О боги на небесах!

Пусть идет дождь, пусть он льет.

Пусть Паоа, орудье Пеле, затупится.

Пусть ливень льет, а солнце не светит,

О облака в небесах!

О великие облака Ику! Черны вы, яко дым!

Пусть небеса падут на землю,

Пусть тучи нальются дождем,

Пускай разразится буря.

Пеле, о Пеле! Вот моя жертва – кабан.

Пеле, о Пеле! Вот мой подарок – кабан.

Вот тебе в жертву одна из свиней –

О богиня горящих камней!

Да здравствуешь ты! Да здравствую я!

Да здравствуют яркие краски огня!

Чувство нереальности охватывало Элеонору весь день, и в тот момент, когда она спрыгнула с полозьев зависшего вертолета на широкую поверхность «танцующего камня» под названием Хопоэ, ощущение нереальности стало приятным и похожим на сон. «Сон, да не вполне мирный», – подумала она, пригнувшись, когда вертолет начал восходить вверх на вихре из песка и смога. Она ощутила прилив адреналина, который поднял ей настроение, – вот она, настоящая жизнь!

Майк, пилот, дал ей десять минут. Больше не получалось – из-за расхода топлива и подозрений о близящейся буре. Он пока покружит в воздухе – «побарражирует», как Майк выразился, – и ей придется подать ему сигнал фонариком, чтобы он вернулся к вершине скалы Хопоэ и подобрал ее.

Элеонора включила фонарик, убеждаясь, что он работает, затем снова выключила его. Она ожидала, что склон горы будет очень темным, но зарево вулкана, отражающееся от облаков, и ослепительный свет потока лавы менее чем в пятидесяти футах отбрасывали густой кровавый свет на каждую скалу и расщелинку. Она направилась к самому центру гигантского камня, на который приземлилась.

У подножия огромной скалы были открытое пространство и более темный участок тени, который мог быть входом в пещеру. Лава лилась с холма менее чем в тридцати футах от входа. Она текла, как вышедшая из берегов река, была черно-красной и шла со скоростью товарного поезда; высокая температура магмы заставила Элеонору поднять руку, чтобы защитить от жара лицо. Примерно в сотне метров находился лавовый гейзер высотой около ста или двухсот метров. Элеоноре вспомнился фейерверк, который она видела ребенком в своем сонном городке в Огайо, – плохо сработанный фейерверк, плевавшийся искрами и жидким пламенем, совсем как этот фонтан. Но, конечно, последний был куда мощнее.

Тысячью футами ниже располагался еще один гейзер, выше и ярче, а ниже – еще трещины и бьющие из них огненные ключи, и так вплоть до незримого отсюда океана в восьми милях от нее. Элеонора задавалась вопросом, залила ли уже жидкая лава комплекс «Мауна-Пеле». Она посмотрела вверх, но не смогла увидеть вертолет, скрытый за облаками дыма и пепла. Волосы Пеле блестели тут и там, пряди рассыпались по гигантским камням и черным расщелинам, каждая из них поглощала адский свет.

– Элеонора, – позвал ее голос.

Она быстро повернулась и увидела фигуру женщины у темного входа в пещеру.

– Молли Кевалу?

– Заходи, – пригласила женщина и отступила в тень.

Элеонора взглянула на часы и поспешно вскарабкалась по склону. До возвращения вертолета оставалось меньше семи минут.

При входе пещера расширилась примерно на пятьдесят метров. Элеонора осмотрела ковер на покрытом окаменевшей лавой полу, прекрасный старый стол с двумя стульями, кресло-качалку рядом с кофейным столиком, сделанным из транспортировочных коробок, книги, сложенные поверх других ящиков, превращенных в книжные полки, место готовки пищи с блестящими медными кастрюльками и тремя шипящими лампами, освещавшими пещеру теплым светом. Ощущение пребывания в чудесном сне только усилилось, и она не стала даже спрашивать, откуда женщина знает ее имя.

– Садись, – сказала Молли Кевалу.

Сначала Элеонора подумала, что перед ней – та самая старуха, которую она видела в трейлере Леонарда и Леопольда, но это была все же не она. Молли Кевалу могла быть сумасшедшей бабкой с острова Гавайи, но она напомнила Элеоноре бывшего руководителя литературного факультета Оберлина. Седые волосы Молли были собраны в пучок, который скреплял черепаховый гребень. На ее лице почти не было морщин, тонкие брови и твердый подбородок первыми бросались в глаза, а взгляд ее казался скорее безмятежным, нежели безумным. На ней были саржевая юбка, красная шелковая рубашка с открытым воротом, из-под которой свисало бирюзовое ожерелье, похожее на традиционное украшение навахо, крепкие сапоги и простой, но изящный браслет из маленьких ракушек.

– Садись, пожалуйста, – сказала Молли Кевалу, указывая на кресло-качалку. Старуха пододвинула один из стульев, стоявших рядом со столом.

– У меня есть только минутка, – сказала Элеонора, откинувшись на спинку стула и задаваясь вопросом: «Это реально?» Да, реальнее некуда. Она слышала шипение ламп и все еще чувствовала притом запах серы от лавы, которая текла очень близко ко входу в пещеру.

– Я знаю, – сказала Молли Кевалу. Она подалась вперед, коснулась колена Элеоноры. – Ты ведь знаешь, в какое дело ввязалась, Элеонора Перри из Огайо?

Элеонора моргнула.

– Идет битва, – тихо сказала она. – Пана-эва и другие демоны…

Молли Кевалу пренебрежительно подняла руку.

– Пана-эва – пустой звук. Ничего он не значит. Сам Камапуа борется сейчас с Пеле за власть на острове. Камапуа использовал хоуле, чтобы освободиться.

– Освободиться, – повторила Элеонора, чувствуя, как в ушах стучит кровь. – Тетушка Киндер и Марк Твен видели…

– Кабана, – закончила за нее Молли Кевалу и кивнула. – Мужчины-кахуна говорят, что поклоняются Пеле, но в душе служат кабану.

– Кабану, – эхом откликнулась Элеонора.

Молли еще немного наклонилась и взяла ее за руки.

– Ты смелая, Элеонора Перри из Огайо. Ты думаешь, что спустишься в мир Милу, как и твой предок.

Элеонора снова моргнула.

– Откуда вы знаете? – Но ты потерпишь неудачу, Элеонора Перри. Твое тело умрет раньше, чем сможет миновать Врата. Но не теряй мужества. Спокойная, ночная ценность женщины – это то, что объединяет наши силы и уравновешивает дневную, шумную ценность мужчины. Наше мужество – источник тьмы, рождающей тьму, понимаешь меня, Элеонора Перри из Огайо?

– Нет, – сказала Элеонора. Она подумала: «Мое тело умрет?», сказала вслух: – Я хочу понять, но не могу. Я всего лишь преподаватель истории и литературы эпохи Просвещения. – «Has meus ad metas sudet oportet equus»[30], – пронеслось у нее в голове.

– Послушай, – сказала Молли Кевалу, вставая на ноги, и тихо запела:

«Гавайская песнь сотворения», – узнала строки Элеонора. – «Простой миф в одеждах поэзии. Неужели я правда здесь умру?»

«Утроба ночи, – думала Элеонора. – Место, откуда вышли все противоположности жизни. Слияние, из-за которого война Пеле с Камапуа будет длиться вечно».

– Из глубин тьмы, такой глубокой тьмы, – пела Молли Кевалу.

«Вражда должна прекратиться, – подумала Элеонора. – Баланс должен быть обретен – или утрачен навсегда». Часть ее разума понимала все это. Часть ее разума не заботилась ни о чем другом, кроме одной навязчивой мысли: «Мне придется умереть».

– Мужчина рожден для узкого брода, – пела Молли Кевалу, касаясь руки Элеоноры. Та встала и последовала за ней к темному входу в пещеру. Там лава шипела, излучая алый свет. Где-то в вышине раздался гром. – Женщина рождена для потока свободы. Ночи покров был рожден для богов. – Молли Кевалу отпустила руку Элеоноры. – Возвращайся, дорогая Элеонора Перри из Огайо. Возвращайся и сделай то, что должна. Храни при этом надежду и мужество.

Элеонора сделала шаг к выходу – и в панике обернулась.

– Нет! Ты должна пойти со мной. Помочь мне.

– Кто-то другой будет рядом и поможет тебе, – тихо сказала Молли Кевалу. Ее слова были едва слышны из-за шипения лавы. – Всегда найдется повитуха, готовая облегчить боль рождения. Та, чью помощь ты примешь.

Элеонора ошеломленно покачала головой. Еще несколько мгновений назад ей все казалось таким ясным.

– Ты должна пойти со мной, Молли…

– Не сегодня, – ответила старуха. Она подняла палец, указала на поток лавы, провела им по воздуху, отслеживая его путь назад, к склону вулкана. – Сегодня вечером меня ждут в другом месте. – Она шагнула вперед, пожала руку Элеоноры и исчезла в своей пещере.

Элеонора мгновение мешкала, а затем, спотыкаясь, побрела по небольшому склону к плато и упавшему валуну, называемому Хопоэ, «Танцующей скалой».

Мгновение спустя вертолет завис над ней, ослепляя Элеонору облаком раздуваемой пыли, оглушая грохотом винтов. Она подхватила болтающийся трос, но ей не пришлось лезть высоко – машина висела в считаных метрах над поверхностью скалы, и почти сразу руки Пола подхватили ее и втащили в салон. Кто-то снова и снова выкрикивал одни и те же звуки. Элеоноре потребовалось время, чтобы распознать в этих звуках слова; они царапали ее ухо, будто какой-то иностранный язык.

– Нет, – наконец сказала она, позволив Полу пристегнуть ее ремень безопасности. – Ее там не было. Там никого не было.

– Понятно. Жаль! – сказал Майк. Двигатель взвыл. Вертолет набрал высоту, немного накренился в воздухе набок – и полетел над склоном.

– Байрон-сан, – сказал Хироши Сато, когда принесли улиток, запеченных с томатной пастой и белым вином, – здесь не слишком надежное электричество.

На длинном столе мигали лампы. Официанты уносили блюда из-под малазийского салата с креветками и лесными орехами.

– Разве вам не по душе эта интимная атмосфера, Хироши? У нас, разумеется, есть запасной генератор. – Тромбо кивнул Бобби Танаке, который включил свет и тут же опять выключил, демонстрируя разницу. – Просто при свечах совсем другая обстановка.

Тех, кто не ел креветок, официанты в белых ливреях обслужили греческим салатом из шпината с чесночным соусом. К нему подали выделяющийся на фоне зелени козий сыр и теплые, только что из печи, булочки. Престарелый эксперт по винам Андрэ откупорил бутылки и протянул хозяину пробки, но тот, проигнорировав, дал команду наливать.

– Мы продолжаем беспокоиться о нашем друге Санни, – прошептал Сато, наклоняясь к самому уху радушного хозяина. – При всем его легкомыслии… он никогда не пропускал деловых мероприятий!

– Уверен, что с Санни все в порядке, – произнес Тромбо, сглотнув. – Верю, он придет на подписание соглашения.

– Гр-р-р. – Сато издал тихое рычание, которое у мужчин-японцев означало вежливое сомнение в словах собеседника, и занялся улитками.

– Прошу меня простить, Хироши… – Тромбо увидел в конце зала Уилла Брайанта и коршуном бросился ему навстречу. Они вышли на террасу, где бешено свистел ветер. По небу сплошной грядой валили тучи, подсвеченные снизу вулканом.

– Тела в морозильнике, – доложил помощник, стараясь говорить тише. – Команда Майлза стережет вход.

– А чем занят Фредериксон?

– Звонил пару минут назад. Говорит, надвигается шторм, и просит разрешения уйти.

– Пусть стоит, где поставили. – Тромбо подвел Брайанта ближе к перилам. – Уилл, у меня для тебя есть работа.

Помощник ждал, снисходительно приспустив очки в дорогой оправе на нос.

– Помнишь, я говорил про пещеру и кабана? И про Диллона и Санни, ведущих себя как чертовы зомби?

Уилл Брайант кивнул.

– Кабан обещал мне вернуть Санни, если я спущусь и поговорю с ним.

– Да, сэр.

– Вот я и хочу, чтобы это сделал за меня ты. Как посол, понимаешь?

Брайант медленно поднял голову и посмотрел боссу в глаза:

– Сэр, я только что положил тело Санни в морозильник.

– Да, но я думаю, кабан забрал его душу или что-то такое. Спустись, забери ее, и мы попробуем вернуть ее в тело до подписания соглашения.

Глаза Уилла приобрели еще более удивленное выражение:

– То есть вы хотите, чтобы я в шторм вышел отсюда, нашел Фредериксона, спустился в пещеру, побеседовал с говорящим кабаном и забрал у него душу Санни? И все это – до подписания соглашения?

– Ну да. А что тут неясного?

Когда инструкции были четкими, Уилл Брайант всегда выполнял их – с блеском и неукоснительно. Но сейчас…

– В жопу.

– Что? – Тромбо налился кирпичным цветом. – Что ты сейчас сказал?

– Идите в жопу, – расширил мысль Уилл и, подумав, добавил: – Босс.

Тромбо с трудом подавил желание схватить гарвардского недоумка за тощую шею и выбросить с седьмого этажа.

– Что ты сказал?

– Я сказал: «Идите в жопу». Уже не первый человек погиб здесь, на вашем курорте. Я пока не тороплюсь пополнить список жертв. Как ни крутите, а смерть ради вас не входит в мой контракт.

Тромбо на всякий случай спрятал руки за спину.

– Я заплачу, – процедил он сквозь зубы.

– И сколько же?

– Десять тысяч долларов.

Уилл Брайант лишь рассмеялся, качая головой.

– Хорошо, черт с тобой. Пятьдесят. – «Можно было послать кого-нибудь из охраны, но эти парни слишком тупы, – размышлял Байрон лихорадочно. – Бобби Танака трус, а Картер уже уволен. Только Брайант и остается».

Помощник покачал головой:

– Ищите дурака, сэр.

– Ладно, черт побери! Сколько тебе нужно?

– Пять миллионов. Наличными.

Перед глазами у Тромбо замелькали красные пятна. Весь мир сузился до какого-то черно-багрового коридора. Немного успокоившись и придя в себя, он выдавил:

– Миллион.

– В жопу, – последовал ответ.

Оставалось удавить охреневшего вымогателя или гордо уйти. Тромбо выбрал второе и вернулся в зал, где официанты как раз разносили главное блюдо – ягненка, зажаренного с медом и кокосом, под имбирным соусом.

– У вас все в порядке, Байрон-сан? – осведомился Сато. – У вас лицо цвета лобстера. – «Робстера», так ему далось это слово.

– В порядке. – Тромбо взял нож, с наслаждением представляя, как втыкает его в горло одного предателя. – Давайте уже лопать эту дрянь.

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Какое-то время я пребывала в одиночестве в призрачном королевстве Милу. Лавовая труба уходила вдаль, но не в темноту. Стены излучали приглушенный свет. Из-за поворота пещеры донеслись слабые звуки. Исчерченный рядами петроглифов пол пещеры ощущался шершавым под моими босыми ногами. Я обоняла запах прогорклого масла кукуи на своей коже.

Я поспешно развязала узлы, освободилась от лианы и потянула за плетеный шнур, давая мистеру Клеменсу понять, что он может спускаться. Солнечный свет отражался от стены расщелины наверху, но скальный выступ мешал мне разглядеть моего спутника. Я отвела взгляд, когда он спустился по лозе.

Взглянув друг на друга, чувствуя себя несколько менее обнаженными в здешнем полумраке, мы пошли, ориентируясь на свечение.

– Все еще напоминает мне о светлячках, – прошептал мистер Клеменс. Мы встали у поворота пещеры, и он огляделся по сторонам, прежде чем мы возобновили движение. – Духи, – прошептал он.

– Сколько их?

– Сейчас вам скажу… ага, девятьсот восемьдесят семь тысяч пятьсот тридцать!

Я изумленно взглянула на него.

– Откуда я знаю, сколько их? – Он уставился на меня исподлобья. – Много! Целый легион! Я не привык считать духов. Этой забаве меня не учили.

– А откуда вы знаете, что это духи? – спросила я. – Потому что ожидали их здесь встретить?

Корреспондент кивнул и похлопал себя по голой груди, пытаясь, похоже, отыскать отсутствующий карман с сигарами.

– Да, мисс Стюарт. Они светятся, как огни Святого Эльма, и я могу видеть сквозь них, как сквозь не особо наваристый бульон. Таковы основные улики в пользу моей версии, но я, само собой, не детектив. Конечно, это могут быть не духи, а сенатский комитет в поисках кворума, но что-то я сомневаюсь, потому что эти типы все голые. Остается предположить, что они духи. – Приняв мое молчание за страх, он спросил: – Ну, мы идем дальше или поворачиваем назад?

– Идем, – сказала я твердо. Заметив на щеках мистера Клеменса румянец, я сочла нужным утешить его: – Вы не должны стыдиться нашего вида, сэр. Наши прародители Адам и Ева чувствовали себя в этом состоянии достаточно комфортно.

– В их времена не было духов, – прошептал в ответ мистер Клеменс, и я не смогла сдержать смешок.

Он протянул мне руку, и мы вошли в Царство мертвых чинно, как пара разодетых жителей Сан-Франциско на благотворительный бал. В открывшейся нам широкой зале находилось множество духов. Все они на первый взгляд были туземцами и занимались теми же делами, что при жизни. Некоторые спали, кто-то играл в какие-то игры или ел – мы увидели целую толпу вокруг большого котла с пурпурной пастой пои, туземной гавайской снедью, – а другие просто ходили вокруг, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, и несколько пар тут и там, казалось, флиртовали – мертвые, ведущие себя в смерти так же, как привыкли при жизни.

Мы медленно шли вперед, на каждом шагу озираясь. Скоро выяснилось, что масло кукуи заставило наши тела светиться так же, как призрачные тела духов. Несколько раз духи подходили к нам, чтобы приветствовать, но, учуяв запах, поспешно отступали, корча гримасы. Казалось, они говорили друг с другом – их рты открывались, но не было слышно никаких звуков, кроме тоскливого воя ветра в многочисленных щелях и трещинах.

Мистер Клеменс вдруг схватил меня за руку и кивнул в сторону некоего углубления в стене пещеры. Там спал огромный кабан весом не меньше тысячи фунтов, ворча и хрюкая во сне. Эти звуки почти заглушались воем ветра. Помня о предупреждении женщины, я начала отступать в противоположную сторону, чтобы не разбудить это страшилище, но мистер Клеменс опять удержал меня. В нише недалеко от спящего зверя жались друг к другу несколько душ хоть и таких же, как все здесь, обнаженных, но все же не схожих с остальными. Без сомнения, это были хоуле – в основном мужчины, но я заметила и одну женщину. Это вполне могла быть супруга преподобного Уистлера, который стоял рядом, – престарелый тощий мужчина с изможденным лицом. Силясь вспомнить подробности услышанного в «Доме у Вулкана», я с грехом пополам узнала молодого мистера Стэнтона и мистера Тейлора. Я помнила, что первому выгрыз гортань неведомый зверь, а второму голову раскроили на манер кокосового ореха, но здесь, в этой обители бесплотных теней, их тела были целы и никаких повреждений не наблюдалось. Лишь отсутствующее выражение в глазах указывало, что их едва ли удастся вернуть к жизни.

Мистер Клеменс опять кивнул, и я увидела знакомую фигуру. Полнота преподобного Хаймарка, сейчас обнаженного, производила такое же впечатление, как и тогда, когда его телеса были полностью скрыты мантией. Наш бывший товарищ уперся руками в край плоской скалы в позе человека, привыкшего к церковной кафедре, наклонился вперед и начал произносить невнятные и неслышимые банальности. Присутствующие внимали ему с видом сонных мух, мало чем отличающиеся от прихожан любой пресвитерианской церкви в жаркое воскресенье.

Мистер Клеменс прошептал, приблизив губы к моему уху:

– Как же мы засунем его в кокосовый орех?

Я покачала головой. Прежде всего, чтобы добраться до пленных душ, одному из нас предстояло перешагнуть через рыло гигантского кабана. Одна мысль об этом заставила меня вздрогнуть.

Словно поняв, о чем я думаю, мой спутник прошептал:

– Оставайтесь здесь. Я попробую это сделать.

Я помотала головой. Несмотря на запах масла, вокруг нас собиралось все больше любопытных духов, и мне совсем не хотелось оставаться одной в их призрачном кольце.

Итак, мы отправились в путь вместе. Пол под ногами был неровным, и я ощутила нарастающий ужас от мысли, что сейчас споткнусь и упаду прямо на щетинистую морду чудовища. Вблизи вепрь казался еще больше, размером с небольшого слона. Когда я подняла ногу, чтобы перешагнуть через него, то увидела, что у кабана не два глаза, а по меньшей мере восемь. Из-под наполовину опущенных век мерцал желтоватый свет, как будто глаза кабаньего дьявола были сделаны из магмы, и на секунду я заподозрила, что этот бес лишь притворился спящим, чтобы подпустить нас, наивных, поближе. Я представила, как его пасть раскрывается и громадные желтые зубы, до тошноты напоминающие человечьи, смыкаются на моей лодыжке. Под хруст костей и треск лопающихся сухожилий кабан отделит одну часть меня, а после поднимет голову величиной с бочку и проглотит то, что от меня останется, в один присест.

Мистер Клеменс поймал меня до того, как я потеряла сознание. В разгар приступа головокружения я чуть не упала на колючую спину борова, но была подхвачена сильной левой рукой бывшего штурмана речных пароходов. Мы держались друг за друга, как два танцора в медленном пируэте, пока я не взяла себя в руки и не восстановила равновесие.

Вскоре мы поравнялись с духами хоуле. Если бы чудовище сейчас проснулось – а это неминуемо должно было когда-то произойти, – мы угодили бы в западню. Я припомнила предупреждение от женщины-Пеле, что боров надругается надо мной и сожрет мое хи-хи’о, если проснется и застанет меня здесь, – и снова голова у меня пошла кругом от ужаса и отвращения и кожа похолодела; и снова мистер Клеменс поддержал меня, положив руку мне на голую спину. Такая близость, которая еще час назад была бы немыслима, теперь даже успокаивала меня.

Мы приблизились к скоплению духов. Хотя мы явились сюда за одним лишь пастором Хаймарком, женщина велела нам вывести отсюда все души хоуле. Но ни я, ни мой добрый спутник не представляли, как это сделать.

Проблема решилась сама собой. Наш запах не понравился душам христиан так же, как и гавайцам, и они расступились, открывая проход к кафедре, где продолжал вещать преподобный Хаймарк. Мистер Клеменс тронул его за руку, и, как ни странно, наш друг узнал его, поскольку он повернулся и пошел за ним.

Я поняла секрет, когда коснулась руки женщины, миссис Уистлер. Конечность была бесплотной – я как будто подносила пальцы к задувающему в щель в оконной раме бризу или сквозняку у неплотно прилегающей двери в ветреную погоду, так она ощущалась. И как только этот слабый контакт был налажен, ее душа – о диво! – последовала за мной к свободе.

Полдюжины походов мимо кабаньего рыла – и вот уже все духи хоуле покинули с нами нишу. Сначала я боялась, что кто-нибудь из них случайно заденет кабана, но потом я заметила, что их ноги при ходьбе даже не касаются земли.

Проходя в последний раз мимо морды чудовища, я вновь заподозрила, что вепрь вот-вот проснется. Теперь я ясно видела его огромные сверкающие зубы. Из угла рта стекала струйка темной слюны.

Все обошлось благополучно – грохот моего сердца в груди не коснулся, как я боялась, ушей кабана. Мы направились к выходу, окруженные духами, и я подумала: что, если они будут сопровождать меня повсюду и в обычном мире, будто привязанная к руке охапка воздушных шаров? Я решила, что разберусь с этой проблемой потом – если будет шанс.

Мы прошли среди других духов, и некоторые последовали за нашей процессией из своего рода призрачного любопытства. Не было слышно ни криков, ни сигнала тревоги; на самом деле ничего не было слышно, кроме хрипящего дыхания монстра-вепря: звук, будто стихавший, но никогда не отступавший, как бы далеко мы ни спускались по лавовой трубе.

Большинство местных духов вернулись в пещеру до того, как мы добрались до входа в нее, за исключением одного из них. Привлекательный юноша с невидящими глазами все продолжал следовать за нами. В какой-то момент меня осенило, что это новообращенный христианин Колуна, без вины застреленный преподобным Уистлером. Женщина не велела нам выводить из Милу души гавайцев, но нам и не пришлось этого делать – у самого выхода дух повернул назад, бросив на нас пробирающий печальный взгляд.

– Я вылезу первым и вытащу вас, – прошептал мистер Клеменс.

Мне не очень хотелось оставаться одной с этими бессловесными существами без плоти, но пришлось согласиться. Однако мой спутник, перед тем как подняться, совершил невероятное. Он поднес кокосовый орех к лицу преподобного Хаймарка и начал им трясти. К моему величайшему удивлению, дух съежился и начал, как дым, всасываться в отверстие в скорлупе. Мистер Клеменс энергично и ловко работал пальцами, заталкивая в емкость душу почтенного священнослужителя. Позже он признался мне, что это было нелегко.

– Все равно что складывать большой парус в чемодан, – сказал он.

Закончив, он заткнул орех пробкой и начал подниматься.

– А с этими что делать? – настойчиво прошептала я, указывая на слепую общину из преподобного Уистлера, его жены, зятя, мистера Стентона, мистера Тейлора и еще одного или двух незнакомых нам людей.

Мистер Клеменс откинулся назад и пробормотал:

– Лучше всего будет, если они сами уйдут, как смогут. Я думаю, что у них не должно быть никаких тел, к которым они могли бы вернуться, поэтому они предоставлены сами себе. Судя по тому, что сказала старуха, они должны быть лапу, призраками мертвых, а не похищенными хи-хи’о, духами живых, как в случае нашего друга-пастора. – Он с легким испугом ахнул, повиснув на веревке почти перпендикулярно стене пещеры. Я была удивлена, осознав, что начинаю привыкать к облику мистера Клеменса без одежды. – Кроме того, – сказал он, сосредоточившись на подъеме, – я не думаю, что они поместятся в кокосовом орехе.

Мистер Клеменс подтянулся еще и скрылся из виду. На мгновение я осталась внизу наедине со светящимися духами, проводившими меня сюда, в том числе с бедным туземцем Калуной, чье грустное лицо отражало единственную эмоцию, ощущаемую им в призрачном мире Милу. Он, обращенный в другую веру, явно уже не принадлежал этой юдоли и не мог отдаваться той же безобидной рутине, что и другие призрачные гавайцы, – но и в каком-либо другом месте его, насколько я могла судить, никто не ждал. Мне вдруг стало ужасно жаль этого мертвого человека, и все благородные цели миссионеров на какое-то мгновение почудились пустым звуком, безумной игрой, в которой никто никогда не мог выиграть.

Внезапно мой пульс участился, и я обернулась. Я почувствовала, как что-то вдруг шевельнулось в тени. На ум пришли образы чешуйчатого Пана-эвы, но в лавовой трубе не явилось мне ни ящериц, ни сотканных из тумана фигур.

Мне потребовалась еще целая секунда, чтобы понять – меня напугало не внезапное присутствие, а отсутствие кое-чего.

Боров перестал храпеть.

Корди услышала вертолет раньше, чем увидела его. Затем он появился над Гранд-Хале; луч прожектора, мазнув по кронам пальм, моргнул один раз, словно приветствуя ее, прежде чем винты просвистели над ней в вышине и машина канула в ночную тьму.

Корди знала о плане Элли. Она знала, что, если старуха на горе не отговорит ее, Элли спустится в мир мертвых и вызволит духи хоуле, чтобы Пеле могла сражаться со своими врагами, не опасаясь за заложников. Корди также знала, что Элли попыталась бы убедить этого придурка арт-менеджера сойти с ней под землю, полагая, что правило, по которому духи должны быть спасены мужчиной и женщиной, по-прежнему действует исправно.

Корди не волновал план. Ее также не заботило спасение комплекса «Мауна-Пеле» или судьба душ пропавших без вести гостей и все такое прочее. Все, чего она хотела, – выбраться оттуда живой вместе со своей новой подругой. С содроганием Корди Штумпф поняла, что ей придется отправиться на вертолетную площадку, чтобы рассказать Элеоноре и Полу, что произошло недавно… но пойти туда означало доверить себя темноте. Отдаться на милость тех, кто рыщет во мраке и знает ночь как родную стихию.

– Как же хреново, – пробормотала она, перекинула через плечо плетеную сумку, проверила, есть ли у нее все необходимое, и распахнула дверь в апартаменты.

В коридоре шестого этажа было темно. Она слышала смех и музыку, доносящиеся с вечеринки Тромбо этажом выше, но все остальное купалось в темноте и тишине. Корди догадалась, что гостевой лифт не будет работать, а это означало, что ей придется выйти на одну из лестниц в восточной или западной части Гранд-Хале и преодолеть шесть маршей вниз. Учитывая, что лестница была вынесена на улицу, единственным освещением будут служить фонари на земле и адское сияние вулкана на востоке.

«Вполне достаточно, чтобы разобрать атакующего кабана», – подумала Корди. Она переложила пистолет в правую руку и закрыла за собой дверь номера. Сделала четыре шага вперед, нахмурилась и, опершись на перила лестницы, ведущей в центральный внутренний дворик, сняла туфли, которые убрала в сумку. В носках она ступала по мраморным плитам практически беззвучно. «И это всяко лучше, чем на платформах», – подумала она.

Долгий путь Корди начался.

Остаток полета совершенно смазался в памяти Элеоноры – до такой степени ее в те минуты переполняли противоречивые мысли и чувства. Пилот проявил обеспокоенность положением Молли Кевалу, и она с трудом убедила его, что в пещере действительно никого не было. Пол на заднем сиденье угрюмо молчал.

Они подлетели к Мауна-Пеле с моря, сужая закладываемые машиной круги.

– Света нет, – заметил Майк, включая прожектор.

Элеонора увидела внизу кроны пальм, пустые хале, заброшенный бар «На мели».

– Не знаю, стоит ли оставлять вас здесь. – Пилот повернулся к ней. – Непохоже, что они запустили аварийные генераторы. Думаю, утром курорт эвакуируют. Может, забросить вас в Кону?

– Все будет в порядке, – сказал Пол Куали. Голос у ученого был усталый.

– Я бы на твоем месте не был так уверен. Мы видели новый разлом поблизости. Всего в трех милях отсюда бьет фонтан лавы, и неизвестно еще, что делается в лавовых трубках.

– Справимся, – бросил Пол без выражения.

Майк пожал плечами и повел вертолет на посадку. Они приземлились на укутанную темнотой площадку, ориентируясь на луч прожектора. Ветер плавно раскачивал маленькую машину, и Элеонора восхитилась умением Майка так мягко приземляться. Оказавшись на земле, она сжала руку пилота, расслабленно лежащую на рычаге управления.

– Спасибо большое, – сказала она искренне. – Этот полет был очень важен для меня. Мне этот опыт вовек не забыть.

Майк кивнул, хотя в глубине его серых глаз читались невысказанные вопросы.

– Как ты доберешься до Мауи? – спросил у товарища Пол.

– Из аэропорта Кихол сообщают, что до реальной заварушки еще полчаса. Я успею достичь северной стороны острова и пролететь над морем. – Он улыбнулся Элеоноре. – Ну, дети уже легли, но Кейт всегда ждет, чтобы поужинать со мной. Желаю удачи, друзья.

Элеонора и Пол отстегнули ремни безопасности и выпрыгнули из кабины наземь, инстинктивно поднырнув под пропеллеры. Ветер все еще дул очень сильно, даже когда они достигли края тротуара вертолетной площадки и оказались подальше от восходящих токов воздуха, насылаемых пропеллером.

Майк, освещенный красным светом приборной панели, помахал им на прощание из кабины и запустил двигатель. Через секунду вертолет взмыл, покачав полозьями над землей, – и взял курс на север, помигав на прощание навигационными огнями.

– Молли ведь была там? – спросил Пол, когда они остались одни.

– Да.

– И что она сказала?

Элеонора замялась:

– Я не совсем уверена. Она что-то пела и одновременно говорила со мной… как будто по другому каналу.

– Жрицы Пеле умеют это, – кивнул Пол. – Во всяком случае, их слышат женщины. – В его голосе послышался оттенок невысказанной горечи.

И тут Элеонора кое-что поняла.

– Так вы пытались молиться Пеле? Ты со своими дядюшками взывал к Пеле, прежде чем выпустить Камапуа, Пана-эву и остальных?

Пол промолчал, но по выражению его лица она поняла, что догадка верна.

– Старые молитвы уже не действуют, – глухо сказал ученый. – Пеле не отозвалась на наши призывы. Не благосклонна к нам так, как к нашим предкам.

– Все дело в изнасиловании, – сказала Элеонора.

– Что? – Пол испуганно уставился на нее.

– В изнасиловании Пеле, – повторила Элеонора, дивясь собственной уверенности, но тем не менее – уверенная. – На протяжении веков ваш бог свиней, Камапуа, насиловал Пеле, когда ему вздумается. Он очень неуравновешенный. Их противостояние – часть великой схемы вещей, но изнасилование – это уже шаг за край, нарушение порядка. – Взглядом она окинула погруженные во мрак мощеную дорогу и поле для гольфа за бугенвиллеями. – Как и этот курортный комплекс – это было слишком серьезное вмешательство.

Прежде чем Пол успел заговорить, их осветили яркие фары. Оба они отступили на шаг, но машина – джип – с ревом пронеслась по подъездной дороге и на большой скорости свернула на асфальт вертолетной площадки. Жалобно взвизгнули тормоза.

– На вашем месте я бы села, – сказала Корди из-за руля. – Вот-вот задождит вовсю.

Они залезли в джип: Пол на заднее, а Элеонора – на пассажирское сиденье, как было и в вертолете. Они уже ехали к Гранд-Хале, когда Элеонора спросила:

– Слушай, это же мой джип, а ключи я не оставляла. Как ты его завела?

– Соединила проводки, – не поведя бровью, ответила Корди. – И это не так легко, как показывают в киношках. Ты уж поверь.

– Почему? – спросил Пол.

– Что, почему не так легко? Ну, во-первых, чертовы провода не висят просто так под приборной доской, ожидая, что какой-нибудь придурок ими цвыркнет друг о дружку. Они даже не зачищены, мать вашу. А во-вторых, этот клятый джип…

– Я не об этом. Почему вы приехали за нами?

Корди посмотрела на мужчину в зеркало заднего вида. Ветер развевал ее кудрявые растрепанные волосы за ушами.

– Сегодня здесь произойдет что-то нехорошее. Но вы и сами это знаете. Во всяком случае, Элли точно знает, – сказала она.

Элеонора кивнула:

– Сегодня ночью мы должны спуститься. Прямиком в Царство мертвых.

– Прям сегодня? – переспросила Корди. – Едрить-колотить.

– Это невозможно, – отозвался сзади Пол.

Джип въехал в раскрытые ворота. Охранника возле них не было, и свет в будке не горел.

– Почему невозможно? – спросила Элеонора.

– Боги спят только короткое время на рассвете. Днем Милу недоступно, а ночью… ночью Камапуа съест твою душу.

– К черту твоего Камапуа, – отрезала она, напропалую храбрясь – чего за собой не замечала обычно.

Пол нахмурился:

– Камапуа – могучий бог. Он так же важен в нашем пантеоне, как и Пеле.

– Допустим, это так, – ответила Элеонора, – но он еще и насильник. И свинья. – У нее перехватило дыхание. – Если мы хотим, чтобы Пеле помешала ему убить всех на этом побережье, нам нужно освободить духов хоуле, чтобы она могла действовать.

– Это Молли Кевалу сказала тебе? – спросил Пол.

– Да, – ответила Элеонора и сразу же добавила: – Нет. – Она нахмурилась и потерла переносицу. – Мне, если честно, трудно вспомнить, что именно она сказала. – Она подняла глаза и добавила: – Но вскоре нам нужно будет выдвинуться. И тебе тоже придется пойти, Пол.

– Я провожу тебя, Элли, – тихо сказала Корди.

Элеонора положила руку на плечо подруги.

– Я ценю твою решимость. Но это задача для одного мужчины и одной женщины. Ты ведь прочла дневник тетушки Киндер!

Корди скривилась и фыркнула:

– Вообще-то, нравы с тех пор слегка изменились.

– А ритуал – все тот же, – отрезала Элеонора. – Мужчина и женщина – иначе никак. Пол, ты идешь со мной?

Ученый надолго замолчал. Корди слышала, как вокруг шепчутся пальмы. Позади Гранд-Хале сверкнула ветвистая молния.

– Да, – сказал он наконец. – Но не ночью. Это верная смерть. Пойдем на рассвете.

– Ладно, – вздохнула Элеонора.

– Договорились? Тогда дайте мне сказать.

Они прислушались к Корди.

– Если все будет как в фильмах, которые любят смотреть мои детишки, то сейчас мы, хорошие парни, разбредемся кто куда, и монстры перебьют нас поодиночке. На этом месте я всегда начинаю болеть за монстров, потому что они умнее хороших парней. Понимаете, о чем я?

– Согласен, – сказал Пол. – Нам лучше держаться вместе, пока творится этот хаос.

– Или смотаться, – предложила Корди. – У нас уже есть джип. Мы могли бы поехать по шоссе и проделать тридцать миль до Мауна-Ки, или Кона-Тауна, или даже Мауна-Лани, там подыскать себе ночлежку и тихо-мирно смотреть «Эйч-би-оу», пока не взойдет солнце.

– Нет, – сказала Элеонора. – Майк сказал, что приказ об эвакуации комплекса, скорее всего, будет издан завтра утром. Если они успеют до того, как мы вернемся, мы не сможем попасть в мир мертвых.

– Ого, – пробормотала Корди, – какая проблема.

Элеонора серьезно посмотрела на подругу.

– Ты читала дневник. Ты должна понимать, как все это важно.

– Ладно. О’кей. Тогда я предлагаю подняться сейчас по лестнице в мой номер, зажечь лампы, запереть двери и окна и до рассвета играть в покер. Идет?

– Идет. Но сперва я должна заехать в мой хале.

– Это еще зачем? – удивилась Корди.

– Я оставила там дневник.

– Вот черт. Ладно, поехали, только побыстрее. И туда мы пойдем все вместе.

Развернувшись на гравийной дорожке к Гранд-Хале, джип поехал назад, мимо бара «На мели» и дальше, к темнеющим среди деревьев хижинам. Заросли зеленели в лучах фар. Дождь, как Корди и предрекала, не заставил себя ждать, и лил он нисколько не жалея сил.

Остановив машину перед хале Элеоноры, Корди скомандовала:

– Пол, будь за рулем. Готовность номер раз, усек? Нам с Элли, возможно, придется спасаться отсюда бегством. – Выскочив из джипа, она достала из сумки пистолет и фонарь.

– Корди, – начала было Элеонора, – я сама…

– Помолчи, дорогуша. – Корди направила свет фонарика на лестницу и крыльцо. – Вот халтурщики, сегодня даже факелы не зажгли. Ну давай, скорее. Открой дверь и отступи. Я войду с фонариком.

Элеонора повиновалась. Все это выглядело несколько мелодраматично, будто они избрали такую тактику только из-за того, что насмотрелись боевиков по телевизору. Корди, впрочем, выглядела совершенно серьезной, когда пинком открыла дверь и вошла в хале с фонариком и пистолетом.

Внутри ничто не поменялось – разве что снова оказалась заправленной кровать. Взяв дневник тетушки Киндер, Элеонора положила косметичку и еще несколько вещей в сумку, закрыла ее, и они с Корди вернулись на улицу.

Пол развернул джип. Корди села сзади, позволив Элеоноре занять место впереди. Джип помчался по узкой колее в направлении Гранд-Хале. У самого бара «На мели» их ждал неприятный сюрприз: поперек дороги лежало упавшее дерево, мешая проезду.

– Вот засада! – ругнулся Пол.

– Обойди его, – приказала Корди. – Врубай полный привод и вези нас через кусты.

Пол покачал головой.

– Не выйдет. Они густые, там много камней, поливальные машины… Нужно найти другой путь.

– Через пляж! – предложила Элеонора. Тот начинался всего в двадцати ярдах слева от них. Если они сдадут назад, то смогут проехать по тропинке вдоль небольшого бассейна, чтобы добраться до цели.

Пол кивнул и дал задний ход…

…Падающее сверху дерево задело и почти наверняка раздавило бы Корди, если бы рефлексы ученого не были достаточно быстрыми. Куали отчаянно ударил по тормозам, и Корди выкинуло из задней части джипа прямо в шуршащие пальмовые ветви свалившегося на них дерева.

– Господи Боже! – закричала Элеонора, так и подпрыгнув на своем сиденье.

– Господи, – эхом повторил Пол Куали, и что-то в его голосе заставило ее обернуться.

В свете фар, несмотря на проливной дождь, из-за которого видимость не превышала тридцати футов, были отчетливо видны гигантская черная собака, уродливый горбун-акула, рептильная тварь, состоящая из клубящейся мглы, и кабан размером с «Фольксваген Жук». Кабан и собака ухмылялись, сверкая человеческими зубами; человек-акула повернулся к ним спиной, показывая другие зубы, еще более страшные. Туманная фигура водила туда-сюда раздвоенным языком змеи. Целый выводок еще каких-то невидимых глазу существ наводнял подлесок, шурша, перешептываясь и треща, как помехи на радиолинии.

Двигатель джипа заглох. Пол безвольно вцепился в руль, разинув рот.

Элеонора развернулась, пытаясь переползти на заднее сиденье, чтобы посмотреть, в порядке ли Корди, но, прежде чем она добралась туда, сильные руки схватили ее за бока и выволокли из машины.

– Я не могу касаться тебя, женщина, – изрек кабан глухим низким голосом. – Но вот другие… другие – могут.

Пана-эва двинулся к ней облачком зловредного обволакивающего тумана.

Крики, мужские и женские, звучали еще долго, но Гранд-Хале стоял далеко, и никто не мог их услышать из-за шума бури и оркестра, играющего на вечеринке Байрона Тромбо.