Вот и создано небо, и скреплена твердь,

Пребывать им в союзе прочнейшем теперь,

Сплетены они крепко – пожалуй, навек,

Островов ожерелье обрел человек,

Удаляется птицей небесный свод ввысь,

И огни в его чреве вдруг ярко зажглись,

Тучи с солнцем – наверх, вниз – земля и вода:

Человек обладать ими будет всегда.

Корди и Элеонора проспали допоздна, не обращая внимания на утренние звуки приземляющихся, взлетающих и снова приземляющихся вертолетов. В конце концов их разбудило пение птиц.

Элеонора встала с дивана и прошла в комнату, где на двуспальной кровати растянулась Корди, все еще в мятой рубашке и джинсах, которые были на ней прошлой ночью.

– Доброе утро, – сказала Элеонора. Корди приоткрыла один глаз, и она протянула ей чашку горячего кофе.

– Где ты взяла это? – спросила Корди, с благодарностью принимая подношение.

– На твоей кухне есть кофеварка и несколько фильтров. – Элеонора подняла руку к голове. – Ох, как же болит.

– Охотно верю, – сказала Корди, глядя на подругу. – Ты же помнишь… ты помнишь, что произошло?

Элеонора заставила себя улыбнуться.

– Ты имеешь в виду, когда я был мертва? Когда воскресла? – Ее улыбка угасла. – Нет. Я помню только образы, как во сне. Я уже говорила тебе прошлой ночью… или сегодня утром…

– Кроме головы, ничего не болит? – спросила Корди.

Элеонора на мгновение задумалась.

– Вроде бы нет.

– Повезло тебе. Мои пятки – одна сплошная боль, – простонала Корди.

– Ну, – она вдруг нахмурилась, – вроде лодыжки саднят немного.

– Ага, видела бы ты, как я по ним вчера лупила, ставя твою душу на место.

– Знаешь, что странно? – спросила Элеонора.

– Что?

– Я никогда не верила в жизнь после смерти.

– Как и я.

– Похоже, что даже теперь не совсем верю.

Корди отхлебнула кофе.

– Я тебя прекрасно понимаю, Элли. Все это… будто какой-то гребаный сон.

– Когда я очнулась, то подумала, что мне теперь будет трудно вернуться к изучению Просвещения. Но сейчас я понимаю, что это не так. Может быть, я даже лучше пойму его. – Элеонора помолчала. – Что скажешь, если я сейчас оденусь и мы посмотрим, что осталось от этого места?

– Прекрасная идея. Только мне придется принять душ и надеть что-нибудь посвежее.

Она принюхалась:

– Ох, какой у вас загадочный парфюм, леди!

Корди хмыкнула.

– Писк сезона. «Лимбургский чеснок с анчоусами». Отваживает духов на пять.

Элеонора встала:

– Слушай, я даже еще не поблагодарила тебя. Не знаю, как и…

– Никак, – отрезала Корди. – Просто мы теперь…

– Как сестры. В радости и в горе.

– Да. – Корди отпила еще глоток. – А вот кофе, Элли, ты варишь хреново.

Первый этаж был засыпан обломками мебели и черепками посуды. На грязном полу валялись сломанные деревья и вырванные с корнем цветы. В миле к северу и югу виднелись столбы дыма от лавовых потоков, но сам курорт не пострадал, хотя шторм причинил ему немало разрушений. Лавовый поток прошел стороной.

Повсюду сновали рабочие и спасатели в желтых комбинезонах, отражающих яркое утреннее солнце. Северный ветер угнал тучи пепла далеко за океан, но иногда к свежему морскому бризу еще примешивался сернистый запах.

У входа в здание суетились телерепортеры. На Элеонору с Корди тут же направили телекамеры, но они отмахнулись и поднялись наверх, миновав усталых охранников.

Байрона Тромбо они нашли в разоренном банкетном зале – он стоял на террасе и глядел вдаль. На нем были рубаха-гавайка, шорты и сандалии. Рядом стоял Уилл Брайант.

– Привет, – окликнула Корди.

Тромбо хмуро поглядел на нее:

– Я еще не забыл прошлой ночи.

– Я на это и не рассчитываю. Как Пол?

– Его отправили в больницу, – сказал Брайант.

– И как он?

– Врачи говорят, он поправится. Этой ночью у нас одни раненые. Никто не погиб.

– А Кэтлин, Майя и Бики? – уточнил Тромбо. – С ними тоже все в порядке?

– Да, сэр.

– Вот черт, – сокрушенно вздохнул миллиардер.

– Они улетели вместе на рассвете. И забрали с собой Джимми Кахекили.

– Срань господня! Это еще зачем?

– Насколько я понял, они собираются заплатить фронту гавайских сепаратистов за ваше физическое устранение, – безэмоционально сообщил референт.

Байрон Тромбо только хмыкнул.

– А как дела у японской делегации? – спросила Элеонора.

– Эти улетели еще до рассвета, – ответил Тромбо. – Сейчас они уже на полпути к своим распроклятым веточкам сакуры.

– Что, сделка сорвалась?

– Ну, мне, конечно, предложили тридцать пять миллионов…

– И что их больше всего напугало? Лавовые потоки? Или демоны?

Тромбо невесело улыбнулся:

– Ни то ни другое. Корди, помнишь, как возвращала душу Санни Такахаши в тело?

– Конечно. Такое забудешь!

– Я в спешке совсем забыл, что в этой чертовой бутылке два духа. А помните, как потом душа Диллона не хотела входить в тело?

– Помню.

Уилл Брайант посмотрел на Элеонору и пробормотал:

– Вы понимаете, о чем говорят все эти люди? Я – нет.

– Не спрашивайте меня, – сказала она. – Меня там тоже, считайте, не было.

– Так вот, – продолжал Тромбо. – Мы с ними напутали. Одного запихнули в другого! Вот и представь – я привожу к Сато его лучшего дружка, ожидая, что уж теперь-то он мне на чем угодно подпись поставит… а тот вдруг начинает говорить голосом Диллона. Еще и на чистейшем английском. А потом прибегает Диллон и начинает что-то тараторить по-японски, еще и пушкой трясет! Тут-то сделка моя и полетела коту под хвост.

Все четверо некоторое время молчали, любуясь восходом солнца на фоне кокосовых пальм.

– Может, попробуем исправить ошибку? – предложила Корди, глядя на поваленные пальмы внизу.

Байрон с кислой миной махнул рукой:

– Как-нибудь потом. Забавно, но что Санни, что Диллону пришлись по нраву новые тела. Они договорились какое-то время пожить в них.

– Форменный дурдом. – Уилл Брайант покачал головой.

Тромбо уставился на своего помощника:

– Разве я не уволил тебя ночью?

– По правде говоря, нет. После того как улетели японцы и мы с вами пропустили по несколько рюмок, вы сказали, что я вам – как сын родной.

– Что, правда? – Байрон смущенно нахмурился.

– О да, – заверил Брайант. – И еще вы добавили, что всякий, кто согласился бы войти в ту пещеру, был бы слишком глуп, чтобы работать на вас. Поэтому вы решили меня не увольнять.

– Ну дела. – Тромбо почесал в затылке.

Элеонора оглядела остатки банкета:

– Что это для вас значит, мистер Тромбо? В финансовом смысле, я имею в виду.

– В финансовом смысле это значит, что мне кранты. Все, что осталось, заберет моя жена. Думаю, мне все придется начать сначала; не с нуля, а с решения суда о банкротстве. – Внезапно он улыбнулся Корди: – Но это не самая плохая судьба, правда?

Корди поставила кружку с кофе на перила.

– Это не самая плохая судьба. Но и это не единственная возможность. Что предлагала вам группа Сато, когда вы начали переговоры? Триста миллионов?

Тромбо моргнул.

– Ну да. А что?

– Я предлагаю триста двадцать пять миллионов, если подпишем бумаги сегодня.

Байрон Тромбо начал смеяться, но вдруг остановился.

– Наличными?

– Если угодно, да, хотя мои советники всегда рекомендуют при подобных оказиях платить частично наличными, частично – акциями.

Элеонора смотрела на этих двоих в замешательстве.

– Миссис Штумпф из Чикаго… – забормотал Уилл Брайант и вдруг дернулся, будто ужаленный. – Чикаго… Кук? Так ваша фамилия в браке – Кук?

– Что? – воскликнула Элеонора, наблюдая за растущим недоумением на лицах Уилла Брайанта и Тромбо. – Что я упускаю?

– Мусороперерабатывающая компания Кука, Чикаго! – Тромбо хлопнул себя по лбу. – Ну конечно же. Одна из крупнейших компаний по вывозу отходов в Северной Америке. Чистят от мусора все университеты между Небраской и Вермонтом – и обслуживают еще половину крупнейших городов в Штатах. Штумпф – совершенно забыл его имя – недавно умер, и теперь бизнесом руководит его жена. Ходили слухи, что она на самом деле всегда выступала фигурой номер один в их делах…

– И это правда, – созналась Корди.

– Два месяца назад компанию продали, – уточнил Уилл Брайант. – Консорциуму «Рич-Уорнер-Мацу», за семьсот пятьдесят миллионов долларов.

– Это только наличными, – уточнила Корди, облокотившись на перила. – Ну, что скажешь, Байрон? Мои люди могли бы привезти деньги сегодня… и даже, если пожелаешь, бесплатно вывезти мусор.

Тромбо открыл рот и снова закрыл.

– Корди, ты… ты правда собираешься заняться гостиничным бизнесом? – спросила Элеонора, все еще не веря собственным ушам.

– Разумеется, нет! Это было бы ужасно скучно. Просто я вспомнила, как мне пришло в голову открыть здесь госпиталь для онкологических больных…

– Госпиталь? – переспросил Тромбо. – Госпиталь, бога ради.

Корди пожала плечами.

– Ты не был ни в одном из таких заведений в Америке? Посмотри как-нибудь – они все будто в отравленном поясе находятся. Может, поймешь тогда, почему я хочу устроить такое заведение в месте, где люди могут купаться и загорать… даже если смерть наступает им на пятки.

– Звучит неплохо, – пробормотал Брайант себе под нос.

– Кроме того, – добавила она, – экономика островов в упадке. Сдается мне, местным уже надоело работать официантами, носильщиками и прачками. Если бы Мауна-Пеле стал международной онкологической клиникой и медицинским учебным центром, возможно, некоторые из этих парней или девушек подумали бы о том, чтобы изучать медицину. Черт, уверена, что компания «Тромбо, Лимитед» согласилась бы профинансировать стипендию-другую, если бы от этого зависела продажа курорта.

Тромбо внимательно посмотрел на нее.

– Ну, что скажешь, Байрон? – еще раз спросила Корди. – Мои адвокаты прибывают в полдень. Бумаги будут готовы к этому времени? – Она протянула ему свою большую мозолистую руку.

Тромбо посмотрел на свою руку, посмотрел на Уилла Брайанта, снова посмотрел на свою руку – и ответил на ее жест.

Двое мужчин стояли и разговаривали, а Элеонора и Корди снова наполнили свои чашки кофе и спустились по лестнице, ведущей к дорожке на пляж. Оказавшись там, они остановились, чтобы полюбоваться солнечным светом, танцующим на прозрачной воде, и медленным движением волн.

– Это будет самый красивый госпиталь в мире, – сказала Элеонора.

Корди только кивнула.

– Как ты думаешь, больше не будет неприятностей с…

– С Камапуа? С Пана-эвой? С Ку?

– Да. Со всеми.

– Не думаю. – Корди улыбнулась, демонстрируя миру свои мелкие частые зубы. – Теперь они залягут на дно еще на несколько столетий. Сестры Пеле порядочно надавали этим чудикам по зубам.

Элеонора тоже не сдержала улыбки. Солнце уже нагрело песок, и она, отхлебнув еще кофе, сбросила сандалии и с удовольствием прошлась босиком, зарываясь пальцами ног в теплый песок.

– Элли, ты уже решила, чем будешь заниматься в ближайшие дни?

– Не знаю. У меня осталась неделя отпуска, и я хотела спросить новую хозяйку этих мест, нельзя ли провести это время здесь.

Корди дернула себя за прядь волос.

– Мне кажется, новая хозяйка даже предоставит тебе президентский люкс. А прямо сейчас она предлагает тебе немного поплавать, а потом – сходить в бар «На мели» и выпить чего-нибудь покрепче кофе.

Корди скинула туфли, и две женщины пошли по извилистой линии белого пляжа, попивая кофе. Элеонора сузила глаза и, подражая Богарту, почти так же шепелявя, сказала:

– Луи, я думаю, это может стать началом прекрасной дружбы.

– Еще какой! – сказала Корди Штумпф, подняла камешек и запустила его через всю линию прибоя в умиротворенные бирюзовые воды лагуны.

Письмо, найденное в дневнике тети Киндер

Пятая авеню, 21

Нью-Йорк

18 июня 1906 г.

Мисс Лорен Стюарт

3279, бульвар У. Паттона

Хаббард, Огайо

Дорогая мисс Стюарт! Наконец-то я отвечаю на ваше любезное письмо годичной давности. Я делаю это с большим чувством вины и некоторым смущением. Как вы знаете, в ночь на субботу, 6 июня, исполнился год с тех пор, как я потерял мою дорогую Ливи во Флоренции. Я знаю, вы поймете, если я скажу вам, что не прошло ни дня в том году, чтобы я не хотел с ней встретиться.

Но, как вы и я узнали много лет назад на прекрасных Сандвичевых островах, у живых есть обязанности по отношению к живым, и ваше красивое и великодушное письмо в прошлом году напомнило мне об этом забытом факте.

В своем письме вы просили однажды рассказать, как мы с Ливи познакомились и как мы поженились. Итак, этот день настал.

Я полагаю, вы помните, что после того, как мы попрощались, я убедил свою газету отправить меня в кругосветное путешествие; таким образом, во время поездки я посвятил себя рассылке статей, развлекающих население. Когда я был на Святой земле, я подружился с молодым человеком по имени Чарли Лэнгдон. Однажды Чарли показал мне фотопортрет своей сестры; и, только увидев его, я влюбился в нее.

Впервые я увидел ее во плоти в декабре следующего года. Оливия была стройной, красивой и ребячливой: не только женщина, но и девочка в душе.

Через два года мы поженились.

Рассказ будто бы льется легко, но редко бывает так, чтобы настоящая любовь не встречала препятствий. Мне удалось провести неделю у Лэнгдонов, но при этом едва ли посчастливилось побыть наедине с ней в этот срок. Именно в кебе, который вез меня на вокзал, судьба заступилась за меня с той силой, которой она так хорошо умеет пользоваться. Оказалось, заднее сиденье было ненадежно закреплено, и как только кучер хлестнул лошадь, мы с Чарли выпали из кареты. Чарли был единственным, кто действительно всерьез пострадал; я же симулировал шок и потерю сознания, пока меня не внесли в дом и не влили в горло достаточно бренди, чтобы задушить ирландскую лошадь, не приходя в сознание. О последней услуге я честно и искренне попросил.

Короче говоря, мне удавалось сохранять это состояние беспамятства до тех пор, пока Чарли и другая его сестра не сдались и не поручили Оливии массаж и поглаживание моего охваченного горячкой любви лба. Я держался так долго, как только мог, пока мои глаза не расширились и мы с Ливи впервые не поздоровались друг с другом.

Помимо этого приключения, я получил трехдневную отсрочку, что очень помогло. Вскоре после этого мистер Лэнгдон попросил у меня рекомендательные письма, и я, как сумел, предоставил их. Когда отец Ливи читал письма, он долго молчал, а потом наконец сказал:

– Что это за люди такие? У тебя что, ни одного друга в целом свете нет?

– Очевидно, нет, – был мой ответ.

– Тогда я буду твоим другом. Я знаю тебя лучше всех. Забирай девчонку.

Кольцо для помолвки было простым, из тяжелого золота, с выгравированной датой 4 февраля 1869 года. Год спустя я снял его с ее пальца и поручил переделать в настоящее обручальное, выгравировать внутри дату свадьбы – 2 февраля 1870 года. Больше она не снимала его с пальца никогда, даже и на мгновение.

Прошлым летом, в Италии, когда смерть вернула увядшую молодость ее милому лицу и она лежала такая светлая и прекрасная и выглядела так, как выглядела, когда была девушкой и невестой, мне посоветовали снять это кольцо с ее пальца, чтобы сохранить для потомков. Но я предотвратил это святотатство. Оно похоронено вместе с ней.

Я говорю вам все это, мисс Стюарт, потому что на протяжении десятилетий моя возлюбленная Ливи спрашивала меня – как, я полагаю, все невесты в какой-то момент жизни, – была ли когда-нибудь соперница за ее руку и любовь, пока я наконец не сказал ей о вас: о запахе сандалового дерева, исходившем из лесов над морем, о свете пламени, которым дышит вулкан, и о том, как приятно это пламя усмирить; о нашей грезе о спуске в царство смерти и выздоровлении нашего друга-преподобного.

Меня утешает то, что без всякой веры я знаю, что душа Ливи ждет меня где-то.

Точно так же, мисс Стюарт, утешительно было мне узнать, что мое по-мальчишески страстное разочарование по поводу вашего отказа от моего неуклюжего предложения в тот июньский день, много лет назад, было ошибочным. Мне доставляло большое утешение и удовольствие читать ваши замечательные рассказы о путешествиях на протяжении многих лет – думаю, «Познание Японии: дама из Огайо при японском дворе», «Дама из Огайо и ее приключения в Скалистых горах и на просторах Сахары с бурнусом и верблюдом» стали моими любимыми книгами, хотя, должен признаться, все эти годы я напрасно ждал вашей истории о Сандвичевых островах.

Вы уже знаете, что в итоге эту историю сел писать я. Первые наброски были сделаны мною еще тогда, а в 1884-м я засел за роман о древних королях, о странных языческих обрядах и бестолковых христианских миссионерах, но постепенно этот замысел изменился до неузнаваемости и съежился в маленькую книжку под названием «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Однако песнь Гавайев все еще жива во мне, и если мои старые кости проскрипят еще немного, я намереваюсь запечатлеть ее в тексте, как написал давно лелеемую книгу о Гекльберри Финне. Может быть, я продиктую этот роман своей дочери Джин, которая теперь живет со мной. Джин любит говорить, что ее мне уже нечем удивить; что ж, поживем – увидим!

Мисс Стюарт, я отвлекся. Что я на самом деле хотел сказать вам, помимо моей повторной и искренней, запоздалой благодарности за ваше сочувствие и дружбу, которые вы проявили ко мне во время моей трагической утраты в прошлом году, так это то, как я дорожу памятью о нашем совместном времени на этих островах, на далеких берегах.

Хоть я и не практикующий путешественник вашего калибра, кое-что в этом мире все же успел повидать с тех пор, как наши пути разошлись. Должен признаться, что ни одна страна, даже и крайне экзотическая, во всем мире не обладала для меня таким чарующим, всепоглощающим очарованием. Ни одна другая страна не преследовала меня так страстно и так сильно, во сне или наяву, на протяжении половины моей жизни, как эта. Некоторые воспоминания растворяются, некоторые – искажаются, но это – остается незыблемо.

Для меня, мисс Стюарт, всегда будут дуть благоухающие гавайские бризы, теплые моря будут вечно сверкать на солнце, рев прибоя всегда будет звучать в моих ушах. Я вижу увитые цветами утесы, романтические водопады, кустистые пальмы, дремлющие на берегу, далекие вершины, выступающие из облаков; я чувствую глубокую тишину зеленых лесов, слышу журчание ручьев; до сих пор обоняю запах цветов, увядших почти сорок лет назад.

И во всех этих видениях, мисс Стюарт, я вижу ваше благородное, гордое лицо. Я слышу ваш вызывающий смех. Я вижу нас обоих – молодых, невинных, неиспорченных и неподвластных времени – и гадаю: может ли случиться так, что наши души, как только воспрянут от старых и хрупких оболочек, попадут не в христианский рай после смерти, а туда, на Сандвичевы острова…

Я надеюсь, что это будет так. Не верю, но надеюсь. И еще я остаюсь убежденным, что краше этой флотилии островов, бросившей якорь в тех очарованных водах, не сыскать во всем смертном мире. Я был бы рад возможности вернуться туда в новом обличье, чтобы познакомить Ливи с вами, а вас – с моей дорогой Ливи… Там мы лежали бы в гамаках столетие-другое, болтая, наблюдая за закатом – единственным незваным гостем из других сфер, напоминающим, что жизнь уже позади, – и вдыхали бы ароматный бриз, забывая на миг и на век, что кроме тех волшебных островов существует еще какая-то земля.

Прошу вас, ответьте на это письмо, мисс Стюарт. Я знаю и люблю ваш стиль и хотел бы продолжить знакомство с ним.

А пока остаюсь вашим старым, но верным слугой

Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс / Марк Твен