Не нужно большого воображения, чтобы увидеть, что в этих пластах лавы обитают странные фигуры, напоминающие допотопных чудовищ, выставленных нам в назидание в Хрустальном дворце. Здесь словно бы представлены чудовища всех мастей: гигантские ящерицы и монструозные многорукие кальмары.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Я склонилась над телом пастора Хаймарка вместе со старухой. Мистер Клеменс находился поодаль. За стенами хижины бесновались демоны, разъяренные запретом Пеле, – кабан и его разношерстная свита.

Старуха протянула мне кокос с духом нашего друга:

– Будь тверже. Душа не хочет возвращаться в клетку тела, она привыкла к свободе. Ты должна принудить ее.

– Принудить, – повторила я.

– Да. Ты должна загнать ее в тело и удерживать там, пока не почувствуешь тепло. Если она ускользнет… – Старуха показала на открытую дверь. – Камапуа или Пана-эва съедят ее, и ты никогда больше не увидишь своего кахуна живым. Моя лава прямо в эту минуту заполняет Царство мертвых. Очень скоро мои враги уйдут, но с ними уйдут и духи.

– Принудить, – повторила я и взяла в руки кокосовый орех. – А куда впускать душу?

Старуха дотронулась до уголка глаза преподобного Хаймарка:

– Вот здесь – луа-ухане, врата восприятия. Отсюда Пана-эва высосал душу, совсем как молоко из кокосового ореха. Но не впускай ее сюда же! Дух может захотеть вернуться тем же путем, но он должен влиться в ноги и растечься по всему телу. Сними одежду с кахуна.

Я наклонилась к сапогам пастора Хаймарка, но в замешательстве остановилась. Я никогда не раздевала мужчину; даже не снимала сапоги с отца, когда он приходил домой, слишком много выпив, – и в данный момент мне казалось неправильным совершать такое действие. К счастью, мистер Клеменс заметил мое замешательство и подошел к пастору, чтобы снять с него обувь и носки. Вскоре после этого десять пальцев на ногах нашего друга обратились к потолку, словно бледные надгробия. Мысль о прикосновении к этим холодным мертвым ногам заставила меня содрогнуться.

Старуха положила руки мне на голову и одно плечо.

– С сего момента нарекаю тебя жрицей Пеле, – напевала она. – Теперь и ты, хоуле, принадлежишь к братству сестер Пеле. Ты будешь говорить за Пеле. Я вложу все слова в твой разум. Твой голос будет моим голосом. Твои руки – мои руки. Твое сердце – это мое сердце. Да будет так, как говорит Пеле.

Сразу же я ощутила сильный толчок, как будто меня ударила молния. Истощение исчезло. Я почувствовала, как новые силы текут из моих пальцев; посмотрела на мистера Клеменса и прочла в его широко распахнутых глазах, что мое лицо изменилось, возможно, отражая эту внутреннюю силу и понимание, которое я почувствовала в тот момент.

Я открыла кокос. Дух преподобного Хаймарка вышел наружу густой серой патокой; сначала он скользил по земле, а затем воспрял и принял человеческий облик. Бормотание старухи стало постоянным фоновым аккомпанементом – или, может быть, я просто его нафантазировала себе; не могу поручиться.

Когда дух принял человеческую форму, он завихрился, как дым, затронутый легким ветерком, и начал плыть к двери. Мне не нужна была подсказка, чтобы знать, что делать.

Встав между душой преподобного Хаймарка и открытой дверью, я ударила образ без плоти по лицу. Мои пальцы натолкнулись на что-то чуть более плотное, чем воздух, но тут же плавно скользнули сквозь дымную завесу.

Призрак отвернулся от двери, но его нижняя половина потеряла свои человеческие очертания и, завертевшись маленьким вихрем, стала извиваться у головы преподобного Хаймарка, явно выискивая вход через глаза покойника.

Я развеяла этот маленький вихрь сердечным шлепком. Когда я это сделала, то тут же поняла, что могу схватить привидение, – и, держа его за плечи, я потащила дух к босым ногам. На этот раз он полностью утратил знакомый антропоморфный облик – я держала в своих горячих руках осязаемый туман. Я прижала туман к ногам. Сначала чувствовалось сопротивление, но потом я заметила, как оно ослабевает. Странная сила вдавливалась в холодные мертвые пятки с некоторым приложением сил – я будто пропускала чересчур густые сливки через мелкое сито.

Дух какое-то время боролся, и вдруг ко мне непрошенно пришли следующие слова. Я начала петь:

В этот момент земля содрогнулась, и хижина закачалась, как травяная юбка местной девицы в одном из ее чувственных танцев. Я услышала громкий треск и стук, хотя не могу сказать, было ли это землетрясением, или ударом молнии, или и тем и другим. Мистер Клеменс был брошен на колени, но его глаза не отрывались от схватки между призраком преподобного Хаймарка и мной. Я не могла бы объяснить, откуда мне это известно, но в тот момент я знала, что Пана-эва, Камапуа и другие демоны-противники были отброшены далеко от этого места, а подземный мир был закрыт излившейся лавой. Я сосредоточилась на своей задаче. Пот стекал с моего носа и подбородка, когда я заставляла дух подниматься по ногам священника к его бедрам. Здесь борьба обострялась, так как дух отказывался наполнять тело и снова давать ему жизнь. Я потянулась назад, как будто зная, что старуха протягивает мне глиняный кувшин. Я набрала свежей воды из сосуда и вылила ее на тело преподобного Хаймарка, напевая:

– Я повелеваю тебе встать! Я, Лорен Стюарт, велю тебе встать! Пеле, богиня, велит тебе это. Вот вода жизни – испей, встань, пробудись! Сон о смерти закончился, жизнь вернулась к тебе – так вставай же, вставай!

Внезапно сопротивляющийся дух прекратил свою борьбу и, казалось, с легкостью скользнул вверх, пока я хлопала и растирала бока и живот мертвого пастора. Я втирала дух в его обмякшие руки и сдавливала его пальцы, покуда не почувствовала, как в них возвращается тепло. Наконец, я потерла толстую шею, помассировала челюсти и провела светящимися перстами по лицу и скальпу мертвеца.

Мгновение спустя я отстранилась, внезапно занемогшая, и божественная сила во мне вырвалась наружу – до того резко и внезапно, что я инстинктивно прижала пальцы к уголкам глаз, чтобы убедиться, что моя собственная душа не устремляется наружу.

Преподобный Хаймарк издал жалобный звук горлом, а затем его веки распахнулись. Его губы зашевелились. Он дышал!

А потом мистер Клеменс подхватил меня, когда я упала без чувств.

Корди, стоя в разгромленном офисе астронома, осветила фонариком разрушенную стену и темную пещеру за ней, увидела кровь на полу, стенах и потолке. Наконец она отступила назад и сказала:

– Хорошо, раздевайся.

– Даже думать об этом забудь. – Уж такого издевательства над собой Байрон Тромбо никак не мог допустить.

Корди, устало вздохнув, подняла пистолет:

– Куда хочешь пулю? В бедро, в плечо? Я все сделаю так, что идти ты сможешь.

Чертыхнувшись, Тромбо принялся расстегивать рубашку. Пока он раздевался, ему на память пришли все ругательства, какие он только разучил за свою насыщенную жизнь. Корди тоже разделась, держа фонарик в зубах. Когда Тромбо остался в одних носках, а при пухленькой женщине сохранились только револьвер, фонарик и соломенная сумка, Байрон желчно спросил:

– Ну, что теперь? Трахнешь меня против моей воли?

– Извини, голубчик, я недавно плотно поела. Ты же не хочешь, чтобы я заблевала тебе все достоинство? Снимай носки.

– Если мы пойдем по трубе, там я порежу ноги. – Байрону самому стало неприятно от того, насколько плаксиво прозвучал его голос.

Корди пожала плечами:

– Духи не носят носков, значит, и мы не должны. Снимай давай.

Тромбо, стиснув зубы, стянул с ног носки.

– А плетеные сумки они носят? – с издевкой уточнил он.

– Плевать. Не могу же я оставить тетин дневник.

– Чей дневник?

– Не твое дело. Начинай обмазываться. Думаю, лучше начать с чеснока.

Следующие несколько минут добавили кое-что новое к жизненному опыту Байрона Тромбо. Под дулом пистолета он намазался чесночным соусом, потом перешел к рыбному паштету. Воцарившаяся вонь заставила его поперхнуться.

– Теперь сыр, – приказала Корди, натирая себя чесноком, но не опуская револьвер.

– Дьявол, – прорычал Тромбо, кроша неподатливый круг, отрывая неровные ломти. – Он ведь даже к коже не пристает, дура!

– Пристанет, если я вот этим помогу. – Она опять погрозила ему пистолетом.

Тромбо морщась размазал лимбургер по волосатой груди. Крошки застряли у него в подмышках и в лобковых волосах. Он растер ноги рассыпчатыми горстями вонючей кашицы.

– Фантастика, – похвалила Корди Штумпф, беря остатки сыра и кроша себе на грудь.

Тромбо старался не смотреть на нее. С тех пор как он скопил первый миллион, все женщины, что раздевались на его глазах, были молоды и красивы – столь молоды и до того красивы, сколь только могли обеспечить деньги. Вид маленькой обвисшей груди женщины, целлюлита, толстых бедер, двойных шрамов на животе и коротких ног напомнил ему о матери, о смертности и обо всем, что, как он думал, осталось позади навсегда. Внезапно он понял, что едва ли не плачет.

Корди проигнорировала его взгляды.

– Теперь мармит. Натри им волосы и лицо.

Открыв банку и нечаянно глубоко вдохнув, Байрон Тромбо чуть не лишился всего, что съел на банкете. Отвратительный запах смешался с уже исходящими от него ароматами.

– Проблюйся, если тянет, – сочувственно посоветовала Корди. – Это добавит вони.

Тромбо отверг предложение.

– Зачем мы делаем это? – спросил он, втирая мармит в редеющие волосы и за уши, а затем протягивая Корди банку с мармитом. Проклятая корова всегда держала револьвер вне его досягаемости.

– Так написано в дневнике. Духи не любят плохих запахов, – пояснила Корди, пачкая мармитом волосы. – Если прочухают, что мы живые – высосут наши души, как Пана-эва сделал с бедняжкой Элли. Жаль, что у нас нет кошачьих консервов. Или сельди в молоке. По-моему, от их запаха вывернет любого мудака, даже потустороннего.

– Значит, хочешь, чтобы я полез к духам вместе с тобой? – прищурился Тромбо.

– Да, таков план, – сказала Корди, убирая с глаз слипшуюся прядь.

– Но почему именно я?

– Нужны один мужчина и одна женщина. Увы, таков риуал, и не то чтобы я с ним согласна. Другого мужика под рукой не нашлось, пришлось обходиться тем, что есть. Ты уж прости, голубчик. Такова жизнь.

Проглотив эту мудрость, Тромбо напрягся, готовясь вцепиться ей в глотку.

– Эй, эй! Даже не думай об этом, Байрон! – Она подняла пистолет.

Сжав кулаки и опустив плечи, Тромбо шагнул в пролом стены.

– Там темно, – пожаловался он, и его голос задрожал под сводами слабым эхом.

– Ничего, Байрон, – утешила его Корди. – Я с тобой.

Вверху, на небесах, и на земле, всюду по Мауна-Пеле шла жестокая битва.

Вулкан Мауна-Лоа возвышается на впечатляющие 4169 метров над уровнем моря, но под волнами скальный массив простирается еще на 5500 метров до морского дна. Если осушить Тихий океан, Мауна-Лоа раскроется во всю свою высоту 9670 метров – и сделается высочайшей горой планеты. Килауэа, ныне пребывающий в двойном извержении вместе со своим старшим братом Мауна-Лоа, более не покажет себя скромной высотой 1220 метров, но обернется пиком высотой 6706 метров, которым он действительно является.

Теперь, более чем в семи милях ниже вершины Мауна-Лоа, внутренние силы из этого постоянного резервуара бурлящей магмы извергают огромные объемы лавы через скалу, настолько изрешеченную трещинами и кавернами, что она напоминает гигантскую губку. Этот выброс расплавленного огня настолько силен, что вызывает землетрясения по всему Большому острову и в окрестной тридцатимильной зоне, вдающейся в море.

На курорте Мауна-Пеле дикой силы толчок заставил привыкших к землетрясениям, но все равно напуганных японцев броситься к дверям, пока Уилл Брайант пытался со всех телефонов, мобильных и стационарных, дозвониться либо до босса, либо доку Гастингсу в вулканическую обсерваторию. Никто ему не отвечал. Гастингс и его коллеги были слишком заняты, наблюдая за самым сильным извержением с 1935 года. Они знали также, что таких мощных одновременных извержений Мауна-Лоа и Килауэа не было аж с 1832 года, когда ученые-вулканологи только-только приступили к оценке их мощи.

Вдоль юго-западной рифтовой зоны, в настоящее время занимаемой отелем «Мауна-Пеле», регистрируется дюжина новых фланговых извержений менее чем за дюжину минут, поскольку невыразимое давление, поднимающееся к кратеру Мауна-Лоа, громит разломы, которые давно не проявляли никакой активности.

Несмотря на то что взрывная сила выброса – не в двадцать мегатонн, как извержение 1980 года на горе Святой Елены в штате Вашингтон, и несопоставима с выбросом 1985 года в Невада-дель-Руис в Колумбии, унесшим жизни более двадцати трех тысяч человек, это все еще изрядная встряска, и она выбивает из недр земли бесчисленные лавовые гейзеры высотой до ста восьмидесяти метров на юго-западном склоне Мауна-Лоа.

Газы с температурой выше 1150 °C вырываются из расщелины длиной тринадцать миль, а между пламенем и потоками лавы вздымаются огромные облака серных паров. Десятки тысяч прядей волокнистых «волос Пеле» парят в горячих восходящих потоках и приземляются на тропические леса и папоротниковые поля. Камни летят в воздух на многие мили; самые тяжелые падают обратно на землю возле трещин, но более легкие камешки и частицы уносятся на сотни миль в море вместе с образовавшимися облаками пепла.

Древние лавовые трубки заполняются свежайшей магмой вдоль всей юго-западной рифтовой зоны и до самого моря. С высоты 4000 метров порода, сделавшаяся пористой в результате тысячелетнего охлаждения и смещения, влекомая лавой, падает в Тихий океан, попутно крошась от подземных толчков. В милях над лавовым резервуаром заболоченная скала взрывается в момент притока неописуемого жара. Облака пара теперь конкурируют с клубами серы, поскольку взрывы продолжаются вдоль тринадцатимильной рифтовой зоны – кавалькада из гигантских петард. Более 700000 кубометров лавы пришли в движение, установив новый рекорд по отметкам вулканической обсерватории.

На пути потоков горят леса. Автомагистрали исчезают под тридцатифутовым слоем лавы – та бежит быстрее, чем чемпион-марафонец. Огненная река захлестывает брошенные автомобили, как детские игрушки, и дым сгорающей краски вливается в ядовитый шлейф, тянущийся над землей. Рвутся бензобаки, превращая машины в шары огня; рвутся газовые баллоны в покинутых хижинах, бунгало и домах, разбрасывая подхватываемые огненной рекой обломки.

В то же время тропический шторм Камапуа обрушивается на горящее побережье, как струя из гидранта. Пар поднимается ввысь в десяти тысячах мест, где муссонный ливень встречается с переполненными лавовыми трубами, но простому дождику потребуется не одно тысячелетие, чтобы спорить с жаром расплавленной скалы. Цунами может потушить часть пламени, но Пеле спланировала сегодняшние извержения таким образом, что, пока продолжаются землетрясения, не будет никаких приливных волн. Шестидесятиметровой высоты буруны разбиваются о горящие скалы, но гигантская сейсмоактивная волна так и не зарождается.

В рамках многовековой стратегии Камапуа тысячи диких кабанчиков мечутся по острову, поедая кусты и растительность, лишая Пеле топлива для своего огня. Большинство этих безымянных солдат погибает в первые полчаса после очередного выброса, бесславно утонув в лаве. Поверх запаха серы и рева пара в ночь утекают ароматы жареной свинины.

Стоя на террасе банкетного зала у президентских люксов Мауна-Пеле, Хироши Сато наблюдал, как лавовые струи вливаются в море менее чем в пятистах футах от курорта.

– Бряха-муха, – только и может вымолвить он.

– Я думаю, мы уже близко, – сообщила Корди.

Казалось, туннели тянутся на мили – одна лавовая трубка перетекает в другую, и ни Корди, ни Тромбо не знали, в каком направлении вообще идут. В любой момент они могли окунуться в море или свалиться в кальдеру вулкана.

Вместо этого они достигли места, где стены начали светиться.

– Добрый знак, – сказала Корди, похлопав по соломенной сумке у себя под боком. – В дневнике тетушки Киндер говорится, что в Царстве мертвых все светится.

– Прекрасно, – отозвался Тромбо. Его донимала боль в исцарапанных и ушибленных ногах, кожа зудела от вонючей смеси, которой женщина приказала ему натереться. Четыре или пять раз они с ней опрокидывались на землю из-за толчков, когда с потолка лавовой трубы сыпались камни и пыль. Тромбо боялся, что в любой момент к ним устремится стена лавы. – Царство мертвых, – пробормотал он. – Просто замечательно.

Духи, когда они наконец их нашли, стали для миллиардера скорее разочарованием: светящиеся фигуры – полупрозрачные, однозначно человеческие – передвигались парами и небольшими группами. Когда пещера открылась во всю ширь, он увидел сотни призраков, которые играли, обнимались, ели и играли в покер. Мало кто здесь был одинок.

– Совсем как в дневнике описано, – заметила Корди.

Призраки подплыли к ним, затем – снова резко отвернули в сторону, оказавшись в пределах досягаемости. Байрон Тромбо не мог их винить. Корди шла рядом с ним, опустив револьвер, и шептала ему на ухо.

– С этого момента мы должны вести себя очень тихо. Они не разговаривают. А если и болтают, то, по крайней мере, нашим ушам это недоступно.

Тромбо кивнул, и ему пришло в голову, что сейчас самое время схватить женщину за руку и вырвать у нее револьвер. «Но зачем? – подумал он. – Мы должны забрать то, за чем пришли, и убраться отсюда подобру-поздорову». Почти против собственной воли Тромбо начал восхищаться смелой маленькой женщиной, к обнаженному телу которой он постепенно привыкал. Он увидел, что она скорее коренастая и мускулистая, чем маленькая и толстая, и в ее крошечных глазах горела решимость, куда более горячая, чем всякая лава, которая, вероятно, вскорости поглотит их обоих. «К черту все, – рассудил богач, – все мы когда-нибудь помрем. Я прошел удивительный путь». Сейчас он сожалел только о том, что так и не уладил дела с продажей «Мауна-Пеле». Если уж умирать, то без незакрытых дел за душой – так ведь недолго и маетным призраком стать.

Призраки продолжали играть, работать и разговаривать в тишине. Все они были обнажены – мужчины, женщины, виднелось и несколько детей. «Если это загробная жизнь, я пас, – подумал Тромбо. – Похоже на нудистский пляж в Филадельфии».

– Нашли! – прошептала Корди.

Тут же Тромбо увидел, что она имела в виду, – небольшую пещеру, в которой стояли несколько духов, отличавшихся от остальных. Потом он разглядел их получше. Диллон, Фредериксон и его охранник Бриггс играли в карты с тремя толстыми мужчинами, которые явно были торговцами автомобилями из Нью-Джерси. У одного из них явно были какие-то проблемы с рукой. Дух Санни Такахаши, казалось, делал ставки невидимыми деньгами. Другие – похоже, туристы – играли в гольф и ели невидимую пищу за невидимым столом. Бывший астроном Мауна-Пеле сидел и читал невидимый порножурнал, в то время как двое других мужчин средних лет смотрели невидимый телевизор, листая каналы с помощью невидимых пультов.

Дух Элеоноры Перри был одинок и метался взад-вперед, словно ища дверь, через которую можно было бы сбежать.

– Элли, – прошептала Корди и шагнула вперед. Ей потребовалось меньше минуты, чтобы откупорить винную бутылку и поймать подругу в нее. Бутылка стала выглядеть так, словно в нее кто-то выдул сигаретный дым.

– Прикоснись к остальным, – прошептала Корди, – и они последуют за тобой. Но я думаю, тебе следует сначала поймать тех, кого хочешь поместить обратно в их тела. – Она протянула Тромбо вторую бутылку.

Богач колебался. Бриггс и Фредериксон верой и правдой служили ему. Диллон не был уничтожен телесно – у него отняли душу. Астроном и другие люди, которых он здесь узнал, не заслужили своей участи. Но возвращение Санни Такахаши сулило ему деньги.

Тромбо взял бутылку из-под «шабли» и поймал в нее Санни. Это оказалось не так сложно, как он себе представлял. Однако все это время бородатый призрак Диллона как бы невзначай крутился вокруг него, будто надоедливый колибри.

Наконец Тромбо сдался и откупорил сосуд:

– Слушай, – прошептал он, – не уверен, что там еще осталось место, но…

Дух так резво втянулся в горлышко, будто его засосало пылесосом.

Тромбо положил наполненную дымом бутылку в соломенную сумку Корди.

– А теперь давай убираться отсюда, – прошептал он, прекрасно зная, что они никогда не найдут дорогу назад тем же путем, которым пришли.

Корди кивнула и обернулась. Они с Байроном застыли как вкопанные.

Камапуа преградил им путь. Гигантский кабан ухмыльнулся.

Из дневника тетушки Киндер

23 июня 1866 года, на борту «Бумеранга»

Я читаю свои взволнованные записи, сделанные меньше чем неделю назад, и не могу поверить, что я их написала. Эти слова и переживания принадлежат другому человеку, совершенно другой жизни.

Пароход только что отплыл от пирса Кона-Каваихаэ и начал свое неторопливое путешествие в Лахайну, где я намереваюсь встретиться с друзьями, отдохнуть неделю на их плантации, а потом отправиться в Гонолулу, а оттуда уже – на почтовом пароходе – в Коста-Рику и далее на восток. Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк вчера отбыли в Гонолулу на почтовом пароходе из Килауэа. Пастор Хаймарк вернулся в свою миссию на Оаху, а господин Клеменс – в Калифорнию через Гонолулу. Он забронировал себе место на паруснике «Смирниот» и заверил меня, что обязательно доберется до Сан-Франциско, ибо ни одно судно с таким странным названием не станет хорошим дополнением к коллекции потопленных кораблей Дейви Джонса.

Мои воспоминания о часах и днях, последовавших за спасением пастора Хаймарка, в лучшем случае туманны. Я даже не могу вспомнить нелепые строчки, предшествующие этой записи в моем дневнике. Переживания, связанные с воскресением нашего товарища, подобны сну… нет, даже сверх того… они как будто не имеют со мной ничего общего, как если бы они произошли с вымышленным персонажем романа.

Я помню наш приезд в Кону. Помню, как мистер Клеменс сделал предложение в тот вечер два дня назад, когда мы стояли на пирсе и смотрели на закат. Я помню свой отказ.

Мой друг был глубоко опечален им. Мне было так жаль его. Помню, как сняла с руки перчатку и нежно коснулась его щеки.

– Могу ли я спросить, почему вы не можете принять предложение, мисс Стюарт? – спросил он холодно, с явной болью в голосе.

– О, Сэм, – тихо сказал я. Это был единственный раз, когда я обратилась к нему по имени. – Дело не в том, что я не хочу на тебе жениться… или не люблю тебя… просто я не могу на тебе жениться.

Я увидела замешательство на его лице.

– Когда старуха прикоснулась ко мне, – начала я, зная, что не смогу объяснить, – я почувствовала… что-то. Свое предназначение. Я должна путешествовать, писать об этом, делать себе имя в мире, каким бы незначительным оно ни было… а это было бы невозможно, если бы я стала миссис Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс. – Я улыбнулась. – Ну или даже миссис Томас Джефферсон Снодграсс… или миссис Марк Твен.

Мой друг-корреспондент и верный спутник не ответил на улыбку.

– Я не понимаю, – сказал он. – Я тоже хочу писать. Я хочу путешествовать. Я уже подготовил предложение для своей газеты о том, что буду путешествовать по всему миру и слать им заметки в духе тех, что создавал здесь, на Сандвичевых островах, – так почему же нам не наслаждаться этим вместе, занимаясь нашими разными карьерами, мисс Стюарт?

Я смогла только вздохнуть. Как объяснить этому прекрасному, мужественному мужчине, что он был мужчиной – и для него все было возможно, – в то время как я была женщиной и должна была сделать возможным то, что мне хотелось иметь?

Но признаю – в ту секунду я безумно захотела заполучить его.

Сэмюэл. Мой храбрый спутник. Моя любовь…

– Я буду любить тебя вечно, – сказал он затем, когда солнце опустилось за горизонт где-то на Востоке. – Я никогда не изберу себе другую.

Я опять погладила его по щеке. Я знала, что судьба, предсказанная им для себя, будет моей, в то время как он очень скоро изменит свое решение и встретит какую-нибудь достойную даму. Его потребность в общении с людьми была такой же осязаемой, как и мягкое прикосновение его щеки к моей ладони.

Понимаю, что зацикливаюсь на этих сугубо личных переживаниях в ущерб описанию непрестанного изумления преподобного Хаймарка тем, что он остался жив, или нашего фантастического похода вверх по побережью Коны посреди огня и сотрясений земли, или такого же изумления христианских жителей Коны и Каваихаэ тем, что мы возвратились живыми.

По молчаливому соглашению ни один из нас не поведал о нашем истинном опыте. Никто не упоминал Пеле, говорящих кабанов или царство духов Милу. На Сандвичевых островах еще нет своего сумасшедшего дома – о да, здесь нет сумасшедшего дома! – но есть много других уединенных мест, куда нас могли бы сослать, говори мы о таких вещах вслух.

Мне не хочется писать о тех часах и днях после воскресения и нашего возвращения. Я лишь кратко упомяну о печали, которую испытала, когда обернулась в этой соломенной хижине и обнаружила, что старуха исчезла. Я знала, что буду связана с ней до конца своей жизни, – более того, я подозреваю, что мои потомки, по крайней мере женского пола, продолжат разделять эту связь в грядущих поколениях. Я оплакивала ее уход.

После расставания с моей покровительницей пришлось расстаться с любовью всей жизни буквально вчера. Мы с мистером Клеменсом обменялись сухим рукопожатием на пирсе, на глазах у преподобного Хаймарка и десятков других зрителей. Но я видела эмоции в его глазах. Верю, что и он различил мои слезы.

Сейчас я тоже плачу и не могу этому помешать. Прекращаю писать, покуда не восстановлю контроль над собой.

Только что таракан размером со столовую ложку перебрался с моей подушки на тот кусок грубой шерсти, что называют здесь одеялом. Он наблюдает за мной глазами-бусинками, чувствуя, что я боюсь тараканов и не могу заставить себя прикоснуться к нему.

Это так неправильно! Я сталкивалась с более безжалостными глазами, усмиряла более суровых противников – так что дни и мгновения этого паразита сочтены.

Свобода от страха – пьянящая штука, крепче виски, и она не сулит ничего хорошего тараканам как здесь, так и повсюду на моем пути, на всей этой огромной прекрасной планете.

– Байрон, – прогудел вепрь, – наконец-то ты до меня добрался. – Он указал мордой на Корди. – Это что, подношение для меня?

Тромбо посмотрел на Корди и снова на свинью.

– Конечно, – ответил он.

Хряк издал горловой звук.

– Я приму его, но прежде нам нужно поговорить.

Тромбо ждал.

– Я вижу, ты забрал душу Санни, – сказал Камапуа.

– Ну да, показалось, что тут самообслуживание, – ответил Тромбо, пожав плечами.

Возможно, урчание, донесшееся из утробы монстра, было смехом. Возможно.

– Очень хорошо, очень хорошо, – сказал Камапуа. – Но у всего есть цена.

– Моя душа? – уточнил миллионер.

– Насрать тебе на душу, – ответил Камапуа. – Я за честный обмен.

Веки Тромбо задрожали, но он ничего не сказал.

– Как только я одолею эту суку Пеле и восстановлю контроль над этим островом, – продолжил Камапуа, – я намерен стать человеком на десяток-другой лет. Чтобы ходить по миру, как бывало прежде. Я наблюдал из своей подземной гробницы изменения, которые происходили на поверхности. Если я приму форму смертного, я снова смогу стать вождем одного из этих племен, но у меня, если честно, другие планы.

– Торговля, – сказал Тромбо.

Хряк улыбнулся еще больше.

– Точно. – Он сделал два шага ближе, его копыта цокали по твердому базальту. Корди увидела влажные фистулы на его морде и ощутила жар его дыхания. – Я предлагаю тебе сделку, Байрон, – сказал монстр заговорщическим шепотом. – Будет у нас с тобой уговор…

– Почему я должен согласиться? – спросил Тромбо.

Гигантский хряк подступил еще на шаг. Его дыхание было невероятно смрадным.

– Потому что, если ты этого не сделаешь, я съем твои внутренности и кости и оставлю твою душу в самом отвратительном отстойнике этой пещеры на всю оставшуюся вечность, – сказал Камапуа, повысив голос.

– О’кей, – откликнулся Тромбо. – Я тебя услышал.

Хряк отдалился на шаг.

– Ты возвращаешь японцам Санни, подписываешь контракт и получаешь свои триста миллионов долларов, – сказал он. – Потом ты возвращаешься сюда, и мы заключаем пакт.

– Какого рода? Ты что, хочешь деньжат?

Боров-демон хмыкнул.

– Слюнтяи-кахуна умоляли уничтожить тебя, – ответил он. – Но я даже не собираюсь. На то они и слюнтяи, верно? Кого я хочу изжить – так это Пеле. Мы с тобой очень похожи, Байрон. Мы родились, чтобы править. Подчинять женщин, подчинять земли. Я, как никто другой, понимаю твою потребность запугивать и насиловать. Я ее прекрасно понимаю. И я не хочу от тебя денег.

Тромбо кивнул, раздумывая.

– Я до сих пор не понимаю, в чем твое предложение мне, – наконец сказал он.

Камапуа улыбнулся. Грозди его глаз сияли.

– Я хочу, чтобы мы обменялись телами, мой дорогой друг Байрон. Я становлюсь тобой, а ты становишься мной.

Тромбо даже не переменился в лице.

– Посмотрим, правильно ли я понял… Сделка, которую ты предлагаешь, заключается в том, чтобы мы обменялись позициями? Что ты остаешься с моим телом, а я – с твоим?

Кабан горячо закивал.

– Ты, значит, станешь успешным дельцом с домами и женщинами на трех гребаных континентах, – продолжил Байрон Тромбо, – а мне придется провести пару десятков лет, превратившись в огромную вонючую животину, которая живет в пещере на Гавайях. В этом твое предложение?

Камапуа продолжал скалиться с озорным видом.

– Верно ты все ухватил, Байрон.

– И с чего вдруг я должен быть заинтересован в такой сделке?

– Во-первых, – прорычал хряк голосом, который, казалось, исходил напрямую из его желудка, – ты хоть как-то да будешь жить. Я не сожру твои кишки и не обглодаю косточки. Во-вторых, я гарантирую, что за пятнадцать или двадцать лет, которые я буду занимать твое тело, я расширю твою финансовую империю так, как эта планета еще не видывала. Ты ко мне явился потрепанным, согласись. Не в лучшей форме. Так суетишься, чтобы продать этот жалкий курорт, выиграть пару сотен миллионов долларов, в отчаянной попытке спасти рушащуюся империю… жалкое зрелище. Так вот, когда ты вернешься в свое тело, Байрон, – глаза кабана зловеще разъехались в стороны, будто распустились два отвратительных тысячелистника, – ты будешь властелином мира. И это не фигура речи.

– Я стану властелином мира, если останусь в своем теле, – сказал Тромбо.

Хряк хмыкнул.

– В-третьих, – продолжал он, как будто Байрон ничего не сказал, – будучи царем этого места, ты получишь неограниченную власть над призраками и демонами этого мира. У тебя будет контроль над стихиями – молниями, приливами и сокрушительными цунами. Ты почувствуешь силу, о которой даже такие люди, как ты, не смеют мечтать.

Тромбо потер щеку.

– Буду ли я обладать всеми теми способностями, которые есть у тебя сейчас?

Камапуа покачал своей огромной, заросшей щетиной головой.

– Я не дурак, Байрон. Если бы ты принял на себя все мои полномочия, ты мог бы расторгнуть нашу сделку в любое время, когда пожелаешь, и провозгласить себя королем надземного мира. Ну нет, мне понадобится большая часть моих способностей, пока я буду находиться в твоем теле, – чтобы использовать их, делая тебя богатым и знаменитым сверх твоих самых смелых мечтаний. Уверяю, что быть Камапуа, повелителем Подземного мира и всего, что с ним сопряжено, станет вершиной твоей карьеры. И – как я уже сказал – когда ты вернешься в свою смертную форму, ты унаследуешь богатства и силы, которые я собрал для тебя.

– А что, если ты решишь навсегда остаться человеком? – спросил Тромбо.

– Нет-нет-нет, – пророкотал хряк. – Твоя смертная форма неприемлема… потому что смертна. А у меня нет желания умирать. Я выше этого. Я – бог.

– Еще один момент, – невозмутимо продолжил Тромбо. – Мое тело состарится, пока ты будешь его арендовать. На два десятилетия, если тебе нужен именно такой срок… мне, получается, будет шестьдесят.

Зубы хряка блестели в тусклом свете.

– И в эти шестьдесят ты будешь на пике своих сил, Байрон. Я буду относиться к твоей смертной форме с большей заботой, чем ты сам сейчас. Она будет подтянута, настроена на боевой лад… будет, в конце концов, обидно, если ты расточишь заработанный мною для тебя дар впустую. И твое краткое пребывание на посту настоящего бога подготовит тебя к более великим свершениям, чем когда-либо достигал любой смертный на земле.

– И это все? – спросил Тромбо. – Это и есть предложение?

– Да, это все условия сделки, – прорычал Камапуа. – Отвергнешь их – и твоя душа будет гнить здесь вечно, а тело умрет. Соглашайся – и обрети безграничную власть и богатство, вкуси великолепие бытия богом. Как тебе такое, Байрон Тромбо?

Богач, казалось, надолго погрузился в раздумья. Когда он поднял глаза, на его лице была написана решимость.

– Что ж, – сказал он, – раз ты так ставишь вопрос, я говорю: иди в жопу.

Корди и представить себе не могла, что на морде кабана может отразиться сущее изумление. Но именно это она и увидела.

– Да, в жопу тебя и кабанчика, на котором ты сюда метнулся, тоже, – добавил Тромбо для пущей убедительности.

Боров издал угрожающий рык, эхом затрепетавший под сводами лавовой трубы.

– Зачем же ты все бросил и поносил меня, смертный? – прогремел он.

Байрон пожал плечами:

– Да вот просто наглых кабанов не люблю, вот и весь секрет.

Камапуа обнажил все свои крупные зубы.

– Я получу огромное удовольствие, топча и насилуя вас обоих, – сообщил он. – И как только с телами будет кончено, я проверну то же самое с душами.

– Смотри! – воскликнула Корди, указывая за свинью.

Чудовище глянуло поверх собственной ощетинившейся спины. Молодая гавайка, стоявшая в двадцати шагах от него, не была призраком; она едва ли была женщиной, скорее красивой девушкой – но ее темные глаза горели ярко и жестко.

Камапуа фыркнул.

– Убирайся, вошь, – бросил он. – У тебя здесь нет никакой власти. Это мой дом. Эти смертные – моя добыча.

Молодая гавайка не пошевелилась, не моргнула.

– Итак, – сказал Камапуа, возвращая свое внимание к Тромбо и Корди, – умрите же, друзья. – Чудовищная махина потрусила вперед на своих маленьких поросячьих ножках.

Корди встала между Тромбо и стеной из кабаньего мяса, порылась в своей сумке и достала револьвер. Щелчок взводимого курка потонул в приступе хрюкающего смеха.

– Ты, верно, шутишь, – проклокотал Камапуа. Он взмахнул мощным рылом и выбил оружие из руки Корди. Револьвер брякнулся о пещерную стенку. Подступив вплотную к женщине, хряк заполнил собой все поле ее зрения – огромный пятачок, клыки, смрадный пар из пасти, безумно вращающиеся в орбитах восемь глаз.

Землетрясение швырнуло Корди и Тромбо на каменный пол. Даже гигантский боров широко расставил крошечные копытца, упираясь в пол. Чудовище зарычало через плечо на молчаливую гавайку:

– Проклятье, говорю же тебе – это мой дом, и ты здесь не властна! Не мешайся!

Байрон Тромбо и Корди услышали грохот еще до того, как почувствовали жар. Что-то неслось на них по лавовой трубе со скоростью и шумом товарного поезда. Внезапно стены озарились оранжевым сиянием.

– Лава! – закричал Тромбо и повернулся, чтобы бежать. Времени не было.

Камапуа рассмеялся и показал свой зад Пеле.

– Валяй, твори что хочешь. Они умрут от моих зубов прежде, чем твой жалкий огонь доберется до нас. – Боров зарычал и прыгнул на Корди.

Корди достала бутылку вина, где была заточена душа Элеоноры, и откупорила ее.

Освобожденный образ Элеоноры растекся кругом, как дым в водовороте.

Кабан заскользил и остановился на неровном полу. Теперь кружились и трепетали другие призраки, взволнованные приближающейся лавой. Оранжевое свечение усилилось, и жара стояла ужасная.

– С дороги! – взревел хряк, когда призрак Элеоноры заклубился между ним и Корди. Меньше фута отделяло скрежещущие коренные зубы борова от лица женщины, но призрачная фигура проворно меняла форму и блокировала каждый его выпад.

– Тебе запрещено трогать ее, – сказала Корди тихим голосом. – Такова воля Пеле.

Камапуа взревел в полную мощь своих кабаньих легких. Куски потолка пещеры посыпались вниз. Хряк развернулся и бросился на ошеломленного Байрона Тромбо. Сияние надвигающейся лавы озаряло пещеру подобно оранжевому прожектору.

Призрак Элеоноры переместился, как ртуть, встав между чудовищем и человеком. И снова Камапуа пришлось остановиться, чтобы не нарушить железное табу Пеле. Чудовище снова повернулось к Корди, оставшейся без защиты.

Свет приближающейся лавы за ее спиной становился все ярче.

– Быстрее ко мне! – крикнула женщина Корди.

Кабан еще раз попытался схватить ее, но опять натолкнулся на призрак Элеоноры. Смертные были проворнее, и не успел он повернуть всю тушу на своих странных тонких ногах, как они уже преодолели расстояние – шагов двадцать от силы, – разделявшее их с гавайской девушкой.

– О нет! – взвыл Камапуа, и отзвук сотряс трубу сильнее любого землетрясения. Он опустил к земле свою массивную голову, забил копытом и бросился в атаку, как огромный бык на маленькой арене. Корди и Тромбо оба вздрогнули, но монстр врезался в невидимый барьер в трех футах от прекрасной юной гавайки.

Девушка воздела руки. Ее голос оказался таким же дивным, как и ее внешность.

Духи хоуле закружились вокруг Пеле, Корди и Тромбо, как туман. Душа Элеоноры юркнула в бутылку, которую Корди поспешила заткнуть пробкой. Кабан снова заревел, и из-за поворота пещеры показалась пышущая нестерпимым жаром стена лавы, одолевающая последний десяток метров. Со всех сторон сыпались камни, стенки трубы бороздили новые трещины – слишком быстро для человеческого глаза.

Корди увидела, как вспыхивает щетина на морде кабана, и тут же закрыла лицо руками. Последней ее связной мыслью было: «Черт возьми!»

…Вокруг нее текла лава; жара была ужасная, но не убийственная, как можно было ожидать. Корди услышала последний крик монстра, но не видела, как он испарился или унесся прочь с потоком лавы. Магма окружала невидимую оболочку-барьер и текла мимо нее. Мимо проносились в черно-оранжевом калейдоскопе разгоряченные обломки породы. Позади, когда лава достигла океана, раздался паровой взрыв.

Женщина опустила руки, и они втроем, будто на плавном лифте, вознеслись наверх – к трещине в потолке пещеры, а оттуда наружу.

Корди, хлопая слезящимися глазами, увидела, что все они стоят теперь на выступе над морем – судя по беглому взгляду на окрестности, всего в нескольких сотнях ярдов от Мауна-Пеле.

– Прошу, пойдем со мной, – сказала она девушке-богине, показывая ей бутылку с заключенным внутри духом. – Мне нужна твоя помощь.

Та покачала головой:

– Ты уже знаешь все сама. – Она легко дотронулась до головы Корди Штумпф. – Отныне и ты принадлежишь к служительницам Пеле. Ступай.

Байрон Тромбо попытался сделать шаг и тяжело сел на камень.

Корди повернулась к нему:

– Ты в порядке?

– Да, – еле выдавил миллиардер.

– Давай, ползи сюда. Положишь голову мне на колени. Это поможет.

Он послушался, улегся на мягкие коленки, и постепенно головокружение прошло.

– Куда она делась? – спросил он, рассеянно глядя в небо.

Корди оглянулась и увидела, что гавайская девушка исчезла.

– Она там, наверху, – сказала Корди, указывая на оранжевое свечение вулкана. – Ну все, належался. Моя благодать не вечная. Давай-ка руку. – Она помогла Тромбо подняться. – Мы вернем Элеонору к жизни, а потом я, так и быть, помогу тебе с твоим японцем.

Тромбо покачал головой.

– Это фантастический салонный трюк. Если бы мы могли его запатентовать, мы бы разбогатели.

– У тебя уже есть состояние, – напомнила ему Корди.

Взгляд Тромбо потух.

– Ага, было, – бросил он недовольно. – Наверняка все японцы уже убежали и сейчас где-то на подлете к Токио.

Корди сжала кулак и похлопала им Байрона по плечу.

– Хочешь сказать, что не заработаешь миллион, даже если завтра у тебя не будет ни гроша в кармане?

Тромбо какое-то время колебался.

– Ну… – протянул он. – Вообще-то, я могу. Черт побери, конечно могу!

– Ну вот! Разве это не будет весело? – спросила невысокая женщина.

Тромбо ничего не ответил, но его понурившееся лицо вскоре озарила сперва легкая усмешка, а затем и полноценная искренняя улыбка. Вместе с Корди они пошли в сторону Гранд-Хале.

– Как же от нас воняет, – сокрушенно протянул Байрон.

Корди кивнула.

– Остается просто идти, – заметила она. – Дождь смоет большую часть запаха, и мы примем душ, как только доберемся до отеля.

– Хотел бы я, чтобы у нас была какая-нибудь одежда, – завопил Тромбо, топая по острым камням босыми ногами.

Корди улыбнулась ему.

– Ты не так плох в голом виде, – сказала она и добавила: – По мужланским меркам.