и несколько обойм на экстренный случай, а теперь положил туда и полученную от Шабиба ручку-фотоаппарат, флешнакопитель, запасные кассеты к ручке. По сути, все эти вещи, никак не персонифицированные, не указывали на их владельца. Разве что отпечатки пальцев Мунифа…

Собственная значимость слегка придавила приятной тяжестью, приглушив неприятные ощущения от недоговоренности и неудовлетворенности разговором со связным. Все же больше положительного. Поднимаясь по стертым ступеням к себе в квартиру, заперев кладовку Башана, Муниф даже остановился, не совладав с охватившими его эмоциями волнения и торжества. Потер лицо энергично, пытаясь взять себя в руки и стереть с лица нервную гримасу — то ли улыбку, то ли оскал человека, готового заплакать от бури противоречивых чувств.

Он не лукавил с Шабибом, когда сказал, что Пич не умеет читать. Тот отродясь не учился, и, когда Муниф попытался было пристроить его в школу, парень воспротивился совершенно. Потуги Мунифа научить его хотя бы читать не принесли плодов. Сообразительный в быту, мальчишка упорно не принимал грамоту. Муниф решил, что от злоупотребления катом произошло отупление, и с катом боролся нещадно, сперва убеждая, что от регулярного жевания листьев будет как минимум запор, а как максимум слабоумие, но более доходчивыми оказались кулак и сандалия, которую Муниф несколько раз впечатал в спину мальчишке, когда застал того с листьями ката и в обнимку с бутылкой воды, так как после ката мучила жажда.

Пристроив его на рынок к знакомому торговцу пряностями, чтобы мальчишка не сидел без дела, Муниф убедился, что Пич довольно покладистый, хотя и бездельник. Он пускал заработанное на сладости, газировку и поглощал это в огромных количествах, как видно, восполнял то, что недополучил в нищем и голодном детстве. Обклеил всю стену около своего спального места наклейками с футболистами и баскетболистами. В общем, его стремление ко взрослой жизни иссякло. Разве что, выполняя поручения Мунифа, он делался серьезным и ответственным.

Однажды, отправив его на почту, Муниф проследил за ним и убедился, что Пич, не отвлекаясь ни на что, выполнил задание и только потом залип около киоска, где продавались наклейки и значки со спортивной тематикой.

Мунифу начало казаться, что он вытянул пустышку, когда схватил мальчишку за руку на базаре. Шабиб в какой-то степени открыл ему глаза на вербовочные перспективы для парня. Ноль. Не собирался Муниф проявлять к мальчишке и отеческую заботу. Возвращаясь домой, он подумал, что Пича стоит в самом деле отправить в Сааду, для вида сперва к Афаф, а там она пристроит его к Рушди. Однако, когда Муниф зашел в квартиру и увидел Пича, наклеивающего очередную наклейку на стену, пожалел его. Убьют ведь парня в первом же бою.

— Завтра поедешь со мной на полигон, я буду там с инспекцией, можно будет пострелять. Посмотрим, что ты умеешь.

Пич беспечно тряхнул головой, а сам подумал, что появится шанс показать себя наконец. Он чувствовал, что Муниф охладел к нему, не воспринимал его как сообразительного и расторопного, после того как узнал, что парень неграмотный и не способен учиться. Между «не способен» и «не желает» — большая разница.

Пич ляпнул, что не умеет читать, чтобы не ходить в школу, а теперь боялся гнева Мунифа и не знал, как сознаться, чтобы не получить по загривку.

Он, разумеется, видел адреса, куда отправлял письма, не только французский, но и колумбийский, и венесуэльский. Мальчишка понятия не имел, где находятся эти страны, но безошибочно понял, что в этих письмах заключена какая-то тайна, и, хотя Муниф специально не акцентировался на том, что надо соблюдать эту тайну, Пич старался как можно быстрее опустить письмо в почтовый ящик. За все время он отправил всего четыре письма, и все их требовалось послать по загадочным адресам строго перед отъездом Мунифа в очередную командировку. Пич заметил определенную закономерность, но помалкивал. Его кормили, одевали, не обижали, и он готов был сделать многое для этого пусть и странного человека. Насмотревшись по телевизору приключенческих фильмов, он посчитал, что Муниф как-то связан с мафией.

Это мнение Пича о Мунифе подтвердилось на следующий день, когда они поехали за город. Светило белое солнце, зимнее, воздух выше в горах был пронзительно-прозрачным, чистым и звонким, особенно отражавшим звук, когда начали стрелять на небольшом стрельбище, находившемся на одной из баз вооруженных сил Йемена, куда Джазим отправил Мунифа с инспекцией.

Цель показалась Мунифу надуманной. Там нечего проверять. Небольшой объект с ПВО, идеальный порядок, известный Мунифу опытный командир, выше его по званию. Командир тоже недоумевал и выглядел, по меньшей мере, недовольным, однако гостеприимно принял представителя генштаба, напоил чаем, накормил, предложил пострелять — это занятие очень любили штабные. Ситуацию чуть смягчало присутствие восторженного Пича, сделавшее визит несколько неформальным. Его приняли за сына Мунифа — ничего, что чернокожий, значит, жена эмигрантка, их хватало в Йемене, хотя здесь они, как правило, не задерживались, устремляясь в более богатые страны Персидского залива.

Когда Муниф увидел двоих американцев-инструкторов, зашедших к командиру на чай с гостем из штаба, он начал догадываться, что Джазим придумал сегодняшнюю инспекцию неспроста, хотел показать ему этих рейнджеров, впрочем, Муниф принял их скорее за гражданских, одетых в камуфляж. Не боевики, их профессия думать головой, а не тренировать мышцы.

Пич, глядя на то, как обхаживают его покровителя, которого он считал старшим братом, зауважал его еще больше, но, когда увидел, как Муниф стреляет, как обращается с оружием, утвердился в мысли, что офицером он является для отвода глаз, а на самом деле мафиози. Его мастерству стрелка подивился и командир объекта, и инструкторы заинтересованно запереглядывались.

«Вы, как видно, стреляли с детства. Навыки у вас отменные», — сказал один из американцев на хорошем арабском, классическом, и Муниф мысленно отругал себя за бахвальство. Вызвать любопытство еще и американские спецслужбы… Эти двое, если они те, за кого их принял Муниф, могут им заинтересоваться не с целью вероятной вербовки, а чтобы обратить на него внимание йеменских спецслужб. А ведь он в самом-то деле не проходил никакого спецобучения ни в каких спецслужбах, стрелять его учили в лагере Хусейна аль-Хуси.

Отойдя в сторону и предоставив возможность пострелять Пичу, Муниф сел под навесом в тени на брезентовый стул и закурил. Он не любил быть в центре внимания. За сигаретным дымом скрылся как за занавесом, неожиданно вспомнив, что научил его стрелять перс. Да, он, несомненно, был иранец. Брат еще с ним шутил, что тот уцелел в войне с Саддамом, а значит, у него особый иммунитет к свинцу… Муниф поглядывал на Пича, предоставленного самому себе.

Командир в этот момент, извинившись, ушел в штаб, куда его срочно вызвали, а инструкторы через несколько минут поспешили следом, оставив дежурного офицера — старшего руководителя стрельбы (сегодня на их объекте как раз проводились стрельбы подразделений) и начальника стрельбища.

Пич лихо обращался с автоматом Калашникова, что неудивительно — излюбленное оружие пиратов и повстанцев. Он даже разобрал и собрал автомат, пострелял из ТТ и сделал это весьма метко. Муниф засомневался, что Пич в бытность свою пиратом не стрелял в людей, как сам утверждал. Слишком хладнокровен в стрельбе, не пытается рисоваться, как сделал бы любой мальчишка, дорвавшись до настоящего оружия, собран, деловит.

Оставшись на какое-то время вне поля зрения местного начальства, Муниф задумался, поглядывая на горный рельеф. Здесь не страшны осыпи от выстрелов, база на небольшом плато, солнце, хоть и зимнее, припекает, и под навесом приятнее, чем под прямыми и радиоактивными лучами. Пахло порохом и кремнием от камней, в выбоинах стояли лужи после вчерашнего дождя, они отражали небо, но при этом казались черными.

Глядя в эти мнившиеся бездонными лужи, Муниф думал о том, как, наконец, прощупать генерала по поводу возможной лояльности его к хуситам — продает же он оружие, не может не понимать, что вооружает тех, кто рано или поздно придет в Сану свергать то правительство, которое представляет и сам Мохсен.

Вопрос — с кем начинать пристрелочный разговор? С самим генералом и боязно, да и слишком редко они видятся, тем более наедине. К тому же в кабинете Мохсена вести подобные разговоры рискованно — его могут слушать для безопасности самого же генерала госохрана или спецслужбы.

С Джазимом… И то только в камерной обстановке, к примеру, на свадьбе его младшей дочери, назначенной на ближайшую джума, до полуденного азана. Джазим, считая его особенно набожным из своих детей, пригласил Мунифа в мечеть присутствовать во время никяха Маджиды. Она только окончила школу (у Джазима все дети учились — он вел довольно светский образ жизни, но и невесты с образованием ценились больше).

Муниф уже купил у Башана самый дорогой свадебный бахур, выложив за него почти четыреста долларов и надеясь, что Маджиду не слишком неволят, отдавая замуж, вроде она не против выбранного отцом кандидата — офицер из их генштаба. Пришлось Мунифу потратиться на футу для Пича и джамбию, пиджак и рубашку, потому что Джазим великодушно пригласил и парня.

Отмечали свадьбу в специально снятом для этого зале, привезли целый грузовичок ката — тоже свадебный подарок Мунифа, с его плантации для гостей.

Когда гости уже изрядно обалдели от ката, перед этим станцевали альмезмар, забросали весь пол зала листьями и ветками ката и пустыми бутылками из-под воды, наелись и некоторые стали разъезжаться уже по домам, Муниф подошел к Джазиму, сидевшему на диване поджавши босые ноги — замшевые туфли он скинул, чтобы ничего не мешало ему расслабляться на празднике.

— Отец, позволь я отвезу тебя домой?

— А где твой парень?

— Отправил его домой, не хочу, чтобы увлекался катом, он после него совсем дуреет. Ты знаешь, я и сам его не слишком люблю.

— Это правильно, — поднял корявый палец Джазим. — Надо учить сына быть трезвым и совершать взвешенные поступки. Отвези, хабиби. Я отправил шофера доставить новобрачных в гостиницу.

Они ехали по вечерней Сане мимо блестящих от дождя тротуаров, вдалеке темными махинами нависали горы на фоне все еще ясного неба, светились подсвеченные минареты мечети Аль-Салех.

— Ты хотел поговорить? — все еще расслабленным, вальяжным, но неожиданно трезвым голосом спросил Джазим из темноты салона джипа. Это личный автомобиль полковника.

— Нет, просто хотел тебя отвезти… — не отрывая взгляда от дороги, сказал Муниф. — Впрочем, я так и не понял, зачем понадобилась инспекция на тот горный объект. Там все в полном порядке, и за этим самым порядком следят американцы. Ты знал о них?

— Конечно, эти собаки повсюду, — вдруг резко сказал Джазим, он закурил, и в зеркало заднего вида Муниф то и дело видел его лицо, озарявшееся оранжеватым светом после очередной затяжки. — Они все опутали, все структуры, влезли везде. Я в какой-то степени начинаю понимать твоих хуситов, когда они пытаются восстановить статус-кво. Может, и настало время?

— Думаешь, Мохсен понимает это? — Муниф не избежал соблазна задать довольно прямой вопрос, даже опустив реплику, ожидаемую от него Джазимом, что «хуситы не его». Некогда было размениваться на словесные реверансы. — Он ведь снабжает их оружием, как еще можно расценивать его деятельность?

— Не так банально, как тебе кажется, — ничуть не удивился вопросу Джазим и даже не попытался одернуть его, указать на то, что такой разговор неприемлем. — Американцы его кормят, как в свое время подкармливали Салеха. Где теперь Салех, мы все знаем, поэтому Мохсен более осмотрителен. Может, это запасной вариант. В случае если все пойдет не так, как он наметил, у него будут оправдания перед хуситами. С другой стороны, это просто способ обогащения. В любом случае, я не поверю, что он подспудно желает победы хуситам. Это точно нет.

— Ты думаешь, он не пойдет на то, чтобы совершить с ними сделку? — Муниф произнес этот вопрос и замер, ожидая гневной реакции. Никогда ранее «приемыш» не позволял себе таких откровенных вопросов и обсуждения на равных генерала. Но сейчас ему позволил это сделать расслабленный тон Джазима.

Он не ошибся. Полковник отнесся к вопросу снисходительно.

— Нет! Мохсен?! — переспросил он, словно до него только сейчас дошел вопрос или, вернее, подоплека. Он хрипло рассмеялся. — Он уже договорился однажды. Его прокатил Салех. Теперь у него договоренности с теми, кто мог бы его привести к власти — с американцами и саудитами. Хуситы не в состоянии ему в этом помочь. Они его не любят еще с тех пор, когда погиб Хусейн аль-Хуси по вине генерала.

— А если бы хуситы ему предложили? — Муниф удержался и не бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть реакцию Джазима.

— Ты сам в это веришь? Я не про то, что предложат, это не исключено, я про то, что они выполнят обещанное. И Мохсен знает это не хуже меня. Да и ты должен понимать цену их посулам. Тебя они ловко кинули под пули охраны Мохсена.

Муниф привычно промолчал, хотя его отчего-то больно задели эти слова.

— Напрасно обижаешься, — Джазим понял, о чем молчит Муниф. — Хуситы активизируются — это несомненно, и так же несомненно то, что если бы они с кем-то из нынешнего правительства пошли на сделку, чтобы облегчить себе работу, то в итоге власть никому не отдадут. Аль-Хуси — хашимиты, и они строят на этом все — и власть, и политику, и новый миропорядок, хотя новое — это давно забытое старое, как известно.

— А что на самом деле было бы лучше для нашей страны?

— Как это ни горько, — вздохнул на заднем сиденье Джазим, выдохнув сигаретный дым, — Йемена уже, по сути, нет. Это как раковая опухоль. Нас заразили, и вроде внешне все еще выглядит благообразно, удавалось до сей поры то в одном, то в другом месте подавить начало болезни, но метастазы уже расползлись. Я не исключаю, что лучшим выходом было бы стать частью Саудовской Аравии.

Муниф даже на мгновение обернулся, так ему хотелось увидеть лицо Джазима — не шутит ли? Как можно дойти до такого состояния? Или возраст? Усталость? Апатия? Или ему в самом деле все равно?

«Что, по большому счету, им всем надо? Жить, есть, пить, растить детей», — сам себе ответил Муниф, поддавшись этому расслабляющему и отупляющему чувству, когда человек перестает себя осознавать человеком — жить на уровне инстинктов, без самосознания, самоидентификации как общность, единый народ. Пусть их всегда и разделяли условности, даже то же деление на племена, суть не меняется. Они всегда имели традиции, переходившие из поколения в поколение, и веру, конечно же, за которую стоило бороться. Верой и самоидентификацией человек отличается от животного. Муниф остро почувствовал, как любит эту землю, горы, коров на улицах с глиняными домами, йеменцев с катом за щекой, дома, пропахшие бахуром и ладаном, горные прозрачные ручьи, разреженный воздух, привычное ощущение тяжести во всем теле, которое проходит, когда уезжаешь в другие страны, но та легкость, которую испытываешь там, давит сильнее земного тяготения. Он готов был в любой момент лечь на родную землю, вцепившись в каменистую почву пальцами, ломая ногти и сдирая костяшки пальцев в кровь, чтобы его не оторвали от Родины, от родных могил и мечетей с причудливыми зефирными крышами, от мечетей, где в его детстве верующие скандировали: «Смерть Америке! Смерть Израилю!»

«Мертворожденная страна, — думал он про Америку, глядя на слезливую от дождя улицу Саны. — Люди разных народов, из разных стран отказались от своих корней, смешались, стерлись. Пусть они богаты и считают себя цивилизованными, но любой сидящий в тени дома старик-йеменец, безграмотный и голодный, более духовный и глубокий, чем большинство из тех, цивилизованных. Он обязательно в праздник подаст милостыню еще более нищему человеку, он будет думать о душе, о жизни вечной, глядя на пустынную пыльную улицу. Этот старик более ценный, непознаваемый, чем сотня американцев, сутками пялящихся в экраны дорогих гаджетов. Ему и в голову не придет воевать в чужой стране только потому, что там иначе молятся и по-другому хотят жить, выбирать свою власть. Если им и нужен диктатор, в которого они верят и чьей силе покоряются, — это их выбор, их диктатор, из той же среды. Он им понятен, его принимают и понимают, ходят с ним в одну мечеть. И диктатор ли он? Знают ли в их стране такое слово?»

Муниф свернул на знакомую улицу, подъехал к забору и припарковался, продолжая размышлять: «С одной стороны, саудовцы — арабы, но всё не то! Небо и земля их чужие. Мы хотим жить со своим языком, верой и традициями».

Муниф знал, что те, кто работают в Саудовской Аравии (были у него такие знакомые), снимают футу в самолете, чтобы переодеться в дишдашу, потому что ношение футы запрещено у саудовцев. Если противоречия начинаются уже в таких мелочах, то что говорить о более глубоких вещах. Менталитет другой. Так чем Йемен обидел Всевышнего, что его пытаются лишить самобытности и независимости? Нищие и обездоленные дерутся куда отчаяннее богатых и сытых. Духовность в такие периоды истории выходит на первый план, и в человеке просыпается человек, который умеет не только есть, пить и отправлять естественные надобности, он вдруг осознает, что горит в нем свет лампады, уникальный, пусть неяркий, но это пламя греет его и подвигает на свершения и самопожертвование, когда вдруг инстинкт самосохранения удается перешагнуть, и шаг этот будет в вечность…

— Кстати, о Саудовской Аравии. Мне нужно, чтобы ты съездил в Эр-Рияд на той неделе. Там надо уладить кое-какие дела с квартирой.

Муниф знал, что у Джазима в Эр-Рияде квартира и даже был там пару раз, когда шел ремонт, требовалось проконтролировать процесс и записать видео для Джазима.

— Сейчас? Ремонт ведь завершен. А у меня отчет не закончен по инспекции…

У Мунифа перехватило дыхание от удачи. Связной ведь спрашивал о поездках.

— Мне надо, чтобы ты встретился там с парой человек, подписал по доверенности договор купли-продажи. Свадебный подарок для Маджиды — ей квартиру там тоже купил. Но это строго между нами, ты же понимаешь.

— Излишне напоминать, — сухо заметил Муниф. — Почему жениху не купить квартиру самому?

— Потому, — отрезал Джазим, открыв дверцу машины — дождь зашелестел громче и ворвался в салон сырой ветер. — Ты непрактичный человек, Муниф, учишь тебя учишь. Бить тебя надо было — палка лучший учитель. Пусть квартира на мне будет, зачем молодым обременять себя имущественными вопросами? — он покровительственно улыбнулся. — Тебе тоже пора жениться. А то дурь в голове, мальчишку этого взял. Он, между прочим, пират и в розыске. Что ты на меня уставился?

Муниф в этот момент вышел из машины и посмотрел на полковника поверх крыши джипа.

— Я же не мог допустить, чтобы у тебя под боком жил неизвестно кто, — продолжил полковник. — Естественно, я его проверил. И ты должен был. Хотя, по-моему, тебя удивляет не прошлое мальчишки, а то, что я в курсе. Ты знал?

— Не о том, что он в розыске. Впрочем, это ничего не меняет. Это же не международный розыск?

— Нет, — неохотно признал Джазим. — О нем сообщили российские моряки, которые привезли его в страну. Его не за пиратство ищут, а за незаконное пересечение границы. Депортируют, когда найдут. Впрочем, уже нет, — он хмыкнул, достал из кармана листок бумаги: — Забыл тебе отдать. Теперь парень в Йемене легально.

— Спасибо, отец, — Муниф забрал бумагу и раскрыл зонт над Джазимом. Фута намокла от дождя и липла к ногам. Ему привычнее был камуфляж.

— Тебя надо женить, — вдруг сказал Джазим, когда они уже подошли к дому. — Я подобрал тебе невесту, ей шестнадцать лет, дочка полковника Тофика.

Муниф, хоть и обалдел от этого неожиданного и теперь особенно несвоевременного предложения, все же промолчал. Спорить бесполезно, если Джазим решил.

— Выпьем чаю, — решил полковник. В глубине дома засуетились, услышав, что приехал хозяин. Женщины вернулись со свадьбы раньше.

Они сидели в кабинете Джазима, довольно европейского вида комнате с книжными полками, с желтой картой стран Персидского залива в раме, с двумя креслами рядом с угловым книжным шкафом. Его дом вообще не напоминал обычные йеменские постройки с узкими коридорами-норами и лестницами, в которых разве что не хватало амбразур, но с большими комнатами, казавшимися такими потому, что в них, как правило, практически не было мебели. Джазим тяготел к цивилизации, как он это называл, у него даже дома были ножи, вилки и ложки, правда, пользовались ими редко, предпочитая старый добрый «столовый прибор» — пятерню и лепешку. В кабинете пахло смесью сигарного дыма, бахура и сладковато сандаловым деревом.

— Если все сложится с Тофиком, поженим тебя к осени. Надо бы тебе подумать о приличном жилье. Твоя берлога, где ты обитаешь, никуда не годится. Может, имеет смысл продать часть плантации и прикупить квартиру в Эр-Рияде, поблизости с моей? Вскоре понадобится.

Муниф промолчал, глядя на оранжевый огонек своей сигареты, который особенно ярким виделся в полутьме кабинета. В Сане снова выключили свет, и горела масляная лампа, вздрагивая судорожным пламенем.

— А ты не считаешь, что стоит так поступить? — вдруг вывел его из задумчивости вопрос Джазима.

— Зачем мне о чем-то думать, когда все решаешь ты?

— Это укор? — полковник подался вперед, скрипнув креслом, массивные ножки которого сдвинулись по каменному полу.

— Это покорность, — кивнул Муниф. — Я хотел бы тебя спросить. Ты упоминал предателя из-за которого в том числе погиб и мой брат. Ты знаешь, кто он?

— Я оценил это твое «в том числе», все же брат для тебя важнее Хусейна, — ничуть не удивился вопросу Джазим. — Я его не знаю, только то, что он существовал.

— Существовал? — переспросил Муниф.

Джазим пожал плечами и затушил сигарету в большой металлической пепельнице, намекая, что пора расставаться. Поднимаясь из кресла, он пригладил седые волосы:

— Подумай насчет Эр-Рияда. С трудоустройством я тебе там помогу. А мальчишку можем пристроить здесь в военное училище.

«Стране понадобится пушечное мясо», — выходя из кабинета, подумал Муниф недосказанное Джазимом. Пич и без такой протекции найдет возможность сложить горячую голову на очередном фронте. Только вопрос: на чьей стороне он будет?

Больше всего Мунифу не понравилась новость, что Джазим проверял мальчишку без предупреждения, не спрашивая мнения Мунифа по этому поводу. Что если за Пичем какое-то время наблюдали, что если заметили, что тот ходит на почту и опускает какие-то загадочные письма? Они дошли до адресатов, но нет гарантии, что перед этим люди Джазима, а это могли быть и сотрудники службы безопасности, не делали выемку писем, не засекли адреса и не прочли содержание посланий. В содержании нет никакой такой информации, но сообщения о передвижениях офицера генштаба Йемена, отосланные в Европу и Латинскую Америку, уже сами по себе подозрительны.

Пока дошел до дома, Муниф несколько раз проверился — слежки не было. И все-таки он решил подстраховаться.

На следующее утро первым делом оставил парольный знак для связного и через три часа после этого заложил срочное сообщение в оговоренный тайник о наметившейся поездке в Эр-Рияд.

Далее пошел по цепочке, только в обратном направлении тому, как Джазим получил индульгенцию для Пича. Муниф неплохо знал всех знакомых полковника, со многими имел дело сам или выполняя поручения Джазима. В итоге он с определенной долей уверенности убедился, что за мальчишкой слежки не было, просто Джазим через знакомых пограничников сделал запрос о переходах границы эмигрантами из Джибути. Довольно быстро узнал, что о легальном переходе и речи быть не могло. А к тому же из Адена сообщили об инциденте с мальчишкой, сбежавшим с российского танкера, о котором добросовестно известил капитан судна, подвергшегося нападению сомалийских пиратов. Все эти исследования происходили недели две до свадьбы, не более того, а стало быть, хождения мальчишки на почту не могли быть зафиксированы, поскольку Пич уже месяц писем не носил.

Со связным обсуждать эти свои исследования Муниф не собирался, чтобы не показаться профаном, но для себя решил Пича к делам не привлекать даже с незначительным поручениями — они и не могут быть незначительными, если от них зависит его жизнь, ну и Пич в случае провала пойдет с ним в связке.

Муниф ходил унылый, убедившись, что Шабиб мгновенно ткнул его в слабое звено, и оно буквально сразу задребезжало, готовое разорваться. Его наивные построения вокруг Пича лопнули. Остался только мальчишка в качестве обузы. Вроде бы случайность — Джазим решил проверить, кого беспечный приемный сын пустил в дом. Но проверка могла обернуться разоблачением. Муниф прошел по лезвию джамбии, и теперь его прохватывал озноб от одной мысли о провале. Все-таки отправить Пича в Сааду?

Через два дня Муниф получил ответ из Центра через связного. Его будут ждать в Эр-Рияде, как следовало из записки Шабиба, и не только по поводу переговоров с кем-то из Ирана, но и для связи с представителем Центра. Муниф с трудом расшифровал послание связного: он еще толком не понял, как работают шифроблокноты и ключи к ним — все одноразовое, но, учитывая, что по образованию он инженер, все же дружил с математикой, с горем пополам разобрался.

Догадался, что представитель Центра это, скорее всего, его куратор и человек, который в отличие от связного может решать относительно самостоятельно большинство вопросов, возникающих по ходу работы агента и по самому агенту. Наверняка его появление связано с той информацией, что Центр уже получил от Мунифа через Шабиба, и с просьбой Мунифа о необходимости его профессионального обучения.

* * *

Светло-серый серебристый костюм, купленный в прошлую поездку в Эр-Рияд, гутра поверх пиджака, как носят ее йеменцы, на плечах, из тонкого и очень дорогого хлопка мышиного цвета с белой отделкой, легкие мокасины, бежевые, из мягкой замши, небольшой портфель командировочного, находящегося в деловой поездке, перстень с коричневым камнем на пальце смуглой руки. Разве что руки, грубоватые, привыкшие держать оружие, могли выдать в Мунифе не бизнесмена. Да он и не старался выглядеть не тем, кем является, просто так лучше путешествовать в Эр-Рияд, чтобы не показаться сезонным рабочим из бедного Йемена, который хочет наняться чистить королевские конюшни от навоза царственных скакунов.

Запах одеколона с удом и мускусом довершал его представительный образ, а рука то и дело тянулась к отсутствующей на поясе кобуре. Он привык держать там ладонь — это его всегда успокаивало, а теперь словно обнаженный в этом дорогом костюме.

В какой-то степени он все же бизнесмен — владелец плантации ката, только вот в Саудовской Аравии кат запрещен, хотя и привозится сюда контрабандой, в том числе и с плантаций Мунифа и Джазима. Их работники не участвуют в контрабанде, но передают кат для продажи саудовцам в приграничных с Йеменом районах. Везут из мухафазы Хадджи, из Харада и Миди, однако и из родной Саады тоже пробираются караваны. Большая партия — миллион йеменских риалов, и это получает только контрабандист… Так что неудивительно, что Муниф мог себе позволить забронировать люксовый номер в отеле в центре Эр-Рияда «Хаятт Ридженси Рияд» за двести тысяч йеменских риалов за четыре ночи.

Самолет приземлился, покружив над пустыней Ан-Нафуд. Аэропорт в тридцати с небольшим километрах от центра города, и кругом пустыня. Муниф не любил приезжать сюда летом — жара за сорок градусов, а теперь, зимой, около двадцати, вполне комфортно. Летом он однажды хватил тут лиха, попав к тому же и в песчаную бурю, когда вынужден был приезжать по поводу ремонта квартиры Джазима в прошлом году. Хотя, если бы Джазиму понадобилось отправить его сюда летом, поехал бы как миленький, куда деваться.

Мунифа ожидала машина с шофером, присланная отелем, — водитель в костюме и при галстуке, причем костюм, пожалуй, ненамного дешевле наряда Мунифа, хотя выглядит скромнее, черный.

Слишком сухой воздух в Эр-Рияде, у Мунифа уже першило в горле, словно в воздухе висели частицы песка из пустыни. Как мираж вскоре выросли небоскребы на фоне ослепительного голубого неба. Таким оно бывает только над пустыней — словно медное большое блюдо, натертое до блеска песком.

Небоскреб, в котором находился отель «Хаятт Ридженси», упирался в это зачищенное небо, а внутри был сделан дизайн в стиле минимализма с легким нотками восточной тематики.

Мунифа гостеприимно встретили еще в вестибюле, быстро зарегистрировали, предложив чаю со сладостями, пока он ожидал, а затем проводили на двадцать восьмой этаж, где располагались люксовые номера.

Муниф не в первый раз останавливался здесь и брал всегда один и тот же номер с большим панорамным окном, из которого хорошо просматривался весь город с белоснежными сахарными домиками, будто кто-то огромный выкладывал в линии куски сахара, добавляя между ними немного зелени, листочков мяты, возможно. В этом чае марки «Эр-Рияд» варился нешуточный бизнес, банки «отгружали» миллиарды долларов, обслуживая счета самых богатых людей в мире, город, отстроенный на огромные доходы от нефти, то и дело закипал машинами и людьми — мужчинами либо в белоснежных дишдашах, либо в деловых костюмах, женщинами в черных никабах или абайях.

Кофейни, рестораны, множество торговых центров — здесь на улицах пахло не помойкой и нищетой, а дорогими духами, кофе, ванилью, какой-то особенный аромат уюта, благополучия и стабильности.

Тут было бы неплохо жить, но отчего-то каждый раз, приезжая сюда, Муниф чувствовал себя в стерильности госпиталя, где он однажды лежал на обследовании после очередного приступа малярии, полученной еще в Сааде в подростковом возрасте. Пусто, одиноко. Мечтал вернуться побыстрее в свою квартиру-нору, хотя финансово мог позволить себе безбедную жизнь и в Эр-Рияде, и в любой столице мира благодаря предприимчивости Джазима и его помощи — полковник дал стартовый капитал, а затем высчитал с Мунифа стоимость плантации из прибыли.

Для своих двадцати пяти лет Муниф сделал головокружительную карьеру: в двадцать лет окончил училище, недавно получил внеочередное звание и должность инспектора инженерных войск, специализирующегося на минно-взрывных работах, был обладателем собственной квартиры в центре Саны, приличного капитала, в том числе и в банке Саудовской Аравии (по настоянию Джазима).

Он ничего не имел против саудитов, создавших свое государство и установивших во всем особый порядок, продиктованный в том числе и законами шариата. Муниф все это понимал, оценивал по достоинству, не желая принимать позицию саудитов по Йемену с его самобытными историей и традициями, нищему и кому-то покажущемуся убогим и бандитским. Но йеменцы любили свою страну и не собирались терять суверенитет, тем более в угоду Саудовской Аравии.

Не снимая костюм, Муниф лежал на кровати, глядя на темнеющее небо за окном и расцвечивающийся красочно город. Ему надо было сегодня уладить еще массу дел, но он провалялся до вечера на кровати, мучимый чувством тревоги и изнуряющей усталости. Позвонил риелтору и перенес встречу на завтра, думая о том, как и когда на него выйдут те люди, о которых упоминал в шифровке Центр. По просьбе связного Муниф указал название отеля, где остановится, и предвидел, что его разыщут именно здесь.

Сидеть в номере и дожидаться звонка он не стал. Разыгрался жгучий аппетит, и, вспомнив, что в отеле есть ресторан «Azure» со средиземноморской кухней, греческой и турецкой, он туда и пошел, сперва умывшись в белоснежной ванной комнате размером с его йеменскую квартиру.

Он понимал, что за все эти дни не удастся покурить толком. С прошлого года запретили курить и поблизости с отелем тоже. А сигареты купить можно только в маленьких магазинчиках в жилых кварталах. Муниф не считал себя заядлым курильщиком, но сам запрет выводил его из себя.

В ресторане он все еще переживал невозможность закурить и подумал о том, что в Турции или Греции сейчас без проблем бы это сделал. Опять же благодаря полковнику, любителю европейского образа жизни, Муниф легко управлялся с вилкой и ножом и не чувствовал себя в ресторане неловко.

Греческий салат и запеченная рыба на подушке из баклажанов и сыра показались ему подходящими для ужина. Он почти закончил трапезу, когда к нему подошел незнакомый мужчина в пиджаке, но без галстука, как ходят иранцы. На галстук Муниф обратил внимание неспроста: мужчина и выглядел иранцем, и был им. Спросил по-английски, который час, облокотившись о стол, и тут же удалился.

Под оставленной им салфеткой Муниф увидел записку и незаметно спрятал ее в карман. Доедал торопливо, желая поскорее прочесть послание. Написано оно было тоже на английском. И первые слова снимали все сомнения. Записка от тех, кого он ждал: «Лучше всего виды из “Ридженси”… — парольная фраза. — Через полчаса на 27-м этаже в клубе “Ридженси”. Девушка в серой абайе с черной отделкой».

Муниф подумал, что так может написать только женщина, и почерк женский — слишком аккуратный. Его очень смутило бы, если в самом деле пришлось вести переговоры с дамой. Он привык, что в Йемене они в большинстве своем неграмотные и в общественной жизни никакой роли не играют. Как с ней можно вести переговоры? Однако выбора нет. Он разорвал записку на мелкие клочки и спустил их в унитаз, зло покосившись на датчик дыма, висевший в том числе и в туалете.

В клуб могли заходить только постояльцы номеров люкс, живущие начиная с двадцать восьмого этажа и выше. Значит, она тут тоже поселилась, как и ее спутник, который сразу же ушел из-за столика, где она сидела, едва в дверях клуба появился Муниф. Перед ней стояла чашка кофе, незнакомка читала газету «Аль-Джазира». Муниф не видел ее лица и на мгновение замешкался. Подумал, что влез не в свое дело. О чем он с ней может говорить, ведь у него даже нет полномочий от хуситов на подобные переговоры с иранцами? Они наверняка и сами ведут с персами диалог, но пока не столь продуктивный, чтобы хуситам хватило решительности перейти к активным действиям. Хотя если Центр организовал ему эту встречу, то прекрасно понимал уровень его компетентности и насколько он уполномочен вести такие переговоры.

Незнакомка опустила газету и поглядела по сторонам. Мунифу ничего не оставалось как подойти.

— Присядь же, не стой, — негромко сказала она по-арабски. — Если что, ты хотел купить мою картину для квартиры Джазима.

Его изумили ее осведомленность и ее красота. Он редко видел женщин так близко, если не считать приемную мать и сестру.

— Какие картины? — так же тихо спросил он.

— Я художница Симин Сарда. Мои картины стоят дорого и есть в некоторых музеях Европы и США, а также в домах очень богатых людей… Идет официант, — предупредила она. — Так что, уважаемый Муниф, тебе понравилась та моя картина с быком? — уже громче заговорила Симин слегка надменно. — В принципе я могу исполнить такую же или нечто похожее. Что предпочитает ваш заказчик? Масло, акварель?

Официант остановился в шаге от стола. Муниф заметил его и попросил кофе, как у госпожи, а сам заговорил с художницей с похожими интонациями:

— Его вполне бы устроила картина маслом, сейида Симин. Надо сказать, вкус у него европейский. Он весь дом обставил как джентльмен. Я надеюсь, это не будет слишком современно? Он в какой-то степени ретроград, может не понять новомодные тенденции в живописи и просто-напросто огреет меня палкой за такую самодеятельность. Я-то человек более широких взглядов. Я бы и Цзя Айли повесил в доме, если бы не опасался гнева Джазима. «Божественное государство» — эта картина прямо про нас. Человек с горящей головой, — Муниф случайно недавно видел это произведение художника Айли по телевизору и запомнил.

Однако его познания удивили Симин.

— Странный у тебя вкус, — пожала она плечами.

— А ты так легко везде ездишь? — спросил он. — Тебя выпускают? Ах ну да, ты же известная художница. — Он подался вперед: — КСИР?

— Тебе это так важно? МИ, если тебе это о чем-то говорит. Какие еще вопросы? Или перейдем к делу?

— Кто он? — Муниф кивнул в сторону мужчины, отсевшего на диванчик у стены и тоже увлекшегося чтением газеты.

— Брат, — коротко ответила она и добавила раздраженно: — Сюда же не въедешь без сопровождения мужа или родственника.

— Стало быть, он из той же организации, тогда почему не присутствует при разговоре? — Он и сам не знал, зачем прицепился к ней с вопросами, у него вдруг сложилось впечатление, что его водят за нос и добром эта сегодняшняя встреча не закончится. Он хотел понимать все до конца.

Симин облокотилась о краешек стола, положила подбородок на ладонь.

— Твоя осмотрительность не излишняя, — неожиданно одобрила она его, хотя он опасался, что художница сейчас встанет и уйдет. — Посторонних ушей ни в каком деле не нужно, а тем более… — Она снова подалась вперед и сказала негромко: — Как ты считаешь, каким образом я узнала о твоем существовании?

Муниф оторопел. А в самом деле, неужели Центр позвонил в Иран и попросил прислать кого-нибудь из КСИР или Министерства информации? Такой «звонок» был просто-напросто невозможен. Однако Симин сидела перед ним, и этот факт неоспорим, — живая, с красиво очерченными губами, продолговатыми черными глазами, с чуть крупноватым для женщины носом, но нисколько не портившим ее. Либо агент МИ, работающий на два фронта, подкинул ей информацию о жаждущем встречи представителе хуситов, либо, что вовсе невероятно, Симин сама работает на два фронта. Тогда Центр поражает сразу две цели: помогает Мунифу упрочить свое положение среди хуситов, а для сотрудницы МИ несомненная удача заполучить агента-хусита, способствовать успеху продвижения Абдул-Малика аль-Хуси к власти и установлению правления шиитов-зейдитов.

Мунифу во всем этом построении, ставшем для него сейчас очевидным, неприемлемым показалось одно — он не собирался становиться агентом Ирана, это, собственно, никак не оговаривалось с Центром.

— Допустим, — сказал он, как бы согласившись со всеми своими умозаключениями. — Хуситам нужна конкретная и существенная помощь. Оружие и деньги. Региональные стычки с властями — не тот уровень. Пришло время действовать кардинально, потому что решительно начали действовать саудовцы и американцы. Шпионы саудовцев шныряют по всему Йемену, получая инструкции от эмиссаров в мечетях и в культурных центрах. Мне кажется, настал момент, когда необходима не только поддержка морального характера. Публичные выступления после наших удачных действий и похвалы — это хорошо, но уже надо вложить финансы. Прислать своих инструкторов. Противостоять вместе американскому влиянию. Я знаю, знаю, — Муниф поднял руку, увидев, что Симин хочет возразить. — Помощь и так есть, я помню то судно «Джихан», которое перехватили пограничники в прошлом году. На нем везли из Ирана оружие…

— Ты же знаешь, что мы к этому не имеем никакого отношения, — улыбнулась Симин.

— Само собой, но хотелось бы, чтобы вы активнее «не имели к этому отношения». Назрел момент.

— В самом деле, — кивнула Симин. — Я-то больше по идеологической линии, ты понимаешь?

— Ловишь предателей, диссидентов за границей? — догадался Муниф, отпив принесенного официантом кофе. — Но надо помочь. Свести заинтересованные стороны, причем на серьезном уровне, чтобы это носило не спорадический характер, а приобрело постоянную основу.

— Кто с твоей стороны, я имею в виду хуситов, способен вести такие переговоры? Ты ведь только посредник?

— Да, я бы не хотел вникать в это глубже, до поры, до времени уж точно. Рушди Зияр. Я полагаю, это имя тебе о чем-то говорит?

— Я не настолько в теме. Надо проконсультироваться. Ты ведь здесь еще побудешь?.. Продолжим переговоры по поводу покупки картины через пару дней, — вдруг сказала она, Муниф боковым зрением заметил, что подошел официант. — Вообще, продажей занимается мой агент, как и устройством моих выставок по всему миру. Но в данном случае для уважаемого Джазима я подберу нечто особенное.

Официант забрал пустые чашки и ушел.

— Переговоры застопорились. Надо, чтобы Иран проявил инициативу и не на том уровне, что прежде. Чтобы свести Рушди с действительно влиятельными людьми, заинтересован не только я лично, но и ты получишь от организации такого общения дивиденды.

Она посмотрела на него снисходительно, как только может смотреть женщина, которая, очевидно, умнее собеседника-мужчины и более опытная в профессии. Она улыбнулась:

— Если бы я не планировала получить «дивиденды», как ты изволил выразиться, я бы даже шагу из своей мастерской в Тегеране не сделала. Не стала бы утруждаться. К тому же попросил один человек, — она вздохнула, грустно посмотрела в панорамное окно, где виднелся ночной Эр-Рияд, повертела на пальце перстень, отличавшийся от остальных — дешевенький, но, наверное, дорогой ее сердцу. Симин тряхнула головой, словно откинула от себя грустные воспоминания. — И уж конечно, не для того, чтобы полюбоваться на твои красивые глаза. Что ты краснеешь? Наверняка сердцеед.

— Ты слишком эмансипированная, — вроде бы и с упреком сказал Муниф, с печалью подумав, что жизнь его пока складывалась так, что он вел совершенно аскетичный и замкнутый образ жизни, а последние события предполагали еще большее одиночество. Возможная женитьба в ближайшем будущем, скорее, несла проблемы, чем радость и размеренный образ жизни.

Симин рассмеялась, сочтя это за комплимент.

— Я подолгу живу в Европе и в Штатах. И настолько эмансипированная, что скажи спасибо, что ты не мой враг.

У Мунифа похолодел затылок. Он не сомневался, что она способна убить, хотя в ее задачи входила палитра из уловок, словесных провокаций, чтобы, оказавшись в компании иранцев-эмигрантов за границей, вызвать их на более чем откровенный разговор об Иране. Запись этих разговоров могла стать поводом для попыток вернуть изменников в Иран и казнить, а то и просто ликвидировать, если разоткровенничавшийся человек покажется сотрудникам Министерства информации обладающим изрядным влиянием, чтобы вести за рубежом опасную для Ирана пропаганду. Ее слова не прозвучали как банальное запугивание, да, они вроде бы на одной стороне.

— Мой брат найдет возможность с тобой связаться. Жди. Я думаю, что твой запрос отыщет понимание у заинтересованных лиц.

Муниф вернулся в свой номер, все сильнее ощущая, что сунулся не в свое дело, его инициатива может стоить ему жизни. Если сейчас удалось уйти от Рушди живым и даже с поручением и некоторыми гарантиями, пусть и на словах, дальнейшего взаимодействия, то теперь… А что, собственно? Он ведь обратился не к врагам, помощью Ирана не пренебрегут. Она нужна как воздух, иначе, стоит им высунуться из Саады, их сметут, уже не только силами йеменских войск. Немедленно «законно» влезут американцы вместе с саудовцами. Нельзя допустить такой осечки, уж если выбираться с горных баз, надо действовать наверняка, мобилизовать еще бойцов из мухафазы Саады и не только — много сочувствующих хуситам и в других регионах Йемена. Они, может, и не готовы голову сложить за идеи восстановления суверенитета страны, но хотя бы не возражают, чтобы северяне бились за это до потери пульса. «Хуже не будет», — утешил он себя и, едва разделся и лег, тут же уснул.

* * *

Встреча с человеком из Центра предполагалась, но могла и не состояться. По условиям, оговоренным в шифровке, парольный знак стоило оставить в условленном месте только в случае успешных переговоров с иранской стороной, с Симин.

Через два дня, вернувшись со встречи с риелтором, прошедшей в Международном выставочном центре Эр-Рияда неподалеку от отеля, Муниф обнаружил у себя в номере картину, лежащую на кровати. Примерно сорок на пятьдесят сантиметров, в небольшой скромной раме.

На картине был изображен маслом крокодил, вернее, вблизи это выглядело как пузырьки зеленой краски, вспучившейся на горячем солнце, в обрамлении таких же пузырьков, оранжевых и серо-синих, но, стоило отойти на несколько шагов, становилось ясно, что это крокодил, старый, битый жизнью, в шрамах, с одним глазом, собирающийся зайти в реку, наверное Амазонку, сияющую оранжевыми бликами то ли заката, то ли зарева пожара, может, войны…

Едва он вошел и успел разглядеть картину, в номере раздался телефонный звонок с ресепшна.

— Мистер аш-Шараф, — администратор говорил по-английски, — извините за беспокойство, но вы так быстро прошли по вестибюлю, я не успел предупредить вас. Художница Симин Сарда сегодня в двенадцать часов выехала из нашего отеля и просила отнести к вам в номер картину, приобретенную вами. Она спешила на самолет и не успевала передать картину лично.

— Спасибо, — пробормотал Муниф в растерянности и повесил трубку.

«Что это? Способ отказа? Мы же не в игрушки играем…»

Он повернул картину и увидел торчащий из-под рамы клочок бумаги. Он сперва решил, что это нечто вроде квитанции, однако, развернув, прочел:

«Не удержалась от того, чтобы сделать тебе презент. Слишком ты похож на этот экземпляр. Молчаливый, замкнутый, страдания написаны на твоем лице, однако это до той поры, пока твои челюсти не сомкнутся на ком-то, а тело не начнет вращаться в смертельных поворотах. Не смотри на то, что картина небольшая, поверь, стоит она дорого, как мой автограф на этой записке, только не думаю, что тебе придет в голову кому-то ее показывать. Через неделю твоему другу Р. позвонят с незнакомого телефона, пускай берет трубку и разговаривает вежливо и уважительно. Не советую тянуть время, долго раздумывать и, не дай Бог, отказаться. Больше предложений не последует. Звонящий сошлется на договоренности с тобой. Это и будет твоими «дивидендами». Когда-нибудь, когда будет можно, я тебя нарисую. Симин Сарда».

Муниф повертел записку, словно из нее еще можно было вытрясти пару слов-пояснений. Он поймал себя на том, что улыбается и одновременно злится на сравнение с крокодилом.

— Художница! — пробормотал он и расправился с запиской в туалете, как и в прошлый раз разорвав ее на мелкие кусочки и спустив в унитаз.

* * *

Худощавый мужчина с узким загорелым лицом европейца, долго живущего на Востоке. Очки в золотистой оправе на носу с горбинкой, тонкие губы и весь он утонченный, Муниф бы даже сказал, субтильный. Такие, как правило, очень умные, чересчур. Салим понравился ему куда больше, и Муниф не слишком хотел общаться с этим типом. Но выбирать не приходилось, хотя он знал, что в случае несовместимости куратора могут и поменять, если для Центра в самом деле ценен агент.

Встреча состоялась на конспиративной квартире, адрес которой Муниф получил через почтовый ящик в квартире Джазима. А перед этим он сложил на подоконнике стопку книг из библиотеки Джазима, полковник уже и здесь ее обустроил, в новом жилище.

Книги Муниф положил в оговоренное заранее время дня, а через три часа заглянул в почтовый ящик и обнаружил там адрес. Цифры на открытке были указаны неверные, и только Муниф знал, какие требуется к ним добавить числа, чтобы получить правильный адрес.

Еще через четыре часа, вечером, он уже был в означенной квартире, сообщив пароль тому, кто открыл. Это был местный, как видно, содержавший конспиративную квартиру и завербованный российской разведкой. Затем после получасового ожидания явился запыхавшийся Лопес, он так назвал себя, хотя совсем не походил на жителя Латинской Америки, разве что белокожий аргентинец.

В комфортной гостиной стоял круглый черный обеденный стол, как для переговоров, а может, банкетов. В черной полированной столешнице отражался круглый матовый плафон на потолке, свет от него был рассеянный и терялся в углах большой комнаты, но там ему в подмогу висели бра на стенах над креслами — два кресла в одном углу и два в другом, огромные, черные кожаные. Комната порождала тревогу, как бывает в помещениях, где ждут визита к зубному врачу.

Лопес по-хозяйски устроился за столом, положил рядом блокнот, ручку и бумажную папку, словно готовился к совещанию.

— Мне тебя рекомендовали как человека очень сдержанного, но компетентного и эрудированного. Очень рад личному знакомству.

Муниф сухо кивнул, подумал: «Бла-бла, не стоит терять энергию, я и так в ваших руках».

Лопес уловил его настроение и открыл блокнот, будто сверялся с планом беседы.

— Я считаю крайне важным, необходимым, чтобы ты прошел спецобучение. Для этого нужно, чтобы ты смог выехать из Йемена на срок недели в две, а лучше на месяц. К сожалению, не уверен, что это будет возможным в ближайшее время с учетом складывающейся у тебя на родине обстановки.

— Связной в Йемене считает, что мне не будет предоставлена возможность обучения, — Муниф сказал это, не сдержав недовольства.

— Это не возможность, а необходимость. Она даже не обсуждается. — Лопес поморщился. — Шабиб склонен несколько спешить. Но решает не он. Нам нужен в Йемене человек компетентный, тем более связанный с хуситами. Что тебе сказала Симин?

— Есть готовность вести переговоры с Рушди, — Муниф не стал себя утруждать объяснениями, кто такой Рушди. Проверку Лопес прошел — не переспросил. Значит, в самом деле крайне заинтересован и в курсе всех нюансов. — По возвращении я свяжусь с хуситами и передам им информацию. Человек из Ирана выйдет на контакт с Рушди в ближайшее время, главное, чтобы он был подготовлен и не стал тянуть время и отказываться от предложений. Так велела Симин. Как я понял, речь идет о больших людях из МИ или КСИР.

— Ты полагаешь, эта помощь будет принята и поспособствует продвижению хуситов к захвату власти в Йемене?

— Я постараюсь, чтобы это было так, если Центр того хочет. Во всяком случае, попытаюсь донести до Рушди, что сейчас благоприятный момент, чтобы перехватить инициативу до того, как войска Йемена, понукаемые Штатами и саудитами, сами пойдут в атаку. Еще не восстановилась власть в полной мере после смены президента. Хади пока не слишком силен, но ему непременно понадобится маленькая победоносная война с хуситами. Если те нанесут удар первыми, то баланс сил может поменяться кардинально, тем более среди военных разброд и шатание. Те, кто в свое время предали Салеха, в ближайшее время подпадут под подозрения новой власти. Таких людей, предавших однажды, — он усмехнулся, — не слишком любят, им не доверяют. Многие уже собираются уехать из страны, чтобы не угодить под каток репрессий. Джазим подумывает о том, чтобы перетащить в Эр-Рияд всю семью, и я приехал сюда, чтобы оформить квартиру для его дочери, только вышедшей замуж, причем за офицера генштаба. Его сын собирается в Египет к родственникам, они готовы работать кем угодно, бросить хорошую карьеру в Йемене, чтобы выжить. Он и мне предлагал купить здесь квартиру. Планирует меня женить.

Лопес во все время монолога Мунифа делал короткие записи в блокноте карандашом, готовым прорвать лист бумаги, настолько он был остро заточен.

На слове «женить» Лопес поднял глаза, блеснули стекла очков. Он, кажется, чуть смутился.

— А твое мнение по поводу женитьбы? Повременить с этим нельзя? Сейчас не самый благоприятный момент. Хотелось бы поглядеть на развитие событий, и если тебе удастся влиться в ряды хуситов, то…

— То лучше мне жениться на чьей-то дочери… Скажем, Рушди? — Муниф улыбался. — Я даже не знаю, есть ли у него дочь. Но замысел понятен. Вопрос в том, сколько придется тянуть время, чтобы избегать женитьбы. Джазим прикажет — и побегу. Не знаю, как у вас в Латинской Америке, — он ехидно взглянул на куратора, — но у нас не забалуешь.

— Извини, ты же понимаешь, что своего подлинного имени я тебе назвать не могу, не имею права. А что Мохсен? Не удастся его перетянуть на сторону хуситов?

— Нет. Я и раньше не особо верил в эту затею. Мне она просто нужна была как повод для переговоров с Рушди. Как зацепка, одна из… Мохсен всегда смотрел на Запад. Йемен ему ни к чему, особенно в том состоянии, в каком он сейчас. Если взять власть ему не удалось после Салеха, не удастся и сейчас. Во-первых, потому что Хади — ставленник Эр-Рияда и протеже короля Абдаллы. А во-вторых, как я говорил, генерал уже предал Салеха, слишком втянут был в его дела, во все махинации. Торгует оружием с хуситами, и это не может быть неизвестно спецслужбам Эр-Рияда при том, как у них поставлена работа, и если учесть, сколько в Йемене их агентов. У Мохсена только один шанс. Хади свергают, и тогда он попытается пролезть к трону между хуситами и новым ставленником Эр-Рияда, воспользовавшись войной и сумятицей.

— Тогда Мохсен может быть очень опасен, — пожал плечами Лопес. — Если ситуация будет благоприятствовать тебе, ты пробьешься во властные круги хуситов, Мохсен тебе этого не простит, учитывая ваши длительные и непростые взаимоотношения. Не простит, — снова сказал он и покачал головой. — Ну поживем, увидим. Мы тоже считаем, что вскоре события в Йемене могут измениться кардинальным образом. Теперь мне необходимо, чтобы ты ответил вот на эти вопросы, — он протянул листок вынутый из папки. — Это стандартная формальность. Обычный опросник. И еще раз подробнейшим образом изложи свою биографию, остановившись особенно на взаимоотношениях с Джазимом. И как ты считаешь, чем обусловлены его перемены относительно тебя.

Муниф вздохнул и занялся бессмысленной, как ему казалось, писаниной, она имела смысл только тогда, когда речь шла о переходе из агентов в профессиональные разведчики. О специальном обучении вроде заговорили, но все откладывалось до лучших времен. А наступят ли эти времена?

— Что там за история с предателем? Мутная какая-то… — Лопес взял исписанные листки.

— Пока ничего, — Муниф нахмурился. Ему не понравилась интонация, будто идея с предателем его блажь. В глубине души он опасался еще одного вопроса — насчет Пича. Вряд ли Лопес о мальчишке забыл, такие ничего не забывают, наверное, решил пока не дразнить строптивого агента. Но розыски предателя могли привести к провалу агента, выявив связь Мунифа с хуситами. Ведь если он только начнет копать, тот же Джазим, закинувший удочку в омут ненависти Мунифа, отдаст его спецслужбам.

— Я уже говорил Шабибу, я не собираюсь рисковать своим нынешним положением, тем более перспективами работы с вами, чтобы поймать его. Если повезет… А почему вы тоже считаете, что в Йемене грядут перемены? — этим вопросом Муниф закрыл тему предателя и к тому же решил понять, нет ли еще одного агента у Центра в Йемене. Он испытал что-то вроде чувства ревности.

Лопес понимал, что упрямый Муниф соскакивает с темы, но все же ответил:

— Ты ведь знаешь, сколько лет Абдалле ибн Абдул-Азизу Аль Сауду?

— Он, кажется, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения. — У Мунифа отлегло от сердца, он догадался, что выкладки Центра относительно перемен в Йемене базируются на анализе обстановки в Саудовской Аравии.

— Ему девяносто. Он уже нездоровый человек.

— Сколько ему осталось, один Всевышний знает, — Муниф достал пачку сигарет.

— Кури. Так вот, Абдалле осталось немного. Поверь, это не предположения, — Лопес пригладил светлые блеклые волосы, довольный успешно добытой информацией о состоянии здоровья короля. — С одной стороны, Абдалла покровитель вашего Хади, а стало быть, тот лишится поддержки после смерти короля. С другой — Абдалла, как бы кто к нему ни относился, удерживал ситуацию от скатывания в открытое противостояние.

— Однако он сделал хорошую подготовку к решительным действиям, если судить по количеству саудовских шпионов у нас в стране, — Муниф не выразил оптимистичной солидарности со сказанным Лопесом.

— Согласись, Абдалла не так уж плох. Еще шесть лет назад американские газеты ставили его в списке жесточайших диктаторов мира на четвертое место. А их газеты, штатовские, учитывая их «свободу слова», пишут все с подачи спецслужб и Госдепа. А этот «диктатор» первым делом отлучил от государственной казны всех своих многочисленных родственников, много чего сделал и для народа, и для повышения образования, и для расширения меджлиса, и для прав женщин.

— А они им нужны? — хмыкнул Муниф. — В общем, великий Абдалла даже позволил не целовать ему руку, а ограничился рукопожатием… Я лично ничего против него не имею, если бы этот любитель лошадей и соколиной охоты не поглядывал хищно в сторону моей родины. А то, что американцы делают вид, якобы осуждают его и диктат в Саудовской Аравии, это обычное дело. Внешнее, то, что на страницах газет и на экранах телевизора, совсем не то, что происходит за кулисами. Охлаждение отношений было, только когда американцы влезли в Ирак. Тогда Штаты переключились на Катар — там разместили пункты управления своими базами, в том числе и саудовскими. Но все равно тринадцать баз, огромные денежные вливания, обучение американскими инструкторами армии саудовцев, правда, за их же вырученные от продажи нефти деньги.

— Да я и не сомневаюсь, что Абдалла с американцами дружен, несмотря на единичные разногласия и колкости в адрес друг друга. Однако если будет смена власти здесь, то для хуситов это реальная возможность занять более выгодную позицию, а не отсиживаться в Сааде.

* * *

Хуситы наступали. Начало тлеть еще в феврале 2014 года. В то время уже состоялась встреча Рушди, а затем и брата Абдул-Малика аль-Хуси с людьми, посланными иранскими спецслужбами. Кроме того, Муниф сообщил через Рушди руководству хуситов, что нечего даже и пытаться договориться с Мохсеном, бессмысленно. Тот сам рвется к власти. Сообщил и о том, что дни короля Абдаллы сочтены.

На какое-то время бои приостановились в марте, пока шло усиленное вооружение хуситов, подготовка бойцов, в том числе и иранскими военспецами. Всё это тянулось часть весны, до лета, когда выросшие цены на бензин сподвигли очень многих присоединиться к движению хуситов. В сентябре хуситы уже были около Саны.

К тому времени Тайиб переехал в Египет. Джазим не уезжал в Саудовскую Аравию, мешкал. Надеялся на то, что хуситы захлебнутся или что с ними удастся договориться, если войска вдруг перейдут на сторону «повстанцев, боевиков», как называли их власти.

Муниф замер, не предпринимая никаких шагов. Он практически свернул деятельность на всех своих подпольных фронтах — и с Россией, и с хуситами. Потому что и те, и другие велели ему затаиться и выжидать. Связь с хуситами только в том случае, если бы он узнал нечто такое, что помогло бы успешному продвижению хуситов в Сану. В случае с российским Центром на связь он мог и должен был выйти лишь в ситуации непосредственной угрозы собственной жизни.

Генерал, которого он изредка видел, оставался спокойным, как скала. У него уж как минимум был план отступления к саудовцам. От Джазима, по некоторым оговоркам полковника, Муниф знал, что речь идет о том, чтобы генерал укрылся в посольстве Саудовской Аравии и затем улетел на вертолете, который пришлют саудовцы для эвакуации, в том числе и генерала Мохсена.

Тучи сгущались над столицей, бои шли то в одном районе города, то вспыхивали в другом. Жители или уезжали, или прятались по домам, которые при сильном обстреле превращались в пыль.

В штабе царило смятение. Ряды офицеров редели, а те, что оставались на службе, казались загнанными, поглядывали на начальство, понимая, что у тех возможностей сбежать больше, и подумывали, а не стоит ли переметнуться, ведь все равно сметут, но боязно, примут ли хуситы?

Эти метания слабо волновали руководство, которое мысленно уже вдыхало сухой воздух пустынь Саудовской Аравии или сырой туманной Великобритании, а может, и солнечного Майями. Хотя вдруг, между обстрелами, начали офицеров выдергивать с дежурства (все находились на военном положении и дома почти не бывали) и требовать то в отдел кадров, то к Джазиму, то даже к самому генералу. Те, кто побывал на таких «беседах», не желали обсуждать это с товарищами, замыкались, едва Муниф пытался что-то разузнать. Эти странные хождения по начальственным кабинетам вызывали смутную тревогу, нервы и так были раздерганы постоянными обстрелами, звуками боев, словно расплескавший лаву вулкан уже клокотал поблизости, ощущался жар и земля под ногами дрожала.

С Джазимом Муниф почти не виделся, но обострившаяся в последнее время интуиция подсказывала, что тучи сгущаются не только над Саной, но есть еще персональное облачко над головой Мунифа, готовое разразиться молниями и ливнем. Наступил черед Мунифа, когда его вызвал генерал.

«Предатель», — стучало в висках Мунифа, пока он шел по длинному коридору генштаба от адъютанта, который вызвал и сообщил о том, что завтра надо предстать перед генералом в десять утра. Сквозняком натягивало запах дыма — жгли документы в кабинетах. Это был запах страха и признак того, что мысленно уже многие сдались.

«Сейчас бы связаться с Рушди. Где он? Может, совсем недалеко, на подступах к Сане? — Муниф зашел в свой кабинет и почувствовал некоторое облегчение — сейчас никто не мог видеть его лица. — Нет, нельзя высовываться, если подозревают, а это очевидно — с подачи предателя ищут крысу в штабе. Он, как видно, что-то услышал, но не знает, кто именно агент хуситов. Минус в том, что я довольно часто ездил в Сааду, к тому же сам из семьи погибшего хусита. Но отмазка у меня железная — направлял меня туда исключительно Джазим или сам Мохсен, никакой инициативы с моей стороны, даже намека на желание поехать на родину. Однако если сейчас выяснится, что никто из штаба, кроме меня, не вступал в контакт с хуситами, то взгляды волей-неволей опять обратятся в мою сторону. И тогда…»

Если бы у Мохсена были не только туманные подозрения, а факты, то Муниф находился бы уже в камере и взирал в крошечное окошко под потолком, зарешеченное и далекое, глазами, превратившимися в кровавые щелки от побоев.

Муниф отер лоб. Он, во-первых, не хотел думать, что будет «тогда», во-вторых, рассчитывал, что к тому времени ситуация в Сане кардинальным образом изменится и не придется больше таиться.

Однако сидеть и ждать, когда проверки пройдут по кругу, он посчитал, по меньшей мере, неразумным. Тут уж либо бежать немедленно, и пусть Мохсен потом топает ногами, или попытаться понять, какова степень опасности — критично или можно подождать?

Едва досидел до конца рабочего дня. Сегодня утром окончились сутки его дежурства, он добывал рабочий день, чтобы пойти отсыпаться, завтра планировался отдых. Но теперь придется утром предстать перед Мохсеном.

Муниф посетил кладовую Башана, где в тайнике хранился «серый» телефон. Такие, ворованные, можно было легко купить на базаре из-под прилавка, сколько угодно. Главное, не звонить с него из собственной квартиры.

Переодевшись дома в гражданское — джинсы и рубашку, он поехал на базар, проверяясь то и дело, но убедился, что слежки нет. Пока нет. Вряд ли она ведется настолько умело, что он бы ее не заметил. Свой мобильный оставил дома. В тесном переулке за базаром, откуда подвозили товар, Муниф и позвонил.

— Тайиб, дорогой, как ты устроился? Как прошел переезд? — Муниф звонил ему в Египет.

Голос брата прозвучал удивленно, а затем встревоженно:

— Да все хорошо, брат. Как ты? У тебя все нормально? Отец обмолвился, что у вас там как-то неспокойно. Я не про боевую обстановку. Ты с какого телефона звонишь? Вроде номер незнакомый.

Муниф понял, что Тайиб опасается говорить открыто, чтобы не подставиться самому, не подвести отца и уж тем более не укрепить подозрения тех, кто взял Мунифа на карандаш.

— Можешь говорить свободно. Я и сам не понимаю, что происходит. Меня назавтра вызвал сердитый «дедушка», — они так иногда называли между собой генерала.

— Я боялся, что тебя уже арестовали. Отец дал понять, что все сходится на тебе. Я ни во что такое не верю. Это глупая паника, как всегда бывает во время войны и сумятицы, все вокруг ищут шпионов, там, где их быть не может. Но тебе теперь грозит опасность. Разбираться, знаешь ли, не станут. Ты же понимаешь, по законам военного времени…

— Тогда зачем меня вызвали? Если бы я был тем, за кого меня принимают…

— Не знаю. Чтобы успокоить? — намекнул Тайиб. — Хотели понаблюдать, куда и зачем побежишь в первую очередь. Чтобы выявить больше сообщников. Ведь не факт, что ты станешь говорить, когда тебя возьмут. Ты же Молчун, — он попытался шуткой смягчить страшную новость.

— Предлагаешь стать раскрепощеннее? — хмыкнул Муниф нервно. — Бежать? Сразу таким образом подтвердить их подозрения?

— Ты считаешь, что тебе удастся оправдаться в тюрьме? — удивился Тайиб наивности или беспечности Мунифа.

— А что тебе будет, если их подозрения в отношении меня окажутся правдой?

В трубке повисла пауза, но через мгновение Тайиб сказал довольно спокойно:

— Они могут заставить тебя признаться. Но что бы ни было, ты мой брат… — он вдруг засмеялся, чтобы снизить градус патетики. — К тому же я в Египте. Потому и уехал, чтобы никто не пытался меня взять за бока. Охотники найдутся. У отца врагов много, потому и у меня их хватает. В конце концов, хуситы — йеменцы, а не марсиане и даже не из другой страны…

Отключив телефон, Муниф подумал про себя, что он хладнокровный, как арабская жаба, и такой же редкий, как эта эндемичная тварь, но выжидать, в самом деле, больше не стоило.

Он избавился от телефона и вернулся к дому. Долго стоял и глядел на вход издалека, пытаясь увидеть хоть что-нибудь подозрительное. Пустая темная улица. Однако что-то ему подсказывало, не стоит открыто идти к двери подъезда. Он чувствовал — слежка ведется из противоположного дома.

Муниф зашел с другой стороны здания. Окна его квартиры сюда не выходили. Зато узкая фрамуга полуподвального помещения, где располагался склад Башана, как раз находилась тут, поблескивала, отражая слабый свет из окон дома напротив. Муниф порадовался, что предусмотрительно оставил ее приоткрытой, когда забирал мобильный телефон, чтобы позвонить Тайибу.

Брат, возможно, прав в своих рассуждениях по-поводу планов генерала об аресте. Тому подтверждением то, что Мунифа легко впустили и выпустили, когда он вернулся домой после работы, — рассчитывали, что он их куда-нибудь приведет, однако хвоста он не заметил, надеялся, что если наружка все же и была, то разговор с Тайибом они не подслушали. Но уж точно не слышали, что именно говорил Тайиб. Хотя — слабое утешение.

Убедившись, что на улице никого нет, Муниф ужом скользнул внутрь склада, памятуя, что под окном стоит стол наподобие верстака. Там Башан раскалывал куски ладана на более мелкие фракции, чтобы продавать их для небогатых покупателей. Муниф опасался, что его ждут в подъезде, тогда все его ухищрения могут пойти прахом.

И его ждали. Он чуть слышно, на маленькую щель, приоткрыл дверь кладовки и увидел их спины. Двое мужчин стояли по обе стороны от двери в подъезд. Муниф разулся, взял пистолет из тайника, дослал патрон в патронник и снял с предохранителя. У него только один шанс пробраться незамеченным в квартиру и забрать Пича, ни в чем неповинного, но которого долго и мучительно будут допрашивать, если Муниф скроется в одиночку.

Он готов был стрелять, если кто-то из сидящих в засаде повернет голову, но они внимательно следили за улицей, приоткрыв тяжелую, с резьбой, дверь.

Муниф поднялся к квартире, осознавая, что стрелять все же придется, когда спустится уже с Пичем.

Теперь главной задачей было, чтобы Пич не заговорил, едва увидит вернувшегося Мунифа, — квартиру наверняка прослушивают, тогда к ним поднимутся те двое раньше, чем Муниф будет к этому готов.

Пич спал, и Муниф, подкравшись, зажал ему рот ладонью. Почти сразу на него поверх ладони уставились два карих испуганных глаза.

Муниф прижал палец к губам, покачал головой. Он все-таки надеялся уйти без жертв среди тех, с кем еще утром находился как бы в одном окопе. Однако не знал, как объяснить Пичу, что надо бесшумно собраться и идти с ним. Зато Пич знал. Он тихонько подошел к письменному столу, взял с него листок и написал: «Что случилось?»

Мунифу некогда было разбираться, почему это мальчишка все же умеет писать. А Пич сделал вид, что не заметил его гневный взгляд.

«Надо уносить ноги. Меня пришли арестовывать. Внизу в подъезде двое, попробуем пройти мимо них к кладовке Башана. Если не получится…» Он дал Пичу пистолет, который забрал только что из тайника.

Оттуда он также взял все свое шпионское снаряжение. На микропленках, которые еще не успел переправить в Центр, было много информации из секретных документов, подписанных Мохсеном, в том числе несколько его писем саудовцам и американцам.

Надо было, конечно, уничтожить всю эту аппаратуру. Всякое может случиться, и, если его захватят с такими занимательными вещичками, мало не покажется… Но, учитывая, что добытую с трудом и риском информацию он уничтожать не собирался, оставил при себе и шпионский приклад. Рассовал по карманам ветровки. Забрал деньги, хранившиеся в квартире. Написал Пичу коротко: «Начнется стрельба, стреляй, только не попади в меня». Дочитав, мальчишка ухмыльнулся.

…Их заметили, когда они почти добрались до цели, до двери кладовки, — руку протянуть, и дверь там не прикрыта, и петли смазаны Мунифом, тщательно следившим за этим… Не вышло.

Задачи ранить или убить объект у этих двоих не было, наверное, так же, как у тех, кто на подхвате ожидал сигнала на улице или в доме напротив. Однако у Мунифа не имелось желания идти с ними вместе куда бы то ни было.

Первым выстрелил Пич, очень метко, левый сразу же упал, правый, отодвигая полу ветровки, пытался сделать несколько шагов в сторону лестницы, но наткнулся на пулю Мунифа.

Эти два оглушительных выстрела в подъезде вряд ли остались незамеченными снаружи, поэтому Муниф, не теряя ни минуты, пихнул мальчишку в кладовку, забежал следом и запер дверь на засов, который предусмотрительно прикрутил изнутри.

Прятаться или отстреливаться из кладовки он не собирался, ждать, когда оцепят район, тоже. Поэтому они тут же выбрались через фрамугу на соседнюю улицу и, стараясь держаться поближе к домам, в глубокой тени наступившей ночи стали уходить от дома.

Муниф неплохо знал военную обстановку в Сане и где кто в городе находится. Но пробираться сейчас к хуситам — дело опасное, можно наткнуться на встречный огонь, а можно получить и от «своих». Да они все для Мунифа свои. Только прежние «свои» — одурманенные, наученные западными инструкторами. Им вдруг показалось, что они чуть лучше и умнее, понимают в жизни больше, чем их же соседи по городу или селению из одной и той же мухафазы, их верования чуть правильнее, а может, в конечном счете можно обойтись и без религии. Живет же Запад без Всевышнего, они там меняют свои тела, свою жизнь как перчатки, меняют религии, национальность, место жительства. А Всевышний, от которого они отмахиваются, наблюдая за ними, то смеется, то плачет и ждет встречи.

Бить себя кулаком в грудь и утверждать, что хуситы — это истина в последней инстанции, Муниф не стал бы именно потому, что и те, и другие все-таки один народ. Все йеменцы привыкли к размеренному образу жизни, а потому с ленцой, опаздывающие везде, поскольку никуда не спешат, готовые деловой встрече предпочесть кат, если нельзя его пожевать на этой самой деловой встрече. Но все же парадокс в том, что хуситы, при всей их инертности, все же пошли в атаку. Так допекли их и в материальном, и в моральном плане, что они побороли пассивность. Другая сторона конфликта такой железной мотивации не имеет, потому и сбежали уже многие из Йемена, а те, кто воюют, делают это без того задора, который обеспечен голодным хуситам.

Муниф решил пересидеть, а потому направился к обувщику. Хватало его небольшого опыта работы разведчиком, чтобы понимать — это нарушение конспирации. Но еще хуже остаться на улице с секретными документами на микропленке и со шпионским снаряжением в кармане, тем более даже при нынешней суматохе в городе его и Пича уже наверняка объявили в розыск в качестве шпионов хуситов. И будут искать.

В это время лавка обувщика была, конечно же, закрыта, опущены рольворота, на которых кто-то черной краской написал «Ансар аш-Шариа» — это местное, йеменское, подразделение «Аль-Каиды». Мальчишки с баллончиком краски подшутили над старым обувщиком, впрочем, не догадываясь, что отчасти близки к истине — во всяком случае, в том, что дед подпольщик, только совершенного иного толка.

Муниф постучал в ворота легонько и отошел на несколько шагов, чтобы его можно было увидеть из окна второго этажа. Пич по его приказу стоял около стены дома, дабы не смущать старика. Муниф должен был приходить сюда один. Через пять минут раздался шорох, запертые изнутри рольворота открывали. Они приподнялись до пояса Мунифа.

Согнувшись, первым вошел он, следом влез Пич.

— Кто это? — спросил старик сразу же.

— Мой приемный сын. — Мунифу не нравилась такая формулировка, но надо было ответить коротко и так, чтобы снять подозрения быстро. Старик держал руку чуть сзади и только после этих слов, разглядев в полумраке, что перед ним в самом деле мальчишка, а не чернокожий громила, руку из этого тревожного положения перевел вперед, перед этим отчетливо щелкнув предохранителем.

— У меня непредвиденные обстоятельства. Его ведь здесь нет? — он не стал называть связного по имени, таким образом продемонстрировав старику, что мальчишка не в курсе всех его дел. — Мне необходимо спрятаться. Меня пытались арестовать. — Муниф счел, что этой информации достаточно для обувщика, большего ему знать и не стоит.

А тот и не стремился разведать больше. Махнул рукой, показывая, что Муниф с Пичем могут пройти через лавку на второй этаж.

Они пробрались между гирляндами сандалий на бечевке.

Муниф чувствовал себя сейчас примерно как в тот период, когда оказался у Джазима в Сане, тогда вся прежняя жизнь, как казалось, оборвалась и была утеряна безвозвратно. Теперь ему предстояло вернуться отчасти в прежнюю колею, но уже истоптанную сотнями чужих ботинок и сандалий, политую кровью в битвах, в которых он никогда не участвовал. Трудно будет.

Обувщик выделил им маленькую комнату без окна и велел не высовываться, что бы ни происходило.

— Вас тут нет, — сказал старик. — А если сюда придут, то я скажу, что вы явились меня грабить. Уж не взыщите! — он сонно потер сморщенное лицо. — Хотя могу сказать, что ты мой племянник с сыном.

— Если в самом деле придут, у них могут быть наши фотографии. Да и даже если случайно нагрянут, документы ведь проверить несложно. Нет, не рискуй, в самом деле, старик. Но и ты не взыщи, если в перестрелке тебя положат. Сами мы не сдадимся, будет стрельба.

Так они по-джентльменски оговорили условия сосуществования. Единственное, что еще уточнил Муниф: если придут хуситы, он выйдет сам.

* * *

Они просидели в доме обувщика два месяца. Наступил европейский Новый год, а в Сане все так же шли бои. Выручали деньги, которые взял с собой Муниф из квартиры. Где-то существовали гипотетические деньги от Центра, поступавшие на его счет, открытый в другой стране, однако сейчас Муниф к ним доступа не имел. По каналам обувщика, а у этого обувщика были свои каналы, стало известно, что по городу ищут Мунифа и мальчишку. Имен их не называли, но рассказывали про высокопоставленного шпиона, окопавшегося в генштабе Йемена.

Связной все это время не появлялся, обувщик ничего не объяснял, но его, как видно, не информировали по этому поводу. Муниф только надеялся, что Шабиба в заварушке случайно не убили. Для Центра теперь Муниф потерян до тех пор, пока не встретится со связным. Оставалось ждать, ждать и надеяться, что Рушди жив, иначе и с хуситами будет порвана связь. Удастся ли ее восстановить, ведь гарантии Муниф получил от своих соплеменников только словесные и только от Рушди.

До того как перешел на подпольное положение, он активно передавал хуситам все те данные, которые сперва отсылал в Центр. Некоторые сведения ему велели ни под каким видом им не отдавать.

Сейчас при нем была информация для хуситов, одобренная Центром, и новая — для Центра. Он чувствовал себя ходячей бомбой, начиненной порохом и поражающими элементами. Только бомбой, нацеленной против него же самого. Взорвется, и его на клочки разорвет.

Муниф пропах обувным клеем на всю оставшуюся жизнь. Этот въедливый запах преследовал его днем и ночью.

Поначалу они пикировались с Пичем. Муниф ему высказал, что он думает о вранье и к чему оно может привести в дальнейшем, допытывался, зачем тот соврал насчет своей неграмотности, но услышал только то, что тот банально не хотел учиться. А потом, когда вранье зашло слишком далеко, уже молчал из опасения получить тумаков от Мунифа. «Когда я тебя бил?» — сердито спрашивал Муниф каждый раз, услышав такие отговорки с горячим желанием все-таки навалять парню за ложь.

Пич справедливо заподозрил его в сотрудничестве с хуситами. Эта версия более чем устраивала Мунифа. Теперь он точно вознамерился сбагрить мальчишку в «Ансар Алла» к хуситам. Ему все же лучше действовать в одиночку…

— Умер король Абдалла, — с этой новостью пришел старик с базара 23 января 2015 года. Телевизор он дома не держал, да и электричества не было уже пару дней, а до этого давали его всего на несколько часов. — Говорят, что Хади отрекся от власти, подал в отставку, — старик протянул Мунифу блок сигарет и хлопнул Пича по руке, когда тот сунулся за сигаретами тоже.

У них сложились странные отношения. Обувщик мальчишку не замечал, но, если тот был уж слишком навязчив, Пич получал то по затылку, то по вороватым ручкам.

— Еще бы, — оживился Муниф, — теперь он поддержку утратил. Хотя как только в Эр-Рияде будет новый король, все вернется в прежнее русло. Но эта нерешительность Хади на руку хуситам.

Его прогноз подтвердился через несколько дней. И хоть Хади отозвал свое заявление об отставке, хуситы захватили административные здания в Сане. Власть рассыпалась. Хади осел в Адене, объявив его временной столицей, и в войну вступила коалиция во главе с Саудовской Аравией, подхлестываемая Штатами и англичанами. Влезли в заварушку и некоторые арабские страны, впрочем, они довольно быстро смотали удочки, понимая, что у них тут, скорее, роль статистов. Хуситы пришли надолго, они у себя на территории и сражаться будут всерьез, да и Иран, маячивший за их спиной, тоже не стал бы втягиваться в противостояние без надежды на успех.

В дни, недели и месяцы невольного своего заточения в лавке обувщика, вернее, в его маленькой квартирке над лавкой, Муниф частенько вспоминал Симин, думая о ней несколько более того, чем это требовалось с профессиональной точки зрения.

Муниф узнал, что Мохсена эвакуировали из Саны, и, пока он отсутствовал, его дом в районе Хадда в столице захватили хуситы. Вернулся Мохсен в Йемен уже в мухафазу Хаджа и возглавил военную операцию против хуситов.

Муниф решил, что пора возвращаться домой. Рушди мог его найти только по прежнему адресу.

Дверь в квартиру была закрыта, но не заперта, замки сломаны. Внутри не было живого места — все изрезано, выпотрошено, ковер на полу, собранный гармошкой, залили чем-то, а судя по запаху, на него помочились неоднократно. Здесь проходили и обыск, и вакханалия, и засада. Валялись обрывки листьев ката, тут же и плевки с комками пережеванных листьев.

Ковер Муниф выбросил, пол Пич отмыл, но у обоих осталось гнусное ощущение оскверненного жилища и преследовал запах мочи.

Положение спас появившийся внезапно на пороге квартиры Рушди, осунувшийся, в камуфляже, перетянутый ремнями портупеи.

— Наконец-то! — он выглядел взволнованным и раздраженным. — Я уж думал, прикончил тебя генерал.

Муниф подумал, что Рушди на самом-то деле посчитал, что он, Муниф, не погиб, а просто обманывал хуситов все это время, но промолчал о своих подозрениях. Промолчали оба.

— Твой сосед, старый еврей, сказал, что слышал выстрелы на лестнице, а потом приходили из спецслужб и забирали трупы тех, кого ты перестрелял. Тогда у меня появилась надежда, что ты все-таки жив и скрываешься.

— Предатель, — намекнул Муниф, оглянувшись на Пича, с интересом прислушивающегося к разговору. — Надо разбираться, где у вас до сих пор течет. Сначала брата, теперь из-за него я едва не погиб…

— Разберемся, — кивнул Рушди. — Ты собирался еще что-то нам передать, насколько я помню, еще до начала заварушки. Кстати, хотел сказать тебе лично… — он обернулся на Пича, тот, понятливый, сразу ушел на кухню. Рушди понизил голос: — Благодаря твоей рекомендации и той встрече с представителями МИ наши дела пошли в гору. Мы сейчас в Сане и столицу больше не отдадим.

— «Наши» дела? — уловил намек Муниф.

— Вот именно, — ухмыльнулся Рушди. — Ты отсиживался в какой-то норе столько времени и, наверное, не в курсе дела. Наш генерал сбежал, но еще полон задора. Более того, есть список врагов, которых он жаждет ликвидировать, твоя персона в нем одна из первых, и это подвигло наше руководство принять решение. Ты теперь мой заместитель в службе безопасности «Ансар Алла». Твои донесения последних месяцев, твоя помощь в выходе на тех людей в Иране, которые разговорный жанр перевели в разряд деловой и активной помощи, — все это, да, пожалуй, родство с Муслимом, возвысило тебя серьезно. Но все равно еще будут проверки, в том числе и полиграф. Мохсен знает твой адрес, поэтому ты переедешь в другую квартиру.

— Думаешь, ему при его связях будет сложно узнать мое новое место жительства? Хотя спасибо. Я бы переехал. После того как тут все обшманали, такое чувство, что мы с Пичем здесь не одни, преследует ощущение чужого присутствия.

— Кстати, теперь и не вспоминают, что ты жил у Джазима — правой руки Мохсена. Все выглядит, словно мы тебя намеренно заслали в стан врага, — Рушди улыбался смущенно, будто до сих пор не мог себе простить, что отправил Мунифа на верную смерть. — Ах да, мальчишка. Какие у тебя на него планы? Как его зовут?

— Пич! — позвал Муниф. — Тут дядя Рушди спрашивает, что с тобой делать? Пич, кстати, весьма помог, когда меня пришли арестовывать. Одного из пришедших собственноручно уложил. Стреляет отменно.

— Ты же понимаешь, если я сейчас его кину как рядового бойца в бой, то его хватит, даже при его везении, дней на пять, в лучшем случае. К сожалению, среди таких юнцов у нас смертность наиболее высокая. Но кому воевать? Мы слишком молодая нация. Нам не дают стареть.

Рушди встал так, что его лицо видел только Муниф. Он вдруг скривил такую физиономию, на которой читался вопрос: «Или ты хочешь, чтобы его?..» Муниф чуть заметно покачал головой.

— Внизу сейчас ждет охранник, которого к тебе приставили. Это мой человек, его опасаться не стоит, он не для проверки, — предваряя вопрос, сказал Рушди. — Из-за угроз генерала. Так вот Пич мог бы побыть какое-то время твоим телохранителем. Залиль его поднатаскает.

— Как бы мне самому не пришлось его охранять, — пошутил Муниф. Идея приставить к нему телохранителя больше напоминала не охрану, а стражу. Ему все же не доверяют. Да и почему бы доверять? То, что предлагают такой пост, это, скорее, в пику Мохсену. К тому же человека, который много знает о противнике, лучше держать под рукой. До той поры, пока противник жив. Потом, как правило, избавляются и от подобных осведомленных людей.

— Я буду телохранителем, — сказал Пич так, словно его кто-то спрашивал.

— Поживем — увидим, — Муниф махнул рукой. — Выметайся. Сходи вниз, познакомься с Залилем.

— Скажи, что Рушди послал, — вдогонку ему крикнул сам Рушди, добавив уже тише: — Залиль может принять его за африканского попрошайку.

— Ну уж! — обиделся Муниф. — Он у меня одет-обут… — Услышал, как хлопнула входная дверь. — Что ты приберег напоследок, брат?

— Мои люди взяли Джазима и работают с ним сейчас.

Муниф поежился после слова «работают».

— Я подумал, что ты бы хотел с ним увидеться.

— Присядь-ка, Рушди. Есть дело…

Они говорили минут двадцать, вернее, говорил Муниф, а Рушди, закурив, слушал, склонив голову.

— А по поводу предателя… — начал было Муниф, когда они пришли к совместному решению, непросто давшемуся Рушди.

— Нет, Муниф, с этим повременим. Пройдешь проверки, тогда. Иначе меня не поймут уж точно. С Джазимом-то придется туго. Но я тебя услышал.

* * *

Когда Муниф вошел в кабинет, где допрашивали Джазима, он несколько секунд привыкал к полумраку. Снова в Сане отключили электричество, горела масляная лампа. Допрос велся в одном из кабинетов генштаба, захваченного хуситами. Когда Муниф шел по темным коридорам, где на поворотах стояли вооруженные бойцы в футе и пыльных сандалиях, он пожалел о том времени, когда тут ходили лощеные офицеры. Но что же делать, если эти образованные продались саудовцам и церэушникам! Значит, придется таким вот крестьянам в традиционных юбках начинать строить свою страну заново, и когда-нибудь снова в этих коридорах появятся подтянутые офицеры, но уже настоящие патриоты родной страны, не отмахивающиеся от традиций и собственной веры.

Джазим сидел на стуле около стены в окровавленной рубашке с разорванным воротом, встрепанный и бледный, показавшийся Мунифу сильно постаревшим и сломленным.

Муниф узнал эту рубашку на приемном отце — тот покупал такие в Париже, куда летал не так давно. Похожую привез и Мунифу в подарок.

Джазим взглянул на него и опустил голову, делая вид, что не признал, из опасения навредить или боясь горького разочарования, после которого причиняемая тут физическая боль только усугубится.

Дознаватель от той же службы, в которой теперь оказался и Муниф, с недовольным лицом оторвался от плошки с поздним ужином, стоящей перед ним на письменном столе. Как видно, прервал допрос на перекус, да еще с целью подразнить наверняка голодного задержанного.

— Что еще? — спросил он, поглядев на Мунифа в камуфляже с погонами майора (хотя Рушди посулил в ближайшее время, после окончания проверки, звание подполковника), и на всякий случай привстал.

— Читай, — Муниф протянул ему бумагу, полученную только что от самого аль-Хуси. — Его придется отпустить.

Дознаватель дрогнул. Он видел аль-Хуси мельком лишь однажды, а сейчас держал бумагу, подписанную им лично. Кажется, на ней еще чернила не высохли.

— Я… Конечно, сейиди. Вы заберете арест… господина с собой?

Муниф взял Джазима под локоть и почувствовал, что это не было излишним, полковник едва ли мог идти самостоятельно.

Конечно, хитрый Джазим подстраховался, чувствуя, как рушится их власть в Йемене, и в особенности когда понял — надеяться на помощь Мохсена в эвакуации не стоит.

Рушди догадывался, что намек полковника о существовании предателя в рядах хуситов не был благодеянием, а лишь холодным расчетом, так же, как и то, что он отправлял Мунифа торговать оружием с хуситами, а не кого-нибудь другого — полагал, что два старых пса, живших в юности в одном дворе, все же снюхаются. Неспроста и Тайиб сообщил о том, что Мунифу грозит арест — с подачи отца он это сделал. Выходило, что Джазим подыгрывал хуситам, догадываясь о сотрудничестве с ними Мунифа.

Теперь заслужил свободу. Сам и вся его семья, которой аль-Хуси позволил уехать из страны. Чем быстрее, тем лучше.

Пока они шли по коридору и их никто не мог слышать, Джазим пробормотал:

— Я догадывался, знал. Спасибо тебе… Это не то, что я сделал для тебя тогда, это несравнимо. Ты спасаешь всю мою семью.

— Не надо, отец, — этими словами, а в большей степени интонацией Муниф продемонстрировал, что прекрасно понимал подоплеку всех действий Джазима в последнее время. Действовал тот не движимый любовью, альтруизмом или подпольной приверженностью идеям хуситов, а шкурными интересами.

Однако Джазим хотел что-то объяснить:

— Ты не понял, я воевал с твоим отцом когда-то вместе. Мы верили, что Йемен будет другим. Я остался на военной службе, наши дороги разошлись, как оказалось, навсегда и кардинально. Однако Аллах велик! Позволил мне искупить многое. Мы действительно сможем уехать? — он попытался заглянуть в глаза Мунифу.

— Я надеюсь, что меня не обманут, постараюсь проконтролировать твой отъезд, — поморщившись, произнес Муниф (у него оставались опасения, что хуситы водят его за нос — дали бумагу, формально отпустят, но едва полковник с семьей доберется до границы с Оманом или Саудовской Аравией, его попросту ликвидируют).

— Может, ты что-то еще скажешь мне о предателе? Хоть что-нибудь ты о нем знаешь?

Прихрамывая Джазим брел по коридору, тяжело опершись о руку Мунифа, и молчал. Заговорил, только когда они вышли из здания генштаба. Около подъезда ждала машина. Рушди специально выделил ее для того, чтобы Муниф уладил дела Джазима, которого хуситы перевели в разряд тех, кто уж если не способствовал их приходу к власти, то помогал в захвате Саны. Во многом это было правдой.

— Я не знаю, кто он. — Джазим поежился в одной рубашке.

Муниф торопливо открыл дверцу машины, чтобы полковник не успел совсем озябнуть на ветру. Начинал накрапывать дождь.

В машине лежала камуфлированная куртка Мунифа, он протянул ее Джазиму, и тот, с благодарностью кивнув, накинул ее себе на плечи.

— Знаю, что именно он сдал тебя, вернее, указал, что в генштабе есть пособник хуситов, довольно высокопоставленный. Даже меня какое-то время подозревали. Джакарта… — Джазим потер лицо, увидел на ладони кровь и усмехнулся. — Дай закурить. Они меня замучили без табака. Единственное, что я слышал… Накануне того, как начали поиски крота в генштабе, я зашел к Мохсену, он беседовал с кем-то по телефону. Увидев меня, замялся. Сказал, заканчивая разговор: «Только не в Джакарту, у него там любовница, и он надолго подвиснет».

— Не понимаю, почему ты связываешь этого типа с тем, что про кого-то сказал генерал?

Джазим развел руками:

— Он и раньше упоминал, что у него есть верный человек из Индонезии, причем заполучил он его, со слов самого Мохсена, от Картера.

— Кто такой Картер? — Муниф прекрасно знал ответ на этот вопрос, имея на руках последние документы о встречах Мохсена с американцами. По-видимому, Картер — куратор от ЦРУ.

— Его американский приятель, — Джазим это сказал таким тоном, словно не сомневался в том, что Муниф в курсе дела. — Куда мы едем? — вдруг встревожился полковник. — Ты же не знаешь, наверное, наш дом разбомбили. Наши все у моего брата.

Муниф тронул водителя за плечо и назвал другой адрес. Он боялся спросить, все ли живы? Но раз Джазим молчал, то, наверное, все. Иначе бы уже поделился горем.

— Я не пойду с тобой. Собирайтесь быстро, лишнего не берите, к тому же капиталы у тебя за границей, — распорядился Муниф.

Ему не хотелось видеть сейчас Нуранию, да и сестру. Его наверняка обвинят в том, что из-за таких, как он… пригрели гадюку на груди… А может, что еще хуже, начнут руки целовать, что спас Джазима, а заодно и всю их семью.

* * *

Полиграф удалось пройти без осложнений после полученных из центра инструкций. Очень вовремя объявился Шабиб, который отсиживался тоже в какой-то норе, пока хуситы штурмовали Сану. Он оперативно передал данные в Центр о том, что Муниф может занять высокий пост в службе безопасности хуситов. Получил ответ и передал Мунифу подробнейшие инструкции, как обойти полиграф.

Самая главная проблема теперь заключалась в том, что за Мунифом ходил Залиль, да и Пич. Мальчишка облачился в камуфляж, нацепил кобуру на пояс, автомат Калашникова висел у него на плече, ствол АК он довольно часто поднимал на всякого подходившего к Мунифу, даже на своих.

Пришлось выбираться к обувщику вечером, когда отпускал Залиля. Тот хотел было и ночевать рядом с Мунифом, но сошлись на том, что Залиль осматривает квартиру тщательнейшим образом в поисках посторонних предметов, перед тем как запустить Мунифа, и удаляется.

Поселили Мунифа с Пичем недалеко от его бывшей квартиры, в доме сбежавшего или погибшего офицера армии Йемена. Три комнаты, хорошая мебель, тоже на европейский манер. Муниф с некоторой уязвленностью подумал, увидев обстановку квартиры, что он, наверное, один такой уникум, который придерживался традиционного обустройства жилища.

Рушди снабдил Мунифа и машиной. Хотел было дать ее в комплекте с водителем, но еще один соглядатай ему был не нужен. За рулем сидел или сам, или Залиль, хотя чаще телохранитель, по его собственному настоянию.

Муниф не сомневался, что, если Мохсен захочет убить, убьет. Не поможет с десяток таких, как Залиль. Хотя телохранитель, здоровенный бывший офицер спецназа, перешедший на сторону хуситов, когда свергли Салеха, человек опытный и надежный. Однако в Сане неспокойно, если выстрелят из гранатомета в окно квартиры, то решат проблему под названием «Муниф» разом.

Найти новое место жительства Мунифа несложно, если учесть, сколько в Сане находится сторонников Хади (Хади бежал в Аден в феврале) и Мохсена, да плюс агентура спецслужб свергнутого правительства.

Уже втянулась в войну Саудовская Аравия и начала наносить авиаудары по Йемену, когда хуситы активно стали захватывать города в Южном Йемене и вынудили Хади бежать из своей резиденции в Адене в Саудовскую Аравию.

Генерал аль-Саккаф, бывший начальник Залиля из Специальных сил безопасности, вернее, его люди штурмовали аэропорт Адена, что способствовало бегству Хади, чему радовался Залиль, а заодно и тому, что хуситов поддерживает бывший президент Йемена Салех.

Несмотря на успехи, именно в марте обострилась ситуация в Сане. Произошло несколько террористических атак на шиитские мечети в столице. Застрелили журналиста Абдель-Карима аль-Хейвана на улице Хаял. Ответственность за убийство взяла на себя AQAP.

Но, зная, как прикармливал алькаидовцев сначала Салех, а потом и Мохсен, Муниф не сомневался, что они в самом деле могли совершить теракты, а не просто пытались взять на себя чужую вину из тщеславия и из желания усилить авторитет удачным покушением на убийство.

Муниф накануне собирался в мечеть на пятничную молитву, однако его не пустили дела. Приходилось разбираться с задержанными офицерами, лично допрашивать бывших коллег, в том числе и по генштабу. Допросы велись жестко, и Муниф, быть может, воспротивился бы участию в этих мероприятиях под благовидным предлогом, однако был лично заинтересован в получении информации.

Последнее время, когда его уже утвердили в новой должности, он испытывал некоторое облегчение. Теперь хоть и приходилось работать как бы против своих, все же не на два фронта. Да и не совсем против, если благодаря его посредничеству события начали развиваться более решительно и в пользу хуситов.

Мечети аль-Бадр и аль-Хашуш взорвали смертники в эту пятницу, когда Муниф присутствовал на одном из допросов. Он сперва услышал отдаленные взрывы. Один, затем почти сразу другой. Тут же начал звонить мобильный телефон.

Он выехал на место по приказу Рушди. Его машину знали, пропустили за оцепление. Взволнованный Пич вытягивал шею, выглядывая поверх полуопущенного стекла на дверце машины.

Они увидели останки дымившейся, исковерканной взрывом машины у ворот мечети аль-Бадр. Подошедший к машине офицер-хусит, узнавший Мунифа, наклонился к окну и через голову Пича доложил:

— В этой машине взорвался первый смертник, сейиди, а затем, услышав взрыв, совершил самоподрыв и второй, который был внутри. Жертв очень много, сейиди. Очень, — он отер лоб, испачканный сажей и чьей-то кровью. — Несколько сотен… Игиловская тварь!

— Почему считаешь, что ИГИЛ? — заинтересовался Муниф.

— Первого, который на машине, заметили и пытались задержать. Он выкрикнул: «Смерть шиитам!» Что-то еще, но все так поняли, что он из ИГИЛ. Пойдете смотреть?

Муниф кивнул и вышел из машины. Тут же следом выскочили его полтора телохранителя, как он их про себя называл.

В развороченной машине дымился разметанный, размазанный по металлу труп боевика-смертника. Пич с любопытством заглянул через плечо офицера и торопливо отвернулся. Муниф обратил внимание, что мальчишку не вывернуло наизнанку от вида исковерканного тела, значит, видел нечто подобное.

На площади перед мечетью стоял вой множества людей, толпа металась от одного тела к другому, суетились, помогали нести на носилках раненых к машинам, чтобы везти в госпиталь. Пытаться упорядочить это хаотичное движение бесполезно, зная йеменцев. И все же Муниф обернулся к офицеру:

— Надо бы оттеснить толпу. Как бы тут не оказался и третий смертник. В такой неразберихе это возможно…

Он не успел договорить, как услышал несколько автоматных очередей, затем его оглушили пистолетные выстрелы над ухом, он куда-то летел, когда его оттолкнули, очень жестко встретился с асфальтом, тут же нахлынула резкая боль в предплечье левой руки. Он повернул голову и увидел лежащего рядом Пича, белого настолько, насколько это могло произойти с темной кожей джибутийца.

Муниф вскочил и взял мальчишку на руки, бесчувственного и обмякшего, как тряпка. «Ну вот и угробил я парня», — подумал Муниф.

В эту же минуту его и Пича сгреб в охапку Залиль, впихнул в машину на заднее сиденье и рванул с места так, что толпа едва успела рассыпаться в стороны. Муниф отметил, что у Залиля половина лица в крови.

— Это покушение, — отрывисто заговорил Залиль. — Пич закрыл тебя, я убрал стрелявшего. — Он вдруг стал клониться вперед на руль.

Муниф с заднего сиденья, протиснувшись между передних кресел, схватился за рычаг ручного тормоза, надеясь, что сзади никто не едет. Судя по резким сигналам, ехали…

Превозмогая боль в руке, Муниф вылез из машины, перетащил Залиля на пассажирское сиденье. Сам сел за руль. Обернулся взглянуть на безжизненное тело Пича и быстро поехал к ближайшему госпиталю.

Пич зашевелился и застонал, когда Муниф стал вынимать его с заднего сиденья, перед этим перегрузив на носилки раненного в голову Залиля.

— Живой! — обрадовался Муниф, увидев, что Пич схватился за ребра. — Что там у тебя?

— Залиль, — простонал Пич, — заставил надеть тонкий бронежилет. Мне из-за него все ребра перемололо.

— Он тебе жизнь спас, а сам… В голову ранен. Однако зачем ты кинулся закрывать меня своим птичьим тельцем? Героем себя возомнил?!

Оказалось, что переломом пары ребер мальчишка не отделался, пуля пробила ему ногу, к счастью, не задев кость.

В госпиталь примчался сам Рушди, когда Муниф уже с перевязанной рукой сидел в кабинете главного врача, пил чай и дожидался окончания операции Залиля.

— Как он? — спросил Рушди.

— Крепкая черепушка, только сильно контузило пулей. Пич лежит на обезболивающих. Сломаны ребра и ранение в ногу. Закрыл меня от пуль. Что там на месте?

— Труп подобрали и опознали. Один из бойцов Мохсена. Генерала работа. Покушение на месте теракта наводит на мысль, что эти два события связаны и инициированы одним человеком. Мохсен взялся за тебя всерьез. А нам нежелательно тебя терять. Надо их сбить со следа. Завтра отправишься в Сааду вместе с парой телохранителей.

— Я не уеду, — заартачился Муниф, — здесь я нужнее.

— Ну это мне решать, — лицо Рушди приняло задумчивое выражение и чуть лукавое. — Я же не просто так тебя туда отправляю. Там у нас вся документация кадрового характера. Сечешь, к чему я клоню?

— У меня будет допуск ко всем личным делам тех, кто был тогда с вами, кто знал о местонахождении Муслима и Хусейна?

— Вот именно. А потом отправишься куда-нибудь отдохнуть. Сделаем тебе документы, чтобы не по своим установочным данным. А там поглядим, как будут развиваться события. Уж больно Мохсен закусил удила.

— Ты меня отстраняешь от дел? Только назначили на должность…

— И в мыслях не было! Просто ты мне нужен живым. Придется тебя на какое-то время законспирировать. Только захватишь с собой Пича. Он мне тут не нужен, к тому же раненый.

— Мне тоже, — вздохнул Муниф.

— Есть насчет него кое-какие идеи, но об этом позже. Его надо учить и пристроить к делу. Некоторых раненых из мечетей отправили в Тегеран на лечение. Нам сейчас персы передали существенную гуманитарную помощь.

Муниф подумал, что догадался о ходе мыслей Рушди, когда тот в разговоре перескочил с Пича на иранцев. Уж не думает ли он сделать из мальчишки нелегала в будущем и отправить, да хоть бы и в Иран. Дружба дружбой, а разведка должна работать на всех направлениях. Судя по тому, что в разваленной стране Рушди размышляет о развитии службы разведки и контрразведки, он либо большой оптимист, либо идеалист. Хотя, наверное, только так и надо.

— Он все же мальчишка, — сказал Муниф.

— У нас такие мальчишки воюют…

— И погибают.

— Наши хотя бы идейные. А SIS сейчас активно вербует детей для войны на стороне коалиции саудовцев.

* * *

Взяв с собой побольше обезболивающих для Пича, да и для себя, Муниф тем же вечером выехал на север, в Сааду, благо северные мухафазы хуситы прибрали к рукам еще в прошлом году во время активных боевых действий. В Сааде было меньше шансов получить пулю в лоб. Там нет сторонников Мохсена.

Добрались до Саады к вечеру. Но еще было довольно светло. Мунифа вымотала дорога. У него болела рука, Пич всю дорогу стонал на каждой колдобине, требовал то пить, то есть, то почесать там, где чешется, — из-за боли в ребрах он никуда не мог дотянуться.

Муниф никак не мог понять, как можно назвать конспирацией трех телохранителей и машину сопровождения, поскольку все в одну машину не вместились.

— Смотри-ка! — вдруг воскликнул Пич.

— Ну что тебе еще? — раздраженно обернулся Муниф и увидел, что Пич куда-то показывает.

На стене дома, мимо которого проезжали, висел огромный плакат с изображением не аль-Хуси и даже не Муслима, как ожидал Муниф, а самого Мунифа. В камуфляже с погонами подполковника и пламенным взглядом, устремленным на мечеть аль-Хади.

— Что за?… — он почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Ты герой, — подал голос охранник, сидевший за рулем. — Как и твой достопочтимый брат Муслим.

«Вот почему Рушди так боится меня потерять. Живое знамя».

Чтобы поставить Центр в известность о своем местопребывании, Мунифу пришлось отправить письмо на почтовый ящик во Франции, послав с письмом на почту племянника.

Афаф ворчала, что в доме посторонние мужчины, хотя с любопытством зыркала на старшего охраны в прорезь шаршаба.

Муниф даже поинтересовался у него, женат ли он, посчитав, что она достойно погоревала по брату, в самом деле любила его и убивалась искренне. Сватая ее, Муниф держал в уме недавнее покушение на себя. Кто будет содержать семью? Племянник? Он не хотел ему своей участи или судьбы тех мальчишек, которые воюют с саудовцами за долю малую, чтобы прокормить семью. За свою безопасность он теперь не мог поручиться.

Хорош разведчик, за которым таскается круглосуточно три охранника! Но выхода не было. Он пока аккумулировал информацию. Работа предстояла большая — изучить личные дела тех, кто теперь, спустя многие годы после гибели брата, занимал высшие посты в рядах «Ансар Алла». И в особенности требовались серьезные усилия, чтобы скопировать все эти дела для Центра.

Еще в Сане он обсуждал с Шабибом алгоритм встреч, если будет длительно находиться в Сааде. По дороге к плантации ката, принадлежащей Мунифу, в горах располагался старый пастуший домик, где можно было беспрепятственно встретиться и поговорить. Муниф передал связному всю полученную за последнее время информацию. Обсудили, куда ему лучше поехать в отпуск, если эту временную ссылку или даже бегство от всемогущего Мохсена можно так назвать. Сошлись на Греции.

— Я так понимаю, что работа по поиску предателя пока безуспешна? — спросил Шабиб. — Центр считает, что вычислить его необходимо. Иначе твоя жизнь подвергается постоянной опасности с учетом открытой на тебя охоты. Он будет нацелен на тебя, а потому есть риск, что докопается до твоей тайной жизни, о которой ему вовсе знать необязательно. Пока вы с Мохсеном находились в одним рядах, таких проблем не было. Но теперь все усугубилось, ты заполучил грозного врага в лице генерала. Он не простит тебе то, что ты переметнулся, и перенацелит своего агента на твою персону. Это отчасти может выдать предателя, когда он попытается сблизиться с тобой, вдруг начнет со слезой в голосе вспоминать твоего брата и все такое, будет стремиться узнать о твоих планах. А что Джазим?

— Пока в Омане с семьей, удалось его успешно эвакуировать. Вот-вот переедет в Эр-Рияд. Он кинул информацию о том, что предатель как-то связан с Джакартой.

— И? — с ожиданием поглядел на него Шабиб. Он сидел на деревянной лавке у стола. Сквозь щелястый потолок проглядывало солнце, нарезая пыльный воздух пластами, пропахшими верблюдами и козами.

— И ничего. Ни у кого никаких связей с Джакартой. Данных об их поездках туда тоже нет. Пока я завис. Все детали у меня в голове, — Муниф постучал пальцем себя по виску и поморщился от боли в руке. Рана заживала плохо. — Пускай все сварится, нужно немного времени. Может, подключить людей из иранского МИ? Я напрямую уже общался с некоторыми, когда был еще в Сане. Толковые парни.

— Это решит Центр. Никакой инициативы. В Грецию ты поедешь один. Там пройдешь первичный этап спецобучения, а заодно сможешь проработать с аналитиком из Центра все кандидатуры в предатели. А как ты относишься к Рушди? Он пока единственный из тех, кто был близок с твоим братом, а сейчас придвинулся к тебе максимально плотно.

— Скорее, я к нему, — хмыкнул Муниф. — Если бы это был Рушди, Мохсен взял бы меня сразу, как только предатель вякнул ему, что в генштабе человек хуситов. А он не знал, кто конкретно.

Муниф промолчал о том, что еще его убедило в невиновности Рушди, из-за чего тот выпал из круга подозреваемых. Пич вдруг воспылал жаждой учиться. Муниф нанял ему педагога, чтобы подтянуть до уровня одноклассников-ровесников, не в первый же класс его отправлять. А когда стал допытываться, что изменило убеждение Пича в бесполезности учебы, мальчишка неохотно признался, что Рушди пообещал лично отлупить его палкой, если тот будет оставаться безграмотным и позорить отца, то есть Мунифа. Мелочь, штрих, но он неплохо характеризовал Рушди.

— Центр особо интересовался возможностью вербовки Джазима, раз у тебя с ним сложились такие своеобразные, можно сказать, доверительные отношения в последнее время, да и раньше… Слова Джазима о том, что он воевал вместе с твоим отцом, подтвердились?

— Да, отец Рушди жив, и он подтвердил. Но вопрос сейчас в другом: куда устроится работать Джазим? Он офицер страны, с которой саудовцы находятся в состоянии войны. Но бежал от хуситов, а стало быть, может по многим аспектам подсветить саудовским спецслужбам обстановку в Йемене — он неплохо знает методы работы хуситов. Что-то мне подсказывает, что им заинтересуются наверняка и уж если не добровольно, то добровольно-принудительно заставят потрудиться на благо королевства.

— Тем более. Но Центр будет еще обдумывать эту ситуацию. От тебя требуется пока не прерывать с ним контакты, как ты и планировал сделать изначально. — Шабиб вздохнул и сощурился. Свет из щелей в крыше добрался до его глаз, высветил их так причудливо, что они показались Мунифу прозрачными. — Отпечатки пальцев у тебя все-таки взяли? Избежать этого не удалось? Жаль.

— Что делать? Тут без вариантов. У всех, чьи личные дела я отсматривал, есть упоминание о дактокарте. Пальчики у всех откатали.

— Теперь будем ждать от тебя сигнала, куда и когда ты поедешь в «отпуск».

* * *

Муниф раньше никогда не отдыхал за пределами стран Персидского залива. В нескольких километрах от Салоников он оказался на небольшой вилле, хотя формально жил в клубном отеле поблизости.

Весной тут прохлада и ветер с моря, тревожный, постукивающий деревянными выбеленными морской солью и солнцем ставнями. Сладковатый запах сосен пропитал Мунифа и настроил на романтический лад. Однако единственной девушкой, которую ему удалось увидеть в Греции вблизи и даже мимолетно пообщаться с ней, была гречанка на ресепшне отеля-клуба, куда он заселялся по приезде. Затем он уехал оттуда под предлогом череды экскурсий по континентальной и островной Греции. Черноглазая, чернобровая, с бледной кожей, не скрытой тканью шаршаба, она вызвала смущение в душе Мунифа. При всей его религиозности он все чаще задумывался, что предпочел бы жену не мусульманку. (Хотя небезосновательно предполагал, что при его образе жизни нескоро сможет жениться.) Или такую, как Симин. Она мусульманка, но словно с другой планеты. Умная и волевая. Его не привлекала в противоположном поле покорность.

Но теперь ему предстояло отключить волнующие мысли о девушках и включить мозги, чтобы воспринять науку конспирации и способы добычи информации с помощью не только смекали, но и спецтехники.

Преподавали приезжавшие из Москвы учителя. Объяснялись чаще на английском, но, чтобы до Мунифа дошло как следует, в конце концов прислали переводчика. И даже с ним возникали сложности из-за тонкостей йеменского диалекта, но все же так Мунифу было легче.

Военные дисциплины он освоил в училище, здесь добавились только некоторые нюансы работы со взрывчатыми веществами, азы диверсионной тактики на «всякий случай», как ему объяснил лысый инструктор с черными сверлящими Мунифа глазами. Пришлось осваивать и работу с ядами, с химикатами для работы с документами.

Лишь к вечеру он выбирался из комнат виллы и мог посидеть на покрытой плиткой открытой веранде в плетеном кресле, покурить и выпить кофе, глядя на закат на море. В кустах шуршали черепахи, пели цикады, колыхались на ветру цветущие травы. Пахли цветы пряно и сладко, особенно к вечеру.

Муниф впервые вырвался из воюющей страны. И то, что внутри Йемена казалось нормальным, естественным, здесь, в расслабляющей атмосфере тихой виллы у моря, изменило его отношение к происходящему на родине — не слишком хотелось туда возвращаться. Снова ходить, как под конвоем, с телохранителями, остерегаться выстрела в спину, разоблачения, пыток в случае провала.

«Остаться бы здесь, найти себе такую чернобровую гречанку, затеряться где-нибудь на островах, где время течет словно бы вспять». Но едва мысли Мунифа перетекли в русло этой мирной, практически растительной жизни, он понял с внутренним содроганием, что слишком прирос к той действительности и не сможет уже от нее отказаться, отодрать себя с мясом от своего тягостного черно-белого существования… Он сам стал черно-белым, во всяком случае, воспринимал себя таким. Променять на цветную жизнь не решился бы. И в самом деле, она цветная или раскрашена кем-то?

Муниф ежился от ветра с моря, перебирая в голове все вычитанное в личных делах хуситов. Всплывало то одно, то другое, но ни слова про Джакарту. Не было в Индонезии ни у кого родственников, во всяком случае, ни один из тех, чьи дела изучал Муниф, не упоминал об этом в своей биографии.

— Джакарта, Индонезия, — пробормотал Муниф, снова поежился от вечерней свежести и пошел в дом.

Просторные холлы, белоснежные стены, много света — тут мало что напоминало йеменские норы, дома-крепости, как правило с небольшими окнами и узкими коридорами, глухими и сырыми. Здесь пахло старой мебелью и немного музеем, но и в этом заключался уют, особая атмосфера. Хозяин конспиративной виллы сам привозил еду из города, из местной таверны, но его Муниф ни разу не видел. Только своих инструкторов.

Муниф ходил по коридору туда и обратно, пытаясь вспомнить, где и когда он сталкивался с упоминанием Индонезии. Что-то сидело в подкорке. Он поправил вазу с местными полевыми цветами, стоящую не по центру консольного столика, подивившись, кто же здесь собирает цветы и меняет их почти ежедневно. Он никого не замечал, увлеченный занятиями.

Вдруг вспомнил, что учился в училище с парнем, прожившим много лет в Индонезии, родившимся там, но приехавшим на родину деда, чтобы получить образование и стать военным. Идейный был парень. Его похоронили в сентябре, когда хуситы пошли в атаку на Сану. Однокашник рассказывал историю своей семьи. Что-то о том, как его предки бежали из Йемена еще в начале XX века. Арабы-хадрами когда-то селились на территориях современного Йемена и отчасти Омана и Саудовской Аравии…

«Саудовская Аравия», — повторил про себя Муниф и вошел в просторную гостиную с низкими мягкими креслами. Инструктор, тот самый, лысый, сидел в одном из кресел и смотрел телевизор, русский канал. Муниф несколько секунд послушал непонятную речь и сказал по-английски:

— Мне необходимо срочно связаться с Центром. Как здесь это сделать?

Инструктор поморщился недовольно, но с таинственной виллы на берегу Средиземного моря связь удалось организовать довольно быстро.

Муниф затребовал копии всех дел, отправленных ранее в Центр, подумав, что нащупал ниточку, за которую смог бы ухватиться. Однако, когда заново изучил дела командиров-хуситов, не нашел того, что искал. Слишком далеко в историю пришлось бы заглядывать. Стандартные анкеты включали в себя только ближайших родственников — отца-мать, брата-сестру. Но на дедушек, а уж тем более на прадедушек не распространялись.

Но его мысль уже неудержимо влекла дальше. Он запросил из Центра справку о деятельности ЦРУ в Индонезии. Проводились ли там активные вербовки среди мусульман, в частности, среди арабов-хадрами? Получил утвердительный ответ. ЦРУ шуровало и в Индонезии (да где оно только не промышляло!). В пятидесятые годы, к примеру, рьяно боролось против возможного коммунистического пути для этой страны, а далее билось за свое влияние, не гнушаясь откровенной уголовщиной и убийств.

Предатель мог быть завербован еще там, если он из эмигрантов, а переехал на родину предков по указке ЦРУ. Очень может быть, если учесть, как тесно, рука об руку, с церэушниками сам Мохсен. Они могли ему своего готовенького агента подкатить с надежной легендой. Но как он так ловко внедрился к хуситам? Придется копать по каждому, как и откуда попали в подчинение Хусейна аль-Хуси. Что-то должен помнить о своих соратниках сам Рушди.

Из справки, полученной из Центра по Индонезии, Муниф понял с некоторой долей оптимизма и даже восторга, что советская разведка работала в Индонезии довольно виртуозно, отбивая в середине прошлого века попытки ЦРУ свергнуть тамошнее прокоммунистическое правительство и посадить свое. Несколько раз советские разведчики дезавуировали деятельность церэушников и предавали огласке их попытки по свержению власти, организации военного переворота. И это останавливало американцев… На какое-то время. Заявления советского правительства были, во всяком случае, услышаны. Сейчас времена другие, и ЦРУ настолько обнаглело, что их ничего не останавливает — они не ограничены ни в средствах, ни в методах работы, не одергивает их общественное мнение и всеобщее порицание, если кто-то и осмеливается сказать против них хоть слово.

В конце концов, когда им удалось подорвать СССР изнутри умелыми действиями агентов влияния и шпионов, то и советский авторитет во многих странах мира стал минимальным. В Индонезии это привело к ожидаемой смене режима и преследованиям коммунистов, проще говоря, их физическому устранению, а списки неугодных лиц новым властям предоставили сотрудники ЦРУ.

Муниф связался с Рушди и сообщил о своем скором возвращении, а к тому времени попросил достать более подробные биографии всех бойцов — соратников Муслима.

В Сааде его ждали дополнительные анкеты. Рушди распорядился, чтобы все бойцы из списка их заполнили. Конечно, была опасность, что предатель насторожится, но, с другой стороны, это могло способствовать тому, что он проявит себя каким-то образом.

И снова усилия не увенчались успехом, зато знания Мунифа пополнились именами-фамилиями дедушек-бабушек, их профессиями, в данном случае дедушек, конечно. Ни слова о том, что кто-то из них, скажем, жил в мухафазе Хадрамаут или тем более в Индонезии.

Рушди приехал в Сааду по делам и, сидя в той же комнате, где они с Мунифом встречались несколько месяцев назад, спросил уже чуть раздраженно:

— Ты все-таки уверен, что Джазим не водил нас за нос с этой информацией о предателе? Ну что тебе еще надо? Ты же не говоришь ничего конкретного. Что именно ты выискиваешь в их личных делах? Дай намек, может, я знаю то, что ты ищешь.

Муниф пока придерживал сведения о том, что предатель имеет какое-то отношение к Индонезии. Теперь и вовсе стал сомневаться, правильно ли определил, что предатель из хадрамутов. Могло статься и так, что у него просто любовница в Индонезии.

— Меня интересует эта группа, — Муниф бросил на столик перед Рушди одиннадцать листков с анкетами. — Это наиболее вероятные кандидаты для разработки. Где они жили до две тысячи четвертого года, как попали в разряд приближенных Хусейна, как познакомились с тобой, как познакомились с Муслимом?

— Ну допустим, — Рушди быстро пробежал глазами преамбулы листков, где значились имена хуситов. — Кого-то я знаю лучше, кого-то хуже. Могу просветить. А вообще, с ними лучше всего знаком Дауд.

— Кто? — переспросил Муниф. — В ближайшем окружении у меня только один Дауд — старик, который сидит на солнышке целыми днями на улице. — Увидев, что Рушди с улыбкой кивнул, Муниф в изумлении почесал затылок.

— Никак не привыкну к тебе с новой стрижкой, — засмеялся Рушди. В Греции Муниф коротко постригся, срезав довольно длинные волосы, жесткие и вьющиеся, выглядел намного старше, хотя короткая стрижка обычно молодит. — Ну что ты на меня смотришь, как верблюд на колючку? Да, тот самый Дауд. Он был доверенным человеком у Хусейна, был готов участвовать во всех начинаниях аль-Хуси, занимал пост, сравнимый с моим нынешним, начальник службы безопасности. Но когда его семью в горах накрыли в одну из бомбежек, он, что называется, отошел от дел. Сел вот так около дома, ни с кем не разговаривает, ни на что не реагирует. Удивлюсь, если тебе удастся выдернуть его из мира теней. Но уж он знал их всех, — Рушди постучал пальцем по листкам анкет. — Если не спятил от горя и огромного количества ката, которое сжевал за эти годы, то просветит тебя. Удалился в себя Дауд как раз перед гибелью Муслима. Попробуй достучаться. Давай поедим, и я тебе расскажу о тех, о ком знаю я.

— Погоди, а откуда он берет деньги на кат и на что вообще существует?

— Мы все его содержим. И я в том числе. Вот они содержат, — Рушди снова постучал по анкетам на столе.

* * *

Муниф опустился на землю рядом со стариком. Тот восседал на своей плоской ковровой подушке, истертой до дыр. Дауд даже глазом не повел. Редкий случай — сейчас он сидел без ката за щекой, а потому подношение Мунифа пришлось как нельзя кстати. Привезенный на днях с плантации кат был самым лучшим, самым дорогим.

— Я хотел тебя угостить, Дауд, — Муниф положил на колени старика пучок листьев.

Дауд быстрыми пальцами сорвал листки с ветки и сунул их в рот.

С полчаса они оба молчали. Муниф надеялся, что старик хоть что-то скажет, но тот только жевал, причмокивал губами и был погружен в свои размышления.

— Мне нужна помощь, — сказал Муниф. — Я брат Муслима, который погиб вместе с Хусейном. Их смерть неслучайна. Их предали. Я хочу отыскать предателя из их окружения. Ты знал их всех, знал их близких. Если ты не поможешь, будут гибнуть дети и старики. Наши дети, йеменские, ненужные ни саудовцам, ни американцам. Он продолжает прикидываться честным и верным нашей вере и нашему народу. Скорее всего, он виноват в гибели и твоей семьи.

— Ты убьешь его?

Муниф вздрогнул. Дауд не шелохнулся, он вроде бы даже не разомкнул губы, а голос прозвучал, низкий, грубый.

— Да, — согласился Муниф.

— Спрашивай. Только пообещай, что ты перед смертью напомнишь ему обо мне.

— Ты знал Джазима? — Муниф подался вперед, чтобы лучше видеть выражение лица Дауда. Но глаза старика оставались плотно прикрытыми.

— Он воевал с нами, подручный Мохсена.

«А старик не так уж погружен в себя. Да и старик ли он?» — подумал Муниф, догадываясь, что Дауд ровесник его покойного отца.

— Что он за человек?

Дауд приоткрыл глаза и покосился на Мунифа:

— Он всегда хотел жить хорошо. Понятия не имел о том, что такое зухд[30]. И это все его грехи. В остальном он обычный, не самый злой, не самый жестокий. Воевал как все, кстати, вместе с твоим отцом, до того как захотел жить лучше всех.

— Ты помнишь, был кто-то из окружения Хусейна аль-Хуси из Индонезии?

Неожиданно для Мунифа Дауд пожал плечами:

— Что такое Индонезия? Я безграмотный. Почти всю жизнь воевал, а потом сидел здесь, смотрел на людей, коз и коров и молился, — он отчего-то говорил о себе в прошедшем времени.

Разочарование накатило на Мунифа. Что-то Рушди напутал. Не похож этот человек на начальника службы безопасности. Может, Рушди его разыграл? Но все же Муниф попытался зайти с другого конца:

— Кто из них был приезжим или его родители?

— Так семья Акрама из Хадрамаута. А до того они жили где-то далеко. Все остальные из Саады. В том году… — Дауд замолчал надолго и скрюченным заскорузлым пальцем потер заслезившийся глаз. — Его родители уехали отсюда. Говорили, что кто-то из них заболел серьезно, вроде он их отправил на лечение. Считалось, что они переехали обратно в Хадрамаут, там у них вроде бы родственники.

Муниф похлопал старика по плечу с благодарностью и почувствовал, что Дауд довольно крепкий мужчина. В исламе нет монашеской жизни, но Дауд стал практически отшельником, причем для уединения ему не требовалось уходить в пустыню, он мог быть один на людной улице в своем тоже, наверное, черно-белом мире. А может, и не было там белого? Только оттенки черного…

— Ну куда ты запропастился, сейиди? — из дома вышел охранник и уставился на сидящего на земле Мунифа. — Мне же Рушди голову оторвет, что без охраны. Он сейчас приедет, просил тебе передать.

— А ты важный человек, с охраной, — сказал Дауд то ли в самом деле с уважением, то ли со скрытой иронией.

Муниф поднялся, подивившись, как старик может целый день сидеть в такой скрюченной позе.

Рушди подкатил, остановившись за несколько домов до жилища Мунифа и запылив улицу.

Он отмахнулся от пыли и своей охраны одним жестом и стремительно зашагал к Мунифу. Кивнул Дауду, когда приблизился, и, взяв Мунифа за локоть, увлек его в дом. В сумраке тесного коридора сказал взволнованно:

— Я еще раз прикинул, по всему выходит, что Акрам, — он потер шею, пошевелил могучими плечами так, что заскрипели ремни его портупеи. Это было старомодно, но Рушди носил именно портупею. — Только он мог догадываться о том, что у нас есть свой человек в генштабе. Честно сказать, я косвенно виноват. Болтнул при нем, что мы обо всех шагах генштаба осведомлены.

— Ты уверен, что Дауд был во главе службы безопасности при Хусейне? Он даже читать не умеет.

— Все он умеет! Еще как минимум три иностранных языка знает. Что он тебе сказал? Раз ты не удивился моим словам об Акраме, то…

Муниф вкратце изложил историю с Индонезией и предполагаемым происхождением Акрама.

— Надо послать людей в Хадрамаут, осторожно раскопать историю семьи Акрама, чтобы до него не дошли эти круги по воде, — заключил он. — Тем более наши с тобой подозрения совпали. Это уже не случайность.

— Тот самый Акрам, которого я помню? Он был за рулем тогда, когда я пошел убивать генерала?

— Не могу поверить! — Рушди с досадой стукнул кулаком по стене. — Он один из моих близких людей, но я никогда не слышал, что он хадрамут, что его родители из Индонезии.

— Он сам, возможно, жил там какое-то время. С какого года ты его знаешь?

Рушди промолчал, кусая губы от досады.

* * *

Его взяли ночью… В Сане. Прошло две недели после того разговора в коридоре дома Мунифа в Сааде.

Сам Муниф уже вернулся к тому времени в Сану. Ему надоело отсиживаться на севере. Джадд Мохсен то ли затаился, то ли был занят делом — бомбил города Йемена с помощью саудовцев и американцев, усиливая нищету несчастной страны, плодя сирот и вдов. Только успевали хоронить детей, женщин, стариков, едва отмыв покойников от мучнистой белой пыли — их заживо погребали бомбежки под обломками глиняных домов.

Пича он оставил в Сааде, хотя тот рвался защищать Мунифа. Охрану ему Рушди усилил до пяти человек, что вызвало у Мунифа и смех, и раздражение одновременно, ведь фактически подполковник Муниф аш-Шараф выполнял функцию контрразведчика, а о конспирации и мечтать не приходилось. Перемещался по городу в сопровождении двух машин, и всем становилось ясно, куда поехал заместитель Рушди.

Центр распорядился вести себя очень осмотрительно, пока не удастся завоевать уверенное положение, когда все забудут о том, что еще недавно Муниф сражался на другой стороне. Центр не мог глубоко осознать, что в Сааде Муниф — герой, его портреты буквально на каждом углу. И более того, самым жестким образом в категорической форме запретил участвовать в казни предателя.

…Акрам стал полноватым, с тех пор как Муниф его видел последний раз за рулем той машины, когда Мунифа бросили на произвол судьбы. Правда, они с Рушди вернулись утром, но ведь уже тогда Акрам понимал, что Мохсена нет на той вилле, а мальчишку с автоматом ждет жестокая засада. Не мог не догадываться, что парня убьют и перед этим будут пытать изощренно, как умеют, наверное, только арабы.

Полное лицо Акрама покрывал пот, как лак, глаза метались от одного к другому из находившихся в кабинете для допросов. Кроме Мунифа и Рушди здесь были еще двое из того списка, который составлял Муниф, разыскивая предателя.

Последние две недели интенсивно разыскивали родню Акрама в Хадрамауте. Нашли и дом, где они жили до 2004 года. Соседи просветили одного из людей Рушди, что после 2004 года семья вернулась в Джакарту, откуда приехала в Йемен в середине восьмидесятых. У них в Индонезии много родственников, они к ним периодически ездили, особенно их сын Акрам. Долго не было денег на возвращение в Джакарту, хотя они мечтали уехать. Чаще всего мать Акрама об этом говорила. И особенно когда заболела раком. Утверждала, что там хорошая медицина и она смогла бы вылечиться. Никому ничего не сообщали, просто однажды утром соседи встали и увидели, что дом семьи Акрама опустел. Считали, что они отбыли в Индонезию, но откуда такие деньги?

Муниф догадался, что поехали они на деньги, вырученные за смерти Хусейна аль-Хуси, Муслима и многих других, которые считали Акрама другом. Со слов Рушди, предатель даже был ранен в тех боях с правительственными войсками.

Они все стояли, кроме сидящего перед ними Акрама и присевшего на табурет в углу Лябиба. В боях за Сану ему раздробило ногу, он опирался на костыль и стоять долго не мог. Но смотрел таким тяжелым взглядом на Акрама, что ему и не требовалось нависать над задержанным, как делали Рушди и остальные. Муниф подпирал стену чуть позади остальных. Он опасался, что не сдержится.

— Когда тебя завербовали? В Джакарте? — спросил Рушди таким тоном, словно он на самом деле все знал и ему не требовались ответы.

— Кто? Что? С чего вы взяли? — заерзал на стуле Акрам. — Кто вам сказал такую чушь? Я же с самого начала с вами…

— Не ломай комедию! Ты сообщил врагам координаты местонахождения аль-Хуси, из-за тебя погибли многие наши товарищи, в том числе брат Мунифа. Ты пытался выдать нашего человека в генштабе, к счастью, не зная, что это Муниф. Кроме тебя, я ни с кем об этом не говорил. Сам Мохсен сдал тебя, когда обсуждал при нашем человеке твои поездки в Джакарту, которые ты от нас скрывал. Так там тебя завербовало ЦРУ, а потом подложило Мохсену, чтобы получать горячую информацию про наши действия? Ты находился на самой вершине, ты был один из наиболее осведомленных.

— Доказательства! — Акрам постучал тыльной стороной ладони о ладонь. — У вас их нет. Может, и есть предатель, но вы настоящего ведь не нашли, схватили первого подвернувшегося, то есть меня. Это все Муниф! Что ты прячешь глаза, щенок?! Он и есть предатель! Всегда им был!

Рушди ударил Акрама так, что тот захлебнулся кровью… И умолк, чего и добивался Рушди.

— Ты продал не только Муслима, ты выдал и нашу затею с покушением на Мохсена, ты предупредил его, фактически убив пятнадцатилетнего мальчишку, брата твоего друга. Он чудом выжил. Кроме тебя, о подготовке к покушению никто не знал. Тогда я списал это на случайность, потому что верил тебе как себе. Вспомни семью Дауда! — об этом Рушди напомнил по просьбе Мунифа. — Кто из ЦРУ тебя вербовал, в каком году, сколько ты получил за предательство аль-Хуси? Хватило на лечение матери от рака?

— Она умерла, — промямлил Акрам, давясь кровью. — Дайте мне застрелиться.

Лябиб рассмеялся до слез.

От его хохота у Мунифа побежали мурашки по спине. Этот смех звучал в ушах и когда он шел по коридору от комнаты для допросов, и когда вышел на улицу под очередной дождь. Ему не было жаль Акрама, он нисколько не сожалел о том, что сейчас будет происходить в допросной. Просто в какой-то момент представил себя на его месте.

Рушди распорядился, чтобы он ушел. Повел себя так же, как Центр. Не желал, чтобы он был причастен к тому, что должно неизбежно свершиться. Возмездие. Справедливость. Казнь.

«Мы виноваты, что недосмотрели еще тогда, — сказал накануне ареста Рушди. — Тебе не стоит руки марать. Это наши разборки, стариков».

Муниф побрел по улице, не обращая внимания на засуетившихся охранников. Двое пошли за ним следом, остальные запрыгнули в машину и медленно поехали по дороге. Он прислушивался к себе. Опустошение, хотя это явно не конец пути, только лишь его начало.