Горели высокие звезды, пылал раскаленный воздух.

Земля островная вздымалась, Пеле на свет выбиралась.

И волны были как горы, и месяцы шли как годы,

И ливень с небес низвергался, и камень по камню катался.

И ветры на волю рвались, и в скалах зловеще выли…

Гремят барабаны Икува в сезон бесконечных ливней.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

В тот момент, когда я услышала тишину, сообщившую о пробуждении гигантской свиньи, земля содрогнулась, и меня бросило на дно лавовой трубы. Посыпались валуны, сталактиты низверглись с потолка каменным градом, и призраки закружились вокруг меня, словно фосфоресцирующие частицы планктона в воде, взбаламученной ногой пловца.

В тот момент я была уверена, что моя судьба решена и мне придется умереть голой и одинокой в царстве духов, но в следующий момент лиана зазмеилась сквозь трещину. Твердь еще раз тряхнуло, и снова меня опрокинуло наземь, но проем надо мной так и не закрылся, и я поспешно накинула одну петлю импровизированного аркана на пояс, другую – на запястье, как научил меня мистер Клеменс. Мгновение спустя я уже плыла наверх, к свету, обдирая пятки о грубую стену пещеры в попытках найти опору. Духи хоуле взмыли вслед за мной, кружась и извиваясь, как пылинки в солнечном луче. Что-то громко загрохотало в туннеле позади меня, и я не могла сказать, было ли это землетрясение или следствие пробуждения разгневанного свиного бога.

Я больше не думала о приличиях и этикете, в панике карабкаясь к краю расщелины и, ослепленная ярким светом, глубоко втягивала в легкие влажный воздух. Земля никак не унималась, продолжая ходить ходуном, в воздухе запахло серой, небо приобрело кроваво-оранжевый оттенок, духи погибших миссионеров вились вокруг меня и рассеивались, как туман, разгоняемый сильным ветром… но все мое внимание было приковано к явившемуся передо мной.

Признаюсь, я начала смеяться и не смогла остановиться. Обнаженная, как Ева, стоя на коленях в позе, в каковой ни одна христианка не провела бы и минуты, даже будучи в одиночестве, я содрогалась от спазмов смеха.

– В чем дело? – Мистер Клеменс отпустил веревку, но продолжал сжимать в руке кокос с остатками нашего преподобного друга. – Они были нужны мне для упора.

Но я продолжала смеяться – настолько уморительным был вид мистера Клеменса, голого, с кокосом под мышкой и в высоких сапогах, которые он в какой-то момент успел напялить. Бросив веревку, он выставил орех перед собой на манер фигового листа.

– Если вы закончили, – произнес он с некоторой иронией, – я предлагаю одеться и покинуть это место. Кажется, у мадам Пеле начался рабочий день.

Услышав это, я повернулась и посмотрела на огромный амфитеатр засохшей лавы. Пламя поднялось из трещин в склоне горы, до которого было меньше мили. Лава била по воздуху струей на несколько сотен метров, огромные облака сернистых газов проносились сквозь скалистую местность. Каменные террасы, еще час тому назад хранившие вековой покой, заалели от расплавленных рек, множившихся прямо у меня на глазах. Это было, что греха таить, ужасающее зрелище.

Я наскоро оделась, опустив, впрочем, некоторые маловажные предметы своего обычного туалета. Признаюсь, было так странно снова чувствовать кожей ткань, словно краткое пребывание в первобытном виде воскресило во мне воспоминания о блаженном состоянии наших прародителей в Раю. Но я мигом обрадовалась юбке, когда вспомнила о предстоящей нам конной прогулке. Кони были на месте, хотя мистеру Клеменсу пришлось приложить немало сил, чтобы их успокоить. Усевшись в седла, мы направились на северо-восток мимо уже объятых пламенем деревьев и кустов. На этот раз нас не сопровождал блуждающий огонек, но мистер Клеменс запомнил дорогу, и мы неслись прочь от вулкана со всей возможной скоростью, несмотря на усталость. Орех мистер Клеменс держал перед собой, прижав к луке седла.

– После стольких треволнений будет неправильно потерять господина Хаймарка, так что за кокосом нужен глаз да глаз, – сказал он. – Представляете, как будет обидно, если мы его уроним, перепутаем и вернемся с душой какого-нибудь местечкового знахаря.

– Побойтесь вы, наконец, Бога, мистер Клеменс, – сказала я, хотя такая перспектива помнилась мне – верно, из-за переутомления – довольно забавной.

Путь затянулся до рассвета. Несколько раз казалось, что весь остров содрогается так сильно, что нам приходилось спешиваться и сдерживать напуганных лошадей. Камни скатывались по склону, подминая кусты и тонкие деревца, облака пепла и дыма заслонили солнце. Во время одной из вынужденных – по причине крайнего беспокойства скакунов – остановок мистер Клеменс указал мне на длинный склон, спускающийся к морю. Сначала я ничего не видела из-за дыма, но потом разглядела стремительно идущую к берегу огромную приливную волну. Мы находились в нескольких милях над уровнем моря и бояться нам было нечего, но все же вид этой громады – кажется, японцы называют такие волны цунами – наполнил меня благоговейным ужасом перед мощью Природы.

Сверху мы видели, как титанический водяной вал накатил на берег, затопил одну за другой прибрежные рощи, ломая пальмы, как спички, и грозно понесся дальше. С такого расстояния не было видно причиненных волной разрушений, но я могла представить, какая участь постигла все, что попалось ей на пути. Вал достиг ближайшего лавового потока, и небо заволокло таким количеством горячего пара, что я невольно зажмурилась, опасаясь быть сваренной, как креветка в кастрюле.

Пар не дошел до нас, но затмил наиболее ужасающую часть сцены – возвращение волны назад к океану вместе со своей добычей: деревьями, домами туземцев и живыми существами, имевшими несчастье очутиться на берегу.

Мы поехали дальше. Несколько раз я обнаруживала, что заснула в седле, – настолько велика была усталость. Мои руки, ноги и бока были исцарапаны о камень во время подъема и спуска, и от меня все еще исходило зловоние масла кукуи, но даже это не могло удержать перенапряженный разум от коварной дремоты.

Примерно за час до деревни, в которую мы ехали, мистер Клеменс остановил коней. Сначала я даже не поняла причины, но, поглядев на своего Лео, увидела – тот нагнул голову и жадно пьет. Мы встретили большую редкость в этом суровом вулканическом краю – горную реку с прозрачной прохладной водой.

Спешившись, я зачерпнула восхитительную влагу в ладони, но потом, недолго думая, прибегла к более простой методе мистера Клеменса, который лег на живот и лакал воду по-собачьи. Стоит признать, этот способ оказался гораздо более эффективным.

Когда мы всласть утолили жажду, настало время смыть с наших тел зловонное масло. По обоюдному согласию мы отгородились друг от друга большим валуном, сбросили одежды вновь и принялись избавлять наши бедные кожные покровы от мерзкого запаха. Конечно, масло успело пропитать одежду, и, хотя у меня в седельной сумке нашлись лишние нижняя юбка и панталоны, наши усилия не дали особых результатов.

Мистер Клеменс поднял орех.

– Знаете, мисс Стюарт, – признался он, – мне хочется налить сюда воды, чтобы преподобный Хаймарк разделил с нами радость омовения. – Помолчав, он добавил: – Что-то мне подсказывает, что этого делать не надо.

– А мне по-прежнему что-то подсказывает, что мы не в своем уме, – отозвалась я.

Мистер Клеменс кивнул, а потом предпринял в отношении меня весьма странный шаг. Он возложил руку мне на плечо, и я сперва решиа, что так он намеревается поправить мне воротник или пригладить волосы. Но он просто подержал руку на моем плече, а потом вдруг наклонился ко мне и поцеловал… прямо в губы!

Я была так удивлена, что даже не возмутилась, и только после второго поцелуя отстранила его из последних оставшихся у меня сил.

– Простите, мисс Стюарт, – сказал он смущенно, – но мне хотелось это сделать еще с того вечера на корабле, когда мы обсуждали вечные темы при свете звезд. Я прошу извинения за мою неуклюжесть, но, увы, не за сам поступок. Не следует подвергать свои чувства риску из-за минутного порыва… но мной, поверьте, двигало что угодно, только НЕ минутный порыв.

Я не могла вымолвить ни слова. Наконец я пролепетала:

– Но, мистер Клеменс… – чем заставила его покраснеть еще сильнее, совсем как тогда, когда смеялась безудержно у него на глазах. Пока я приводила себя в порядок, мои мысли с неизбежностью вращались вокруг чувств, которые я испытала, когда его губы прижались к моим, а сильные, но чувствительные пальцы коснулись моих плеч. И, стоит мне признаться, это не были плохие или холодные чувства…

– Мисс Стюарт, если желаете, я извинюсь еще раз… – начал он.

– Обсудим это попозже, – сказала я строго – возможно, чуть более строго, чем действительно хотела. – Необходимо спешить. Неизвестно, сколь еще долго дух пастора Хаймарка может пробыть в этом вместилище без ущерба для себя.

Издав звук, который мог означать согласие, мистер Клеменс сел на своего коня. Я тоже взобралась на Лео, и мы поскакали по склону Мауна-Лоа. Мысли мои были такими же рассыпчатыми и неустаканенными, как и ауа под копытами скакунов. Около полудня впереди показалась деревня; жители, верно, разбежались, что несколько уменьшило мою тревогу, хотя я не сомневалась, что мистер Клеменс в случае необходимости мог кого-нибудь из них и пристрелить в горячке боя. После нашего небольшого приключения у ручья мой рыжий компаньон находился в весьма приподнятом расположении духа и воинственно озирался, разыскивая возможных противников. Он помог мне слезть с Лео, который уже громко хрипел, как это делают лошади незадолго до того, как свалиться совсем без сил.

Старуха ждала нас в хижине, где лежало тело преподобного Хаймарка. Я украдкой всмотрелась в его лицо, пытаясь увидеть признаки разложения, которые убедили бы меня в том, что события предыдущих часов были горячечным бредом. Однако тело миссионера осталось точно в таком же положении, что и двенадцать часов назад – холодное, но не выказывающее тех симптомов, которые истинная смерть спровоцировала бы за такой промежуток времени.

– Вы принесли его. – Голос старой женщины скорее утверждал, чем спрашивал. Я с облегчением подметила, что она уже не парит в воздухе, а сидит на плетеной циновке.

Мистер Клеменс без слов показал ей орех.

– Хорошо, – бесстрастно сказала она. Я вгляделась в ее черты, но уже не была так уверена, что она и молодая женщина, встретившая нас у пещеры, – одно и то же лицо. Я вообще не была ни в чем уверена – настолько я устала.

Тут старуха ударила меня по щеке. В шоке я прижала ладонь к пылающему лицу.

– Ты не должна спать, – сказала она. – Ты должна видеть и разуметь каждый свой шаг, иначе душа твоего друга-кахуна будет потеряна навеки.

Я молча смотрела на нее.

– Давайте я это сделаю, – сказал мистер Клеменс, вставая между мной и старой женщиной, но та лишь покачала седой головой:

– Только женщина, служительница Пеле, может сделать это.

– Но я не служительница Пеле! – запротестовала я. – Я христианка из Америки.

Старуха лишь улыбнулась и подала мне бутыль из скорлупы с мутной жидкостью.

– Испей из нее, – повелела она.

Я с сомнением принюхалась к мутной жидкости, но выпила. Через несколько секунд меня захлестнула странная энергия.

– Теперь начнем, – сказала старуха.

И тут дверь хижины со скрипом распахнулась.

– Господь Всемогущий! – громко сказал мистер Клеменс.

В дверном проеме теснился гигантский кабан из царства Милу. Пасть его была приоткрыта, и из нее стекала слюна.

Старуха едва ли прервала свои приготовления.

– Он не может войти, – резко сказала она. Положив свою сморщенную руку мне на голову, глядя на борова, она произнесла: – Камапуа, знай, что эта хоуле и все ее потомки отмечены моим прикосновением. Они находятся под защитой Пеле. Ты не имеешь права причинять вред их телам.

Боров сердито фыркнул, а затем улыбнулся.

– Но я могу сожрать их души, – послышался с его стороны странный глухой голос.

– Ты не можешь войти, – повторила женщина. – Эта хижина отделена от твоих владений. Я призвала силу Килауэа. У тебя здесь нет никакой власти.

Боров скреб землю в своем нечеловеческом отчаянии.

– Делай все, что я скажу, – обратилась старуха ко мне. – Один неверный шаг – и душа твоего друга покинет тело навсегда.

Она затянула странную песнь. Ритуал начался.

Корди очнулась среди мятых пальмовых листьев. Она не лишилась чувств, а потому помнила, где находится и что произошло. Она знала, что их поймали в ловушку и помнила, как вывалилась из джипа, спасаясь от падающего дерева, настигшего их во время отчаянной попытки Пола сдать назад от рассевшихся на дороге монстров; не была уверена только, случилось это минуту или три часа назад. Дождь все еще шел, хотя и не такой сильный, но это ничего не значило – тропический ливень как начинается, так и утихает мгновенно; она уловила эту здешнюю особенность по событиям последних дней.

Борясь с тошнотой от удара по голове, Корди пробралась сквозь листву и схватилась за задний бампер джипа, чтобы подтянуться и встать. Что-то маленькое, мокрое и пушистое коснулось ее ноги; Корди инстинктивно сжала кулаки, прежде чем поняла, что это крыса. «Они живут во влажных пальмах. Бьюсь об заклад, пятьдесят разновидностей всяких мерзких жуков сновали по моему телу, пока я валялась оглушенной». Она вздрогнула, но быстро выбросила эту мысль из головы. Она выросла в бедности и в детстве жила рядом с мусорной свалкой, где играла каждый день. Большую часть взрослой жизни она провела имея дела с мусором. Она ненавидела крыс и жуков, но привыкла к ним.

Поднявшись, она поискала свою сумку. Длинный ремень был перекинут через плечо, когда джип врезался в дерево, но Корди вспомнила, как сумку подбросило в воздух, когда она начала свой собственный полет. Она нашла ее менее чем через полминуты, липучка все еще была застегнута. Корди открыла сумку и вытащила свой револьвер 38-го калибра и фонарик. Поставив большой палец на курок револьвера и не обращая внимания на пульсирующую боль под теменем, которая, должно быть, послужила следствием легкого сотрясения мозга, она выпрямилась позади джипа, подняв пистолет и фонарик.

Джип был пуст. Корди пробралась сквозь колючие пальмовые ветви и доковыляла до водительского места застрявшей машины. Фары освещали дождь, но монстров не было видно. Ничто не шевелилось в подлеске. Корди встала перед капотом джипа и взмахнула фонариком. Ничего. В темноте она слышала, как вода капает с острых листьев пальм.

Слабый звук слева от нее заставил Корди тут же припасть на одно колено и поднять револьвер так, чтобы ствол находился на одном уровне с лучом фонарика. Звук повторился – протяжный стон. Корди опустила фонарь и увидела босую ногу мужчины, торчащую из клумбы. Вокруг основания посадки в землю были воткнуты небольшие таблички, и Корди могла прочесть их даже с такого расстояния: «гибискус», «лантана» и «папоротник хапу’у». Мужчина снова застонал. Корди повела фонариком за спину, убедилась, что перед ней – единственный человек или нечеловек поблизости, и осторожно приблизилась к кому-то на земле.

Оказалось, перед ней – Пол Куали. Рубашка на ученом была разорвана, а его брюки выглядели так, будто их располосовали длинные когти. Левую сторону его лица покрывали синяки и царапины, один глаз заплыл до лилового оттенка. Левая рука была, по-видимому, сломана в двух местах, на правой руке отсутствовал палец. Его грудь и бедро были глубоко порезаны или поцарапаны, а правая лодыжка казалась серьезно вывихнутой.

– Бог ты мой, – пробормотала Корди, – они здорово над тобой поработали. – Хотя ей не очень-то нравился этот тип и почему-то она никогда ему не доверяла, ей было больно видеть Пола в таком состоянии.

Ученый снова застонал. Корди наклонилась к нему и положила руку на голую грудь. Несмотря на травмы, дыхание мужчины казалось сильным и устойчивым, а сердцебиение – довольно-таки ровным.

– Пол, – прошептала она, – где Элеонора?

Пол Куали снова застонал. Он не был в полном сознании. Корди похлопала его по плечу и встала. У нее было достаточно медицинских знаний, чтобы понять: лучше оставить его там и обратиться за профессиональной помощью. Возможно, у него была сломана спина – или имелись еще какие-либо серьезные внутренние повреждения, которые убили бы его, попытайся она сдвинуть его с места. Но Корди также знала, что в этом дурацком месте и в этот дурацкий час помощь может попросту не подоспеть. Ужасные твари, которые сделали все это с Полом, могут найти ее до того, как она достигнет Гранд-Хале, и в таком случае бедолага умрет один в темноте.

– Я скоро вернусь, – пообещала она и принялась водить фонариком вокруг.

Смятые цветы, множество следов – человеческих и не очень, – но никаких признаков Элли. Лишь потом, шагах в двадцати, возле упавшего дерева, луч фонарика нащупал что-то светлое. Корди пошла туда. Окаянный дождь опять набрал силу; капельки стучали по листьям со звуком, который в других обстоятельствах мог бы быть успокаивающим.

Да, это была Элеонора. Видимых следов повреждений на ней Корди не заметила и, сунув пистолет за пояс, попыталась нащупать пульс на шее и запястье. Пульс отсутствовал, как и дыхание. Кожа ее новой подруги была мертвенно-холодной на ощупь.

– Боже мой, – потрясенно протянула Корди.

Зажав фонарик в зубах, она вытащила мертвую Элеонору на дорогу. Ушибленная голова отчаянно болела, и ей пришлось присесть на камень, чтобы унять головокружение. После этого она осторожно, с нежностью подняла тело подруги на руки и понесла к джипу.

Пол Куали перестал стонать, но покамест еще дышал. Корди перевязала банданой его кровоточащую правую руку с оторванным пальцем и, стараясь не задевать эту рану, наполовину внесла, наполовину втащила ученого в джип. Пол опять громко застонал, когда его травмированная лодыжка зацепилась за планку под дверью машины, но в себя так и не пришел.

Пристегнув мужчину ремнем безопасности и усадив Элеонору на заднее сиденье, чтобы та не скатилась на пол автомобиля, Корди откинулась на сиденье джипа – и сидела так, покуда головокружение не прошло. Пихнув сумку в выемку между кресел, она вылезла из салона еще раз и полезла под приборную доску – соединить торчащие провода. Заведя не без труда двигатель, вернулась на водительское место и еще посидела.

Джип был зажат упавшим деревом спереди, а чем-то поменьше – сзади. Но дерево впереди было пальмой, а то, что сзади, – просто большим скоплением листьев на клумбе по правую руку от Корди.

Она включила полный привод на пониженной передаче, и джип закачался, катясь по трещащим и ломающимся пальмовым ветвям. Корди наполовину ожидала, что что-то внезапно прыгнет ей на спину сверху из зарослей, но она была слишком занята попытками удержать машину от опрокидывания, чтобы беспокоиться о возможных злоумышленниках. Вскоре она уже гнала на мощеной дороге к Гранд-Хале, ориентируясь на темные очертания бара «На мели» впереди.

Она переключилась на более высокую передачу и ускорилась.

* * *

Сначала гавайский национальный оркестр из пяти человек отказался ехать в Мауна-Пеле, но после того, как Тромбо предложил им доплату в тысячу долларов на каждого, – прибыл-таки, и теперь его участники играли на саксофоне, гитаре и укулеле в тусклом свете аварийных ламп, заливающем длинный банкетный зал. Сато и его люди опустошали запасы саке – с таким рвением, будто огненную водицу у них вот-вот отберут. Тромбо был музыке несказанно рад, ведь она заглушала рев грозы и непривычную тишину почти опустевшей вплоть до седьмого этажа гостиницы. Музыка также дала ему возможность покопаться в собственных мыслях вместо того, чтобы с кем-то о чем-то говорить.

Но мысли никак не вытанцовывались складно. Согласно первоначальному графику Сато должен был подписать контракты во второй половине дня, и нынешнее мероприятие с оркестром должно было стать церемониальным закрытием сделки для обеих сторон. Но хотя условия соглашения уже были установлены, Хироши Сато и его советники были расстроены исчезновением Санни Такахаши и отказывались подписывать хоть что-то до возвращения их «солнечного мальчика». Насколько знал Байрон Тромбо, Санни на самом деле не умер, а превратился в какое-то привидение и задержался в лавовой трубе к югу от комплекса под присмотром гигантской говорящей свиньи, которая была готова вернуть его, если он – Байрон Тромбо, миллиардер, – пойдет на переговоры.

«Все это чертовски странно», – подумалось Тромбо. Хотя он не был суеверным, религиозным и даже не интересовался паранормальными явлениями, он привык к странным вещам. Никто не может накопить состояние более триллиона долларов, не встречаясь на жизненной дороге со странными вещами. И вы не накопите этого состояния, если не умеете концентрироваться; и в этот момент Байрон Тромбо сосредоточился на том, как подписать контракт, чтобы избавиться от Мауна-Пеле и получить капитал, способный вывести его из финансового кризиса, в который он угодил. Говорящая свинья могла пока и посидеть, сложа копытца, и подождать взвешенного решения. Как и другая говорящая свинья, Кейтлин Саммерсби Тромбо, – хотя Байрон питал сильные сомнения насчет того, что в отношениях между ними еще когда-либо возобладает разум.

Майлз, парень, исполняющий обязанности главы службы безопасности, подошел к нему ранее, чтобы шепнуть, что миссис Тромбо и две другие дамы, а также адвокат Кестлер находятся вместе, под наблюдением, на седьмом этаже Гранд-Хале. Тромбо отправился на поиски двух других под предлогом приближения урагана, что казалось правдой. Ему было жаль, что эти три женщины встретились; Майя не была большой потерей – отношения с ней все равно подходили к закономерному концу, – но Тромбо нравилась Бики и этот бурный, спорадически завязавшийся роман с юной чернокожей рок-звездой. «Ну, может, к ней я еще как-нибудь найду подход», – понадеялся он про себя, но быстро оттолкнул от себя всякую мысль о ней, стремясь удержать в голове лишь самое насущное.

А насущнее всего было заставить Хироши подписать наконец соглашение. Тромбо подозревал, что, несмотря на явное безразличие группы Сато к хаосу на Мауна-Пеле, исчезновение Санни было лишь первой ласточкой перед крупной бурей. Невзирая на всю свою лихую историю до и во время Второй мировой войны, современные японцы боялись насилия и чувствовали его за версту.

С другой стороны, Тромбо также знал, что юный Хироши пытался выбраться из тени своего отца; и красивый гольф-клуб на Гавайях был кратчайшим путем достижения цели. Игра для него шла с высокими ставками – либо зарекомендовать себя успешным дельцом, либо показательно вылететь в трубу и прокутить оставшиеся отцовские денежки. Байрону Тромбо было, честь по чести, наплевать на то, что произойдет с его бизнес-партнером, когда сделка будет оформлена и деньги перекочуют на его счет.

Он задумался, а не поставить ли ему больше света. Хотя он поставил охрану вокруг аварийного генератора и тот работал нормально, без перебоев, ему хотелось сэкономить электроэнергию для лифта, охранной сигнализации на седьмом этаже и света в конференц-зале, когда придет время решительных действий… если оно когда-нибудь вообще придет. В любом случае японца, похоже, не беспокоила освещенность, поэтому он решил оставить все как есть.

Участники оркестра трудились в поте лиц своих. Уилл Брайант вернулся к столу, но предусмотрительно избегал взгляда босса, а когда нарисовался Майлз, Тромбо вел глупую беседу с Хироши, старым Мацукавой и доктором Тацуро. Богач успел за время пребывания на курорте возненавидеть манеру общения посредством шепотков на ухо, поэтому, когда Майлз привлек его внимание, извинился и отошел от стола.

– Два момента, сэр, – нервно сказал охранник. – Во-первых, Фредериксона нет на радиочастоте.

– Хочешь сказать, он не вышел на связь в положенное время?

– Нет, – помотал головой Майлз. – Я имею в виду, что его рация вообще пропала. Он был у нас в группе… так что ему приходилось отбивать набат лишь в том случае, если с ним что-то экстраординарное случилось, и…

– Набат, шаббат, да о чем ты вообще толкуешь? – раздраженно выкрикнул Тромбо в лицо Майлзу. Он ненавидел людей, щеголявших непонятными узкоспециализированными терминами в его присутствии.

Майлз покраснел:

– Это сленг времен Вьетнама, сэр… Это означает, что у него был свой собственный диапазон, который остальные из нас не использовали, и что он просто нажимал на кнопку передачи, чтобы связаться. Именно так наши и поступали в джунглях, когда не хотели, чтобы прослушка…

– Да-да, уловил, – оборвал его Тромбо. – Я тебя не для частных уроков американской истории нанял, сынок. Я понял. Фредериксону нужно было просто жать на кнопочку, но он и этого не сделал. И что же с ним?

– В том-то и дело, что мы не знаем, мистер Тромбо. Он выпал из эфира. Как будто его рацию что-то вывело из строя.

– Может быть, ей кабан закусил, – устало бросил богач.

– Сэр, прошу прощения?..

– Не обращай внимания. – Тромбо усмехнулся. – Это сленг такой, усек?

– Послать людей на его поиски, сэр? – спросил сокрушенный Майлз.

– Нет, – сказал Тромбо. – Если Фредериксон еще жив, он будет нести свою вахту и найдет способ связаться с нами, если увидит что-нибудь лезущее из той дыры. А если нет, то смысл расходовать людей? Ну ладно, что еще ты хотел мне передать?

– К вам пришла женщина, сэр.

Тромбо вздохнул.

– Какая из? Кейтлин?

– Нет, сэр, – поспешно сказал Майлз. – Гостья. Миссис Штумпф.

Тромбо остановился.

– Гостья? Я думал, что все постояльцы уже разъехались.

– Не все, сэр. Миссис Штумпф выиграла конкурс…

– Да помню, помню, – осадил его Тромбо. – Ладно, скажи ей, что я увижусь с ней… завтра после завтрака… или типа того.

Майлз беспокойно порезал.

– Сэр, она говорит – дело чрезвычайной важности. Говорит, это как-то связано с… акулой, собакой и кабаном, кажется, так. Она говорит, вы поймете…

Тромбо оглядел столовую. Официанты подавали десерт – традиционное мороженое с манго, шоколадно-банановый торт и кофе из Коны, – и, похоже, гости на какое-то время были заняты.

– Хорошо, – сказал он, – веди меня к ней.

Гостья ждала Тромбо в вестибюле этажа. Байрон уже видел коренастую женщину с луноподобным лицом, когда она, засранец Куали и еще какая-то баба сказали, что видели собаку, несущую человеческие останки, но он был удивлен, обнаружив, что она выглядела еще хуже с мокрыми патлами и в промокшем насквозь, плотно облепившем фигуру платье.

– Миссис Штумпф! – с напускной бодростью изрек он и неохотно протянул руку этой влажной ведьме. – Мы очень рады, что вы приняли наше приглашение в апартаменты на седьмом этаже, пока буря не утихнет! Что мы можем сделать, чтобы сделать пребывание для вас более приятным?

Миссис Штумпф хмыкнула.

– Скажите своему мордовороту уйти, – сказала она.

Майлз заволновался, но Тромбо успокоил его улыбкой.

– Не волнуйтесь, миссис Штумпф, – сказал он. – Майлзу можно доверять. Все, что вы скажете, останется между…

– Я сказала: пусть убирается, – повторила маленькая круглолицая женщина.

Улыбка сошла с лица Тромбо.

– Слышал? Убирайся, – бросил он охраннику.

Майлз недоуменно кашлянул, но послушно скрылся за дверью вестибюля, где его уже ждал коллега-сменщик.

– Ну, – сказал Тромбо, – так что там насчет кабанов?

– Байрон, – проникновенно начала Корди, – у вас тут две огромные проблемы. Во-первых, ваш курорт кишит стремными чудовищами из гавайской мифологии. Прежде чем припарковать джип в вестибюле первого этажа, я увидела диких свиней, роющихся в саду. А та собака с человеческими зубами в коридоре на втором этаже – каково, а?

– Вы припарковали джип в вестибюле? – переспросил Тромбо. Взяв себя в руки, он добавил: – Не о чем беспокоиться, миссис Штумпф. Я признаю, что последние несколько дней все было немного… гм-м-м… странно, но завтра, обещаю, все вернется на круги своя. Я попрошу охрану показать вам ваши апартаменты. – Он положил руку ей на спину, ощутив через мокрую блузку упругие мышцы, и повел ее к двери. Она не сопротивлялась.

– Я же сказала, что у вас две проблемы.

– И какая же – вторая?

Корди Штумпф вытащила из своей сумки пистолет 38-го калибра и ткнула его под ребра Тромбо.

– Вот эта, – сказала она.

Байрон скрежетнул зубами.

– Вы ведете себя… опрометчиво, – кое-как нашелся он.

– Думаешь, я это сама не понимаю, красавчик? Теперь посмотри на меня.

– Я смотрю, Ильза Кох, – огрызнулся он. – Как будем решать вторую проблему?

– Как я скажу, Муссолини, – в тон ему ответила она, кивая на заднюю дверь. – Вот туда мы сейчас пойдем. Ты, да я, да мы с тобой. Держи рот на замке. Своим лакеям сигнала не подавай. Будешь юлить или как-нибудь меня обидишь – я спущу курок, не сомневайся.

– Ты хоть понимаешь, что будешь в полном дерьме? – спросил Байрон.

– Да, – сказала Корди и прижала ствол плотнее к его ребрам. – В глаза мне смотри.

Тромбо посмотрел в ее маленькие водянистые глаза. В тот же день он столкнулся с револьвером в руках разъяренной жены, но тогда пределы безрассудства противницы были очевидны. А вот с этой чокнутой лисой все было иначе. Здесь никаких пределов не видать.

– Хорошо, – сказал он. – Я не собираюсь причинять тебе неприятности. Мы выйдем через заднюю дверь. Но, пожалуйста, опусти пистолет.

– Опущу, когда будем в нужном месте, – заверила его Корди. Ее голос звучал устало и хрипло, но все же твердо. – Или когда понадобится тебе кое-что отстрелить.

Тромбо ощутил, как по телу побежали мурашки, но все же – развернулся и пошел, покинув номер и пройдя по внутреннему коридору, чтобы не попасться на глаза никому из пирующих. Корди опустила пистолет и сунула его в сумку, обращенную к нему. Тромбо все еще чувствовал направленное на него изнутри дуло пистолета.

Они вышли на террасу через заднюю дверь. Тромбо кивнул охранникам, стоявшим у входа и у лифта.

– Вы хотите, чтобы мы спустились с вами, сэр? – спросил его один из секьюрити.

Тромбо покачал головой и вошел в лифт с невысокой женщиной. Сумка все еще льнула к его ребрам.

– Какой этаж? – спросил он.

– Шестой.

Тромбо искренне удивился.

– Я-то думал, первый.

– Пол Куали ранен, – сказала она. – Я сдала его вашим охранникам. Они обещали вызвать ему врача.

– Доктора Скамахорна, – уточнил Тромбо на автоматизме. – Он работает у нас с…

– Да-да, – прервала Корди, отпирая дверь номера и пропуская Тромбо вперед.

На кровати, застланной гавайским пледом ручной работы, лежало тело женщины.

– Ох, черт. – Тромбо потрогал холодное запястье. Это была ее подруга, мисс Перри. Кожа ее была такой холодной, будто ее недавно выловили из моря. – Что случилось?

«Кабан, – подумал он, – это как-то связано с проклятым кабаном».

– Это кабан сделал. – Корди словно читала его мысли. – Но он не мог коснуться ее из-за личной протекции Пеле от одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, поэтому и натравил на нее Пана-эву.

Тромбо посмотрел на женщину так, будто она говорила на суахили.

– Я ее предупреждала. Хотела, чтобы она переждала ночь у меня. Думала, эти гады ее у меня не найдут. По-моему, до меня им дела нет.

– Гады?

Конечно, Тромбо был взбешен, что эта маленькая домохозяйка, тыча ему под ребра пистолетом, фактически взяла его в заложники, увела с банкета и теперь заставляет слушать всякий вздор, но все это было не более чем маленькой абсурдной вишенкой на большущем торте абсурда, который ему пришлось слопать за последние дни. И, что не менее абсурдно, ему, похоже, начинал нравиться этот торт.

– Ладно. Я не о том.

Корди, оглядываясь, вывела его из номера, заперла дверь, и они оказались в темном коридоре. Снизу раздавались какие-то шорохи. Тромбо показалось, что он услышал низкое рычание.

– Старайся идти тихо, – прошептала она, выводя Байрона на лестницу.

Он послушался, хотя его теннисные тапки и так ступали почти беззвучно. Они оба спустились на первый этаж и через темный вестибюль прошли в ресторан. Тот был заперт.

– Надеюсь, у тебя с собой ключ?

В кустах за статуями учеников Будды что-то тихо прошуршало. Тромбо не хотел признаваться, что у него есть ключ, но этот звук изменил его планы. Выбрав ключ из связки, он отпер дверь и запер ее за ними. Корди осветила длинный зал фонариком, не отвлекаясь, однако, настолько, чтобы Тромбо успел выбить у нее пистолет. Ну ничего. Важно улучить момент.

– Это кухня? – шепотом спросила она, увидев дверной проем.

– Да.

Они прошли на кухню, где в свете фонарика блестели стальные шкафы и мойки.

– В кладовую, – прошептала она, и Байрон подчинился, думая, уж не булимичка ли она, готовая обожраться до смерти в его присутствии. В любом случае, если они покончат со всем быстро и он вернется к Сато в ближайшее время, – пускай, будет даже забавно.

– Что вам нужно, Корди? – спросил Тромбо, видя, что она осматривает длинные ряды консервных банок и мешков. «Мышьяк? – подумал он про себя. – Толченое стекло?» Корди колебалась недолго.

– Паштет из анчоусов, – сказала она, обшаривая фонариком нижнюю полку.

Тромбо поднял брови, но послушно взял с полки банку.

– Бери две. И еще вон тот тюбик с чесночным соусом.

Байрон поднял пухлый тюбик, чувствуя себя мужем-подкаблучником в магазине.

– А что в той черной баночке?

– «Мармит», – сказал Тромбо. – Это такая штука, которую наши гости из Англии любят намазывать на тосты и…

– Я знаю. Была как-то в Лондоне. Эта дрянь воняет так, будто в банку залезла мышь и померла там года два назад. На вкус тоже далеко не сахар. Отлично, берем и ее.

«Что за блюдо она готовит? Я его есть не стану, пускай лучше застрелит сразу».

– Теперь сыр, – сказала Корди, когда они подошли к холодильнику.

– Слушайте, если вы голодны, давайте поднимемся со мной наверх…

– Молчи. – Корди сделала угрожающий жест револьвером. – Захвати лимбургский сыр. И вон тот, который весь синий от плесени.

– Мне нужен нож. – Тромбо повернулся к выходу.

– Ломай прямо руками, умник. А еще лучше – бери целый круг.

– Он весит все десять фунтов, – заметил Тромбо, все еще держа баночки с анчоусами и чесноком.

– Ты здоровый мужик, крепкий. Так что сдюжишь, потерпишь.

Корди открыла дверь, и они вернулись в темный ресторан.

– Ну, куда теперь? – насмешливым шепотом спросил Тромбо.

Он подумал: «Если она подойдет еще на два шага, я могу оглушить ее этим чертовым сыром». От лимбургера шел такой смрад, что его затошнило.

Корди прислушалась к скребущим звукам, доносящимся со второго этажа.

– Придется идти по лестнице. Охрана заметит, если мы поедем на лифте.

Они пошли к двери, и тут она остановилась:

– Чертова дура!

– Ну что еще? – спросил Тромбо, удерживая подбородком тюбик чесночной заправки поверх кругов сыра. Его глаза натурально слезились от запаха. – Хлеб забыли?

– У меня же нет кокосового ореха!

– Какая жалость, – проворчал Тромбо. – Значит, пикник отменяется?

Она не слушала его:

– Где тут винный погреб? На таком шикарном курорте он обязательно должен быть.

Тромбо кивнул на дверь рядом с кухней. В винном погребе, выложенном камнем, Корди долго ходила от полки к полке, глядя на этикетки.

– Какое самое лучшее?

Тромбо пожал плечами:

– Понятия не имею. Самое дорогое – вот, пожалуйста. Это «Лафит-Ротшильд» сорок восьмого года. Стоит невиданных денег.

– Так и запишем. – Корди вытащила из сумки перочинный ножик, срезала с бутылки крышку и, зажав ее между колен, ловко выдернула пробку. Тромбо в это время пришлось стоять в десятке шагов от нее под прицелом пистолета, который она продолжала держать в руке.

– Эй, – окликнул он, – говорю же, эта бутылка стоит как две твоих жизни, дорогуша.

– Вот и хорошо, – перебила она, сделала щедрый глоток и повернула «Лафит» кверху донышком, выливая остаток бесценной жидкости на пол.

– Твою же мать! – Разъяренный Тромбо нагнулся, чтобы положить сыр, но, подняв голову, увидел черное дуло 38-го калибра.

– В чем дело? – невинно спросила Корди. – Тоже хочешь глоточек?

– Я упеку тебя в дурдом до конца жизни, чертова сука, – пригрозил Байрон Тромбо тоном, который обычно приберегал для серьезных договорных отношений.

Корди кивнула:

– Я была бы признательна. Мне и впрямь нужен перерыв, друг Байрон. Но не сейчас. Работы еще много. Берите-ка сыр, и пошли. Хотя погодите-ка… Пол Куали говорил, что у тебя пропали какие-то люди, так что тебе тоже может понадобиться бутылка.

– Что за херню вы городите?

– Это бутылки для душ. В каждую влезет только одна. Если вам нужно кого-то вытащить, возьмите еще.

– Бутылки для душ? Ничего более тупого в жизни не слышал. – И тут он осекся. – Но знаешь… вообще, да, возьму одну.

– Всего одну? – Корди закатила глаза.

– Ага. У меня заняты руки. Услужишь мне немного?

– Что за вопрос, – ответила Корди и, все еще держа наведенный на него пистолет, потянулась за бутылкой.

– Нет, не эту! – простонал он, видя, как рука Корди тянется к очередному «Лафиту». – Вон то дешевое «Шабли» бери.

– Как скажешь. – Корди, пожав плечами, опорожнила сосуд и втиснула его Байрону под подбородок, поверх чесночной заправки и анчоусов. – За мной – шагом марш, – затем приказала она.

На пару они спустились в подвал по лестнице.

– Какого хрена, – вырвалось у Тромбо. – Здесь же нет ничего, кроме…

– Катакомб, – договорила Корди. – Я думаю, так будет легче, чем пытаться пройти милю или две в шторм. Подозреваю, что все эти лавовые туннели связаны; и я думаю, твоих людей что-то туда периодически таскало.

– Откуда тебе известно? – насторожился Тромбо.

– Ступай, – сказала Корди, указывая на темный коридор.

– Бляха-муха, – бросил Тромбо, пятясь в угол. Я не пойду туда.

– Конечно, – согласилась Корди Штумпф и подняла пистолет.

Тромбо уставился на нее.

– Тебе придется меня застрелить, – сообщил он. – И я не думаю, что ты…

Звук выстрела прозвучал ужасно громко в богатом на эхо подземелье. Пуля задела ухо Тромбо, оторвав крошечный кусочек мочки, и срикошетила от бетонного туннеля. Гром и запах пороха, казалось, заполнили весь мир.

Разбросав вокруг себя всю снедь – бутылка из-под «шабли» чудом не разбилась, – Тромбо прижал обе руки к уху.

– Не стреляй! – провыл он. – Не стреляй, не стреляй…

– Тише, черт, – упрекнула богача Корди. – Ты даже не ранен. Ну, это пока. Думаю, я смогу наделать тебе дырок в разных мягких частях, оставляя достаточно функциональным типом. Ножками двигать уж точно сможешь. Собирай жрачку и иди за мной. Во-о-от, так-то луше. Пошли-пошли. Твой друг-призрак – везунчик, даже бутылка цела!

Красный от напруги Тромбо просипел что-то невнятное.

– Я не расслышала. – Корди выразительно щелкнула курком.

– Я спросил, куда мы пойдем.

Она заговорила тише, когда показался свет:

– Ко входу в пещеру. Там мы разденемся и натремся всей этой дрянью.