Пана-эва – в ночи, и свирепствует буря;

Ветви пальм пригибает ветер, дуя,

Шелестят лепестки цветов и листья лехуа;

Гневно рычит Пана-эва, насылая хулу.

Гнев жжет тебя изнутри, о, Пана-эва?

Я причиню тебе боль, сокрушу твое тело.

Битва грядет, и удары мои будут тяжки…

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Существо из тумана и ночи избрало преподобного Хаймарка своей первой жертвой и набросилось на него так быстро, что, даже если бы мистер Клеменс мог пошевелиться – а я видела, что его все еще удерживают невидимые силы, – было бы слишком поздно помогать. Туманный человек, прежде бывший мальчиком Халеману, прыгнул, как резвая пантера, а затем, казалось, окутал собой незадачливого пастора. Преподобный Хаймарк вскрикнул, но это был слабый звук, идущий будто бы издалека. Я попыталась подняться, броситься на помощь, но обнаружила, что удерживаюсь на месте тем же колдовством, которое стяжало двух моих спутников. Теперь из колышущегося силуэта-тумана донесся рычащий и скрежещущий звук, который я надеюсь никогда больше не услышать. Звучал он так, словно какого-то мерзкого зверя выпустили на волю ради куска мяса прямо среди нас.

Наконец сопротивление преподобного Хаймарка прекратилось, и туманное нечто – Пана-эва? – казалось, обрело твердую форму, хотя даже это «тело» было чернотой, более глубокой, чем ночь. Рычанию и скрежету на смену пришли мерзкие сосущие звуки, будто кто-то лакал воду из гигантского блюда. Вскоре, слава Богу, все стихло.

Старик, сидевший рядом с преподобным Хаймарком, пропел что-то на древнем гавайском. Туманный зверь, казалось, соскользнул с безжизненного тела нашего друга и внезапно переменился… и вот что-то большое и чешуйчатое, не совсем рептильное, но и далекое от человеческого, присело на корточки в темном углу.

Старики продолжали петь на своем текучем языке. Я узнала часто повторяемое имя Пана-эва. Человек-рептилия, казалось, раскачивался в такт пению. Его человеческие глаза двигались влево и вправо в свете свечи, почти насмешливо наблюдая за мистером Клеменсом и мной. С его острых зубов стекала слюна. Длинный язык выпростался, чтобы попробовать воздух на вкус. Я посмотрела на мистера Клеменса, ища поддержки, но взгляд журналиста был прикован только к ужасной рептилии; челюсть его отвисла под усами, а глаза широко распахнулись. Я оглянулась на преподобного Хаймарка, но священник был абсолютно бездвижен. Я опасалась худшего.

Наконец старики перестали петь и поднялись, один за другим, чтобы выйти из хижины, пока не остались только старая леди в тени, мистер Клеменс, я, тело нашего спутника и существо по имени Пана-эва.

Оно заговорило:

– Ваш-ш-ши душ-ш-ши принадлеш-ш-шат мне, хоуле. Я за ними еш-ш-ше вернусь. – С этими словами существо принялось зарываться – или так лишь казалось – в мягкую почву хижины, покуда не скрылось из виду. Словно освобожденная от невидимых уз, я чуть подалась вперед. Круги поплыли перед глазами – настолько сильной была хватка и таким безжалостным было мое бессознательное напряжение.

Мы с мистером Клеменсом подошли к преподобному. Пока я прощупывала пульс, мой спутник заглянул в большое отверстие в земле, которым существо воспользовалось, чтобы покинуть хижину.

– Любопытно, – только и сказал калифорнийский репортер. – Очень любопытно.

Я потрясенно посмотрела на него снизу вверх.

– Преподобный Хаймарк мертв, – сказала я. – Пульса нет. – Более шокирующей, чем отсутствие пульса, стала для меня температура тела нашего товарища по несчастью: кожа священнослужителя была холодной, точно лед. Вытаращенные глаза бедняги могли вполне покрыться инеем, а его кожа затвердела, как замороженная говядина.

Мистер Клеменс подошел ближе и подтвердил мой диагноз.

– Мертвее некуда, – пробормотал он.

– Он не умер, – сказала старуха в тени. Ее английский был тягучим, с акцентом, но при этом – правильным. Думаю, мы оба вздрогнули от звука ее голоса. Женщина хранила столь основательную неподвижность и пребывала в столь глубоком молчании во время удивительных событий последней половины часа, что мы почти забыли о ее присутствии.

Мистер Клеменс пригладил усы.

– Я не решаюсь не согласиться с мудрой леди, – сказал он пожилой женщине в тени, – но наш друг не только умер, он холоден и окоченел, как лягушка зимой в Миннесоте.

– Он не жив, – медленно произнесла старуха, – но он и не мертв.

Мистер Клеменс обменялся со мной взглядами.

– Кто вы? – спросила я старую женщину.

Она не снизошла до ответа. Снаружи мы слышали, как старики снова затянули свое пение.

– Почему твои друзья убили нашего друга? – спросила я женщину. – Зачем вызвали этого демона?

Женщина издала горлом какой-то грубый звук.

– Эти каува кахуна, эти безземельные, безмозглые, бездушные чародеи… они мне не друзья. Они маленькие человечки. Они не могут меня видеть. Только ты можешь видеть меня здесь.

Я снова обменялась взглядами с мистером Клеменсом. Заявление старухи казалось абсурдным, но все, что происходило в эти бесконечные сутки, находилось в принципе за известной нам гранью здравомыслия.

– Они собираются убить нас? – спросил мистер Клеменс.

– Они пытаются замолить вас до смерти, – изрекла старуха. – Даже сейчас, пока мы с вами разговариваем… слышите?.. они поют. Но эти песни – пустой звук.

Мистер Клеменс посмотрел на неподвижное тело нашего спутника.

– Их призыв демона сработал достаточно хорошо.

Старуха снова издала грубый звук.

– Вызывать демонов – это детская забава. Они – дети. Пана-эва мог украсть душу только одного из вас, вот они и выбрали вашего друга, считая его самым могущественным, потому что он был вашим кахуна. – Она сплюнула в пыль. – Они дураки.

Я посмотрела на широкую дыру, в которой исчезло рептильное существо.

– А это… эта тварь… вернется?

– Нет, – сказала женщина. – Оно боится.

– Но чего же? – вскричал мистер Клеменс.

– Меня боится, – бросила старуха и встала на ноги. Вернее… нет, не встала, даже не выпрямилась. Она просто воспарила в воздух, все еще оставаясь в сидячем положении. Между ней и полом вскоре установился промежуток фута в три.

Я уставилась на это чудо и поняла, что выражение лица мистера Клеменса, должно быть, отражает сейчас мое собственное.

– Слушайте меня, – сказала старуха. – Вы должны покинуть это место. Оставьте тело своего друга здесь…

– Ну уж нет, – сразу же заупрямился мистер Клеменс.

– ТИШЕ! – Казалось, голосу женщины вторил грохот вулкана. Журналист замолчал, но старики снаружи все так же продолжали распевать заклинания.

– Оставьте здесь тело вашего друга. С ним ничего не случится… хуже того, что уже случилось. Я сама буду следить за ним. Вы же должны спасти его душу.

– Его душа… – начал мистер Клеменс и тут же осекся.

– Чтобы сделать это, – продолжала женщина, – вы должны добраться до входа в Царство мертвых, который эти каува… эти безумцы отворили, не ведая, что творят. Теперь они не знают, как его закрыть. Пытаясь изгнать белых кахуна, они сами разбудили страшное зло. Вы подойдете к вратам и минуете их. – Голос женщины стал ритмичным, возвышаясь и затихая в такт заклинаниям за стенами хижины. – У входа вы должны сбросить с себя нелепые одежды хоуле…

Я поглядела на свои юбку, блузку, перчатки. Что такого нелепого в этих одеждах? Я приобрела их в лучшем денверском магазине.

– Когда вы сбросите эти тряпки, намажьтесь маслом из гнилых орехов кукуи. Тогда духи не учуют вас. Им не по нраву этот запах.

Мистер Клеменс приподнял бровь, но благоразумно удержался от комментариев.

– Потом вы спуститесь в Царство мертвых по веревке из лиан. Но вы не должны показывать духам и демонам, что вы живые, что отличаетесь от них. – Она подняла палец в предостерегающем жесте. – Если это случится, они заберут ваши души, и даже я тогда не смогу вам помочь.

Я закрыла глаза в тайной надежде, что все это окажется сном и я сейчас проснусь в Хило… или в «Доме у Вулкана»… или где-нибудь еще. Но пение за стеной и голос старухи не умолкали. Я открыла глаза – наша таинственная собеседница по-прежнему парила в трех футах над землей.

– Вы должны отыскать не только дух вашего друга, но и все души хоуле, украденные с тех пор, как эти безумцы открыли врата два семидневия назад. Заберите их всех с собой. Ни одна душа хоуле не должна остаться в царстве Милу. Иначе Пеле будет обременена обязательствами перед ними, которые никогда, ни за что не сможет исполнить. Это ее по рукам и ногам свяжет!

Мы оба подняли головы, глядя в темные неподвижные глаза женщины. Лишь сейчас мы заметили, что и губы ее не двигаются, когда она произносит слова. После всего, что произошло, это не показалось мне слишком уж странным.

– А если эти люди снаружи захотят нас остановить? – спросил мистер Клеменс.

– Пристрелите их, – последовал равнодушный ответ.

Мистер Клеменс послушно кивнул, будто наставление имело тайный смысл.

– И еще одно, – сказал он. – Как мы найдем это… этот вход? И где достать гнилые орехи кукуи и достаточно крепкие лианы?

– СТУПАЙТЕ! – прогремела старуха и повелительным жестом указала на дверь. В ее голосе слышалась досада матери, уставшей от непослушных и непонятливых детей.

И мы пошли, оглядываясь на неподвижное тело преподобного Хаймарка. Старуха вернулась на свое место в углу хижины.

Снаружи старики уставились на нас так, словно удивлялись, что мы все еще живы. Они прервали свое пение и направились в нашу сторону, когда мистер Клеменс отвязал наших лошадей и передал мне поводья Лео. Мистер Клеменс вытащил револьвер из кармана пальто и прицелился в голую грудь главаря маленькой шайки, взведя тяжелый курок с очень хорошо различимым щелчком. Гаваец поднял руки, обнажил кривой зуб в глупой ухмылке и попятился.

– Чары хоуле тоже иногда срабатывают, – буркнул мистер Клеменс, вскакивая на своего коня. Мы выехали из ужасной маленькой деревушки тем же путем, каким приехали, пробираясь по коварным лавовым террасам, пока спускались вниз. Позади нас, за чадящим вулканом, небо в восточной стороне начинало светлеть.

– И как теперь поступим? – спросила я, когда мы отъехали от деревни на безопасное расстояние.

Мистер Клеменс сунул пистолет в карман.

– Единственное разумное решение – отправиться в Кону за помощью. Ничего иного и более здравого мне на ум не идет.

Я оглянулась на черные скалы, скрывшие от нас деревню.

– Но преподобный Хаймарк…

– Вы и правда думаете, что нам удастся вернуть его к жизни? – Голос журналиста был острым, как скалы, по которым стучали копыта наших коней. – Таких чудес я давно уж не жду.

Я молчала. В горле у меня першило, и в этот момент я готова была расплакаться.

– А-а, ладно, – махнул он рукой. – Незачем изображать благоразумие, когда кругом сплошное безумство. Поехали искать вход в Царство мертвых, что ж.

– Но как нам его найти? – спросила я, протирая глаза.

Мистер Клеменс остановился вместе с лошадью. Мы с Лео последовали их примеру; я не обращала взгляд вперед с тех пор, как покинула деревню. Я сделала это сейчас – и в десяти ярдах впереди лошади мистера Клеменса я заметила парящий над ауа блуждающий огонек, шар голубого огня, качающийся в шести футах над едва заметной тропой, словно бы ожидая нас – на манер терпеливого горного гида, ждущего опаздывающих туристов.

– Хоп! – прикрикнул мистер Клеменс, и его лошадь двинулась средним галопом по базальту. Блуждающий огонек плыл впереди нас, как собачка, выпущенная порезвиться.

Взглянув на медленно светлеющее небо, прошептав что-то вроде молитвы, я тоже пришпорила своего усталого скакуна и последовала за ним.

На страницу дневника упала тень. Корди Штумпф, прищурившись, подняла взгляд на ее обладательницу.

– Ну как, интересное чтение? – спросила Элеонора.

Корди пожала загорелыми плечами.

– Персонажи в некотором роде интересны. Сюжет отстойный.

Элеонора усмехнулась и уселась на стул рядом с Корди. Ветер теперь сильнее дул с юго-запада, оставляя побережье относительно свободным от дыма. Небо над пальмами было голубым. Корди повернула свой шезлонг спинкой к пляжу, чтобы послеполуденное солнце освещало страницы. Тени от пальм тянулись по траве длинными полосами.

– А если серьезно, – спросила Элеонора, – что думаешь?

Корди отметила нужную страницу карточкой-закладкой – ею служила врученная при встрече визитка Тромбо со специальной пометкой для бара – и закрыла потрепанную книгу в кожаном переплете.

– Думаю, теперь я понимаю, зачем ты явилась сюда, Элли.

Элеонора вгляделась в лунообразное лицо Корди Штумпф, розовое от загара – и все же какое-то нездорово-бледное под этим тонким слоем свежего пигмента. Губы женщины шелушились. Элеонора знала, что ее подруга страдает. Она положила руку на веснушчатое предплечье Корди.

– Это хорошо, – сказала она. – Я и не сомневалась, что ты поймешь.

– Разок уже прочитала, сейчас вот просматриваю повторно, – сказала Корди. – Ищу всякие важные детали.

Элеонора кивнула.

– Итак, чем ты занималась сегодня, Элли? Таскалась за тем ученым парнем?

– Можно и так сказать. – Элеонора рассказала о дневном визите к кахуна. – Когда мы вернулись, то довольно долго разговаривали. Это была идея Пола – призвать старых богов и открыть дверь в Милу… в местный потусторонний мир. Он подбил на это дядюшек, и те согласились помочь. Оказывается, он сам кахуна, но всего лишь послушник.

– Вроде как священник-стажер, верно?

– Ну да.

– Ну, а ты сказала ему, что твоя прапрапрапратетушка видела, как его прапрапрадеды облажались так же, как он сам и его дядьки?

– Нет, – призналась Элеонора. – Но он знает, что у меня есть доступ к некоторым… свидетельствам того времени. Кое-что о Марке Твене, что никогда не публиковалось.

Корди хмыкнула.

– А как насчет тебя? – спросила Элеонора. – Спокойный денек?

Корди улыбнулась.

– Ага. Поплавала на каноэ по заливу. Так себе заплывчик.

Заметив удивленный взгляд Элеоноры, Корди рассказала ей о происшествии в воде. Она излагала события ровным голосом, безо всякого аффекта. Как только она закончила, Элеонора открыла рот, потом закрыла и открыла снова, собравшись с мыслями:

– Я думаю, ты столкнулась с Нанауэ. Это человек-акула.

Корди снова улыбнулась.

– Ну да, такой себе половинчатый мужик. Кстати, мужика-то я и не испугалась… а вот акула заставила немножко поволноваться. – Она побарабанила пальцами по дневнику. – Твоя тетушка Киндер не слишком часто поминала Нанауэ. А ты много о нем знаешь?

Элеонора задумчиво прикусила губу. Наконец она сказала:

– Лишь то, что прописано в легендах.

– А я вот не знаю даже то, что там прописано, Элли, – сказала Корди. – Все, что мне на данный момент известно, – какой-то придурок-мужлан с горбом на спине и зубами в этом самом горбе отгрыз солидный кусок от крепкой с виду лодочки. Хотелось бы, знаешь ли, выяснить некоторый контекст.

Элеонора испытующе уставилась на свою подругу.

– Корди, непохоже, что у тебя с этим большие проблемы.

– Напротив, подруженька, – парировала та, – у меня всегда возникают проблемы, когда кто-то пытается съесть меня на обед.

– Ты разве не понимаешь, к чему я клоню? – спросила Элеонора. – Мы столкнулись с чем-то… ну, невероятным. С вещами, о которых никто в большом мире не знает.

Улыбка Корди погасла. Она посмотрела на свои загрубевшие руки.

– Элли, боюсь, ты скажешь, что я так и не выросла до конца из своей собственной маленькой мифопоэтической вселенной… но кое-что в детстве подготовило меня к такому вот дерьму[26]. Научило доверять своим чувствам… но, конечно, не более того. А так – я просто чуть не погибла сегодня, столкнувшись с каким-то монстром в воде, и хочу узнать, что же это был за монстр.

Элеонора почти незаметно кивнула.

– Давным-давно, вскоре после того, как первые гавайцы поселились на островах, существовал, скажем так, бог по имени Ка-мохо-али’и… король акул. Как и большинство гавайских богов, он мог появляться в своем первоначальном обличье – как акула – или в человеческом. В конце концов Ка-мохо-али’и влюбился в человеческую женщину по имени Калей. Он вышел из воды на северной стороне этого острова – Большого острова, – принял облик мужчины и женился на Калей. Они стали жить в долине Вайпио, которая находится на другом конце острова отсюда… на северном берегу. Когда у них родился ребенок, это был мальчик, которого они назвали Нанауэ. У ребенка был небольшой горб на спине, и на этом горбе виднелось родимое пятно… в форме акульей пасти.

Элеонора замолчала. Корди тонко улыбнулась.

– Продолжай, Элли. Мне нравится твой голос рассказчика.

– Ну, по легенде, Ка-мохо-али’и вернулся в море, оставив свою человеческую жену…

– Типичный мужлан. – Корди вздохнула.

– …оставил жену, но предупредил ее, что она никогда никому не должна позволять видеть родимое пятно Нанауэ или позволять мальчику есть мясо животных. Калей, как могла, выполняла наказ своего мужа и защищала Нанауэ, пока он не стал мужчиной. Его все более горбатую спину прикрывала ткань-капа, и он не пробовал мяса. Но вот Нанауэ достиг совершеннолетия и стал есть с мужчинами. Он ел очень много мяса, а когда плавал, превращался в акулу. Одни легенды говорят, что он полностью принимал облик хищной рыбы, другие – что он был наполовину акулой, наполовину человеком.

– Правы вторые. И что дальше?

– Ну и вот, в конце концов секрет Нанауэ был раскрыт. У него была дурная привычка заманивать местных жителей в воду. Особо ему нравилась пресная вода, такая как бассейн под водопадом Вайпио… где он нападал на них и съедал. Когда жители деревни ополчились на него, он убежал в море, но не смог долго прожить в соленой воде. Легенды гласят, что банда кахуна преследовала Нанауэ до Мауи, отогнала от деревни Хана, а затем настигла на острове Молокаи. В конце концов он был схвачен и доставлен обратно на Большой остров. Здесь версии легенд расходятся. Некоторые говорят, что он был изрублен на куски на холме Пуумано. Другие – что он был изгнан в Подземный мир Милу вместе с другими демонами и злыми полубогами, когда Пеле сражалась с ними в 1866 году.

Корди улыбнулась:

– Ну, теперь ясно, какая из версий вилами на воде писана… в буквальном смысле.

Элеонора откинулась на спинку шезлонга. Все ее тело болело, хотя она не знала, от легких дневных нагрузок или от менее чем легкого напряжения. Небо на востоке было серым из-за пожаров, которые она видела ранее, но юго-западный бриз все еще сохранял голубизну неба над Мауна-Пеле. Элеонора пыталась представить, как просто отдыхает на этом чудо-курорте: играет с кем-нибудь в теннис, плавает в красивом заливе, не беспокоясь о людях-акулах, совершает пробежку по полям с петроглифами, не видя огней факелов под землей, и совершает прогулки после наступления темноты, не ожидая, что что-то выскочит с ревом из подлеска. Мысль показалась приятной, но скучной.

– Я хотела бы еще послушать эти легенды. – Корди протянула ей дневник. – Если уж мы работаем вместе, я должна знать то же, что и ты.

Элеонора вздохнула.

– Да. Прости, что я так долго держала тебя в неведении. Только зря ты ввязываешься во все это.

Корди Штумпф непринужденно рассмеялась:

– Элли, детка, я уже ввязалась. И не развяжусь, пока все не кончится. – Она глянула поверх плеча Элеоноры на солнце, которое медленно клонилось за горизонт. – Мне сдается, это будет сегодня ночью. Как только наступит темнота, начнется самое веселье. Нам нужно выработать план, подруга. – Она обернулась на Гранд-Хале. – Кстати, нас хоть накормят сегодня обедом? Или Пана-эва и его команда уже слопали всех шеф-поваров?

– Пол говорит, что нас, гостей, осталось совсем немного. Но столовая еще работает, как и некоторые другие службы. Мистеру Тромбо важно поддержать видимость покоя, и он платит щедрые премии тем, кто остается.

– Хорошо. – Корди встала, собрала полотенце и сумку. – Я умираю с голоду. Как ты смотришь на то, чтобы перекусить и пропустить по паре «Костров Пеле»? Кстати, я хочу все разузнать и об этой даме.

Элеонора тоже встала и поглядела на часы:

– Я собираюсь на вертолетную экскурсию…

Глаза Корди заблестели.

– Мне кажется, я знаю, что ты запланировала на этот счет. Сейчас всего около шести… так что у тебя есть еще пара часов до захода солнца. Давай поедим. – Когда Элеонора на мгновение заколебалась, женщина добавила: – Вероятно, нас ждет долгая ночь, Элли.

Та кивнула.

– Увидимся в ресторане через пятнадцать минут. – Она направилась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и одеться для вечерних мероприятий.

Тромбо стоял проглотив язык.

Три женщины преградили ему путь. На Кейтлин были выбеленные хлопковые брюки и блузка курортного фасона; экологически дружественная ткань чуть развевалась на легком ветерке, который дул с юга. С ней была сумочка фирмы «Бэлли», и одну руку она прятала в ней. Майя стояла в центре троицы; на ней было гавайское парео в цветочек – полтора ярда простого хлопка, которое она обернула вокруг себя как юбку, – поверх того же оранжевого слитного купальника, который красовался на ней на обложке «Спортс Иллюстрейтед» в этом году. Губы и ногти Майи были одного жидко-малинового оттенка. Бики была обута в туфли на высоких каблуках и облегающий купальник-двойку цвета кофе, который почти сливался с оттенком ее кожи. Казалось, на ней вовсе нет одежды, кроме золотых колец и браслетов, позвякивающих, когда она воинственно переминалась с ноги на ногу.

– Привет, девочки, – произнес Байрон Тромбо.

Минуту единственным звуком оставался шелест пальмовых листьев и его хриплое дыхание. Джимми Кахекили тоже угрюмо сопел за спиной богача. Затем слово взяла Кейт Саммерсби Тромбо.

– Ты жалкий маленький засранец, – отчеканила она.

– Ты отвратительный мудак с мелким членом и поврежденным мозгом, – добавила веско Майя. Ее британский акцент разил без жалости.

– Привет, Бо, – просто сказала Бики. Она задорно улыбнулась – так, будто выступала гостьей на хит-параде MTV.

– Привет, Бик, – откликнулся Тромбо.

– Мы тут посовещались и решили, Бо, – сказала Бики. – Мы собираемся отрезать тебе оба вентиля и краник, чтоб у каждой осталось по трофею на память.

– Извините, девочки. Я спешу. – Тромбо попытался обойти их слева, но они закрыли ему дорогу слаженно, как ковбои на линии огня.

Майрон Кестлер тенью отделился от дерева и сделал шаг.

– Мистер Тромбо… Байрон, боюсь, что открывшиеся обстоятельства полностью меняют дело. В их свете законные требования моей клиентки, как мне кажется, требуют существенного пересмотра.

Тромбо взял Кахекили за руку, которая была толще, чем его бедро.

– Джимми, если этот ходячий геморрой скажет еще одно слово, убедительно прошу тебя разрубить его на такие маленькие кусочки, чтобы ими можно было кормить крыс. Это я ясно сказал?

Битюг за спиной Тромбо издал одобрительный звук. Кестлер побледнел, оглянулся на женщин, словно призывая их в свидетели, но те молчали. И не сходили с места.

– Слушайте, я с удовольствием поболтал бы с вами. Знаю, вам страсть как интересно познакомиться друг с другом и все такое. Но я правда спешу. – Он сделал шаг влево.

Кейтлин достала из сумочки револьвер – больше, чем у Майи, – и нацелила его в живот супругу.

– Что? – Тромбо чуть не прыснул. – Эти штуки теперь рассылают вместе с каталогами парфюмерии? Что за оружейный парад, девочки?

Кейтлин сжимала оружие обеими руками. Две другие женщины смотрели на нее без выражения.

– Убьешь меня – не получишь денег, детка. – Тромбо с насмешкой поклонился. – Может, тебя посадят в ту же камеру, что и Леону Хелмсли[27]… и ту забористую бабу, уж не помню, как звать, которая пристрелила того диетолога[28].

Кейтлин подняла пистолет так, что он оказался нацеленным в лицо Тромбо.

– Повторяю, у меня нет времени на эту ерунду, – сказал он, глядя на часы. До обеда ему надо было еще встретиться с Сато. – Погнали, Джимми.

Майя отошла. Кейтлин завертелась, как ржавый флюгер, с напряженно вытянутыми руками, следуя за Тромбо с оружием наготове. Он прошел мимо. Бики бросила на Байрона взгляд, на который способны только гордые афроамериканки. Джимми Кахекили нервно, крутя головой из стороны в сторону, прикрывал спину богача, явно решившего принять вызов. Майрон Кестлер прятался за пальмой; виднелись только бледные пальцы, впившиеся в ствол, и хвост волос.

Тромбо сделал несколько шагов, свернул за поворот тропы, потерял женщин из виду и глубоко вздохнул.

– Мы должны поторопиться и найти Санни Такахаши, пока Сато не закипел.

– Ты больно смелый, – заметил гаваец Джимми. – Эти девки чуть не устроили тебе большой бом-бом, брат.

– Да, я такой, – согласился Тромбо, выходя на беговую дорожку, уводящую к полям петроглифов. Фредериксон ждал их в самом ее конце, нервно сжимая полуавтоматический пистолет, то и дело бросая встревоженный взгляд куда-то в простор лавовых полей.

– Ну и где же мой клиент? – спросил Тромбо.

Охранник с отвисшей челюстью уставился на сопровождающего босса великана с топором.

– Это просто мой новый кадровик. Не связывайся с ним, черт тебя подери. – Тромбо стремительно терял терпение. – Где Санни?

Фредериксон боязливо облизнул мясистые губы:

– И Диллон… Диллон тоже там.

– Плевал я на Диллона! Мне нужен Санни Такахаши. И если ты вызвал меня просто так, по наитию… – Миллионер и огромный гаваец сделали шаг в унисон. Фредериксон тут же испуганно попятился к полям ауа, бормоча:

– Мистер Тромбо… сэр… вам надо взглянуть самому. Я никому больше не сказал, потому что это… это… – Он повернулся и побрел вперед.

Отверстие в лаве ждало их меньше чем в сотне ярдов от дорожки. Похоже, это была прорвавшаяся на поверхность лавовая трубка. Фредериксон осторожно приблизился к ее краю, подняв револьвер. Тромбо нетерпеливо последовал за ним, мощный гаваец предпочел держаться подальше.

– И как эта дрянь связана с… – начал Тромбо и замолчал.

Лавовая трубка на этой высоте была не очень глубокой; около четырех с половиной метров, может быть. Часть пещеры, обращенная к морю, была обрамлена камнями, которые упали из-за обвала, но часть осталась нетронутой, черным эллипсом вдаваясь в землю.

Внутри этого черного эллипса находились Диллон, глава службы безопасности, Санни Такахаши, большой друг Хироши Сато, и свинья размером с пони. Диллон и Санни были обнажены. Оба их тела светились рассеянно-зеленым светом, будто выкрашенные от пят до головы фосфоресцирующей краской. Их глаза были открыты, взгляд неподвижен, пуст даже – словно в трансе. Свинья сидела между ними, ее спина была выше плеч Диллона. У зверя было несколько черных глазниц в том месте, где должны были быть обычные глаза; всего Тромбо насчитал восемь. Все они рдяно сияли, и оттенок этого сияния напомнил ему цвет оранжевого купальника Майи при дневном освещении. Зверь раззявил пасть, наградив Байрона улыбкой. Его зубы выглядели человеческими. Большими, но человеческими.

Тромбо повернулся и посмотрел на Фредериксона. Тот лишь беспомощно пожал плечами.

– Он велел привести вас, сэр.

– Он? Кто он-то? Этот хряк?

– Да-да, я, – сказал кабан.

Тромбо выхватил из-под рубашки браунинг. Кабан ухмыльнулся еще шире. Его многочисленные глаза влажно поблескивали, и Тромбо мог поклясться, что у них довольное и очень осмысленное выражение.

– Ну, не стоит, Байрон, – сказал кабан. – У нас слишком много общего, чтобы вот так с ходу портить наше знакомство. – Голос был именно таким, какого можно было ожидать от тысячефунтового зверя.

Байрон Тромбо почувствовал, как по спине течет струйка пота. Он повернулся, ища помощи Джимми Кахекили, но гаваец исчез, бросив свой топор.

– Ц-ц-ц, – зацокал кабан. – Спускайся ко мне.

Тромбо опять повернулся к пещере – ухмыляющийся зверь и двое безмолвных нагих людей по-прежнему были там.

– Диллон! – гаркнул богач. Бывший начальник службы безопасности не шелохнулся; глаза бородача оставались такими же стеклянными.

– Нет-нет, Байрон, – снова подал голос кабан. – Это со мной тебе нужно поговорить.

Тромбо облизал губы:

– Ладно. Чего тебе?

– А тебе чего, Байрон? – в тон ему откликнулся кабан.

– Мне нужен Санни Такахаши, – сказал Тромбо. – Диллона можешь оставить себе.

Гигантский боров усмехнулся. Звук был похож на то, как накачивают гигантские мехи, в то время как мелкую гальку просеивают в каменной чаше.

– Ц-ц-ц, – снова зацокал он. – Не все так просто. Нам нужно потолковать.

– Пошел ты, – сказал Тромбо и прицелился из браунинга в промежуток меж двух гроздьев глаз существа.

– Если спустишь курок, – сказал кабан непринужденным голосом, – я живо метнусь наверх, вырву тебе кишки и гнилых яблок вместо них напихаю.

– Давай, вставай в очередь, – бросил Тромбо, не выпуская оружия из рук.

Боров захихикал еще громче.

– Ты хочешь вот этого, – сказал он, тыкая рылом в загипнотизированного японца.

Тромбо кивнул и стал ждать.

– Ну, раз сильно хочешь – будет он твой, – сказало чудовище. Восемь глаз моргнули разом, и два светящихся человека повернулись и ушли дальше по лавовой трубе, пропадая из виду. – Все, что тебе нужно сделать, – спуститься и потолковать со мной об условиях. – Гротескное существо грациозно, почти изящно развернулось и пробежало несколько шагов по темноте. Боров оглянулся через свое покрытое щетиной плечо, и взгляд его больше не казался довольным и осмысленным. – Но лучше тебе не тянуть с этим, Байрон. Через пару часов здесь начнется кое-что интересное. – Боров затрусил в темноту.

Тромбо некоторое время прислушивался к стуку копыт по базальтовому эху, пока не наступила тишина. Он опустил пистолет.

– Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, – протараторил Фредериксон, тяжело оседая на лавовую глыбу. С его лица сошла всякая краска, и оно стало скорее серым, нежели черным.

– Только в обморок не грохнись, черт тебя дери, – рыкнул Тромбо. – Дыши глубже. Ага, вот так.

Фредериксон поднял на него широко раскрытые глаза.

– Я думал, что сошел с ума. Это ж как под «кислотой»… но я никогда не употреблял «кислоту». Он… это… то существо сказало мне вызвать вас по рации…

– Ладно, – прервал его Тромбо, засовывая пистолет обратно за пояс. – Ты говорил об этом кому-нибудь еще?

Фредериксон опустил запястья на колени и тяжело дышал.

– Э-э-э… кабан сказал, что пустит мне кишки на подвязки, если я вызову кого-нибудь еще… это была его фраза… пустит мне кишки на подвязки.

– Ладно. Понял. – Тромбо оглянулся на туннель.

Фредериксон поднял голову. Цвет лица, казалось, возвращался к нему.

– Вы ведь не собираетесь туда спускаться, мистер Тромбо?

Байрон бросил на него сердитый взгляд.

– Я и не советую, – поспешно сказал охранник. – Но будь у нас все наши ребята… ну и охранники Сато… и какие-нибудь, ну, очки ночного видения, и «Узи», и «Мак-тены»… и еще какая-нибудь такая снаряга…

– Замолчи, пожалуйста, – попросил Тромбо и посмотрел на часы. – Черт, я опаздываю на встречу с Хироши. – Он ткнул пальцем в сторону Фредериксона. – Оставайся здесь, будь всегда на связи. Держи канал открытым. Я…

Черный вскочил на ноги.

– Ни за что, бля, я не останусь здесь один, бля, в гребаной темноте с каким-то сраным восьмиглазым Пумбой в этом, бля…

Тромбо быстро шагнул вперед и сунул Фредериксону кулак под дых.

– Ты останешься здесь, – велел он согнувшемуся в три погибели охраннику. – Если не спасуешь, я выпишу тебе двадцать тысяч долларов. Двадцать штук за один вечерочек, ты прикинь? Можешь бежать, как Степин Фетчит из дома, если эта штука о восьми зенках вылезет из своей норы, но предварительно дай мне знать об этом по рации. Понял? И если ты меня подведешь, дружище, я найду тебя где угодно… тебя и всех твоих родственников до пятого колена. Мы друг друга поняли?

Охранник уставился на него, его ошеломленный взгляд до жути напоминал пустой взор Санни и Диллона.

– Вот и славно, – ощерился Тромбо. – До полуночи пошлю к тебе кого-нибудь с едой. – Он потрепал застывшего охранника по плечу и быстро пошел по тропе в направлении Мауна-Пеле. Ветер опять подул с юга, неся с собой влажную, обволакивающую жару. Тут Тромбо вспомнил, что этот ветер называется «кона» и что именно он дал название целому участку побережья. Облако пепла от извержений не было проблемой, но дым от потоков лавы на юге снова поднимался над побережьем тяжелой серой мглой, похожей на низкий облачный фронт.

Внезапно стало прохладнее, как будто солнце уже село. Тени исчезали по мере того, как гуща дыма над головой становилась плотнее, и на все вокруг легла пелерина сумерек. Пальмы шелестели и перешептывались друг с другом, горячий ветер свистел в листве и мел пыль на полях ауа.

Тромбо в последний раз взглянул на часы и поспешил обратно к темному оазису среди деревьев.

– С чего начать? – спросила Элеонора, придвигая к себе вторую порцию «Костров Пеле». Они с Корди сидели на террасе для наблюдения за китами, когда вечернее небо вдруг посерело.

– С Пеле и начни, – сказала Корди, салютуя ей бокалом.

– Хм, ну… что ж, Пеле – главная богиня-хранительница с сопутствующим набором присущих ее статусу полномочий и обязательств… – начала было Элеонора.

– Нет, Элли, – перебила ее Корди. – Не вешай мне лапшу на уши, используй голос рассказчика.

Элеонора сделала глоток «Костров», прочистила горло и начала снова.

– Пеле не относится к числу старших богов, но она происходит из лучшего их рода. Говорили, что ее отцом был Моэ-моэа-ау-лии, если буквально – «Вождь, которому снились беды», но он рано исчез и не фигурирует ни в одной из более поздних историй о Пеле…

– Типичный мужлан, – пробормотала Корди, отхлебнув из своего бокала. – Дальше?

– Да… Ну, матерью Пеле была Хаумеа, иногда известная как Хина или Ла-Ила’и. В своих различных формах Хаумеа является верховным женским духом, богиней женского труда и плодородия, матерью всех меньших богов и всего человечества и, как правило, женским «противовесом» всей мужской силы во Вселенной.

– Отлично, – сказала Корди и подняла сжатый кулак.

Элеонора замолчала и нахмурилась.

– Ты уже выпила два таких коктейля. Уверена, что хочешь…

Корди протянула руку и похлопала Элеонору по тыльной стороне ладони.

– Поверь мне, Элли, – сказала она ясным голосом, – я могу сдержать огненную Пеле внутри себя. Продолжай.

– Так вот, Пеле черпает силу из плодоносящих недр матери-земли, которую гавайцы называют Папа.

– Мама – это папа… – протянула Корди, жуя соломинку от коктейля. – Тут пойди разберись! Ладно, извини, Элли. Клянусь больше тебя не перебивать.

– Древние гавайцы видели мир уравновешенным только при наличии равновеликих противоположностей, – сказала Элеонора. – Мужской свет должен проникнуть в женскую тьму, чтобы родить двоякое мироздание.

Корди кивнула, но ничего не сказала.

– Пеле поздно прибыла на эти острова, – продолжила Элеонора, вновь обретая свой «повествовательный» голос. – Ее каноэ управлял Ка-мохо-али’и…

– Эй, это же король акул, о котором ты говорила ранее, – заметила Корди. – Папаша того отродья, которое пыталось съесть меня сегодня. А, да, извини… буду держать рот на замке.

– Ты права, – сказала Элеонора. – Ка-мохо-али’и был братом Пеле. Там, на Бора-Бора, откуда они оба родом, он также известен как «царь-дракон». Как бы то ни было, он помог привести каноэ Пеле на Гавайи. Сначала они высадились в Ниихау, а затем перебрались на Кауаи. Будучи богиней огня, Пеле обладала волшебным инструментом для раскопок – если не ошибаюсь, он назывался Паоа. Она использовала Паоа, чтобы выкопать ямы для костра, в которых могла бы жить, но море продолжало накатывать на берег и гасить ее пламя. Пеле двигалась вниз по цепи островов, пока не очутилась здесь, на Большом острове, где в конце концов нашла Килауэа и решила, что он ей – в самый раз. Он стал ее домом на протяжении тысячелетий.

Элеонора остановилась, когда воздух прорезал пронзительный крик. Поглядев вниз с террасы, обе женщины увидели, что это всего-навсего две пестрые тропические птицы не поделили ветку.

– В любом случае, – продолжила она, отпивая из высокого бокала, – прежде чем здесь поселиться, Пеле ввязалась в грандиозную битву на Мауи со своей старшей сестрицей На-мака-о-Кахи, богиней моря…

– У меня никогда не было старшей сестры, – заметила Корди. – Только братья. И все они были теми еще засранцами, за исключением одного, который умер, когда был совсем маленьким. Извини. Продолжай.

– Пеле с сестрой боролись до тех пор, пока Пеле не была убита, – сказала Элеонора.

– Убита? – смутилась Корди.

– У богов есть смертные аватары, – пояснила Элеонора. – Когда Пеле потеряла свой, она стала еще более могущественной как богиня. И поскольку она умерла здесь, на Гавайях, ее дух мог свободно воспарить к вулканам Мауна-Лоа и Килауэа, где она живет по сей день.

Корди нахмурилась.

– Я думала, Пеле может представать в образе смертной…

– Она может, – сказала Элеонора. Принесли их третью порцию выпивки. – Просто она больше не смертная.

– Ни хрена не понимаю, – призналась Корди. – Но продолжай. Я пью, ты говори.

– Тут все сложно, – согласилась Элеонора. – Например, Пеле – богиня огня, но она не может добывать огонь… это мужская прерогатива. Но она может контролировать его, и этим она и занимается на этих островах. У нее есть несколько братьев, тоже богов, которые управляют громом, взрывами, фонтанами лавы, так называемым огненным дождем… всеми более шумными и драматичными, но менее мощными аспектами огня.

– Типично, – снова пробормотала Корди.

– Но Пеле управляет великой силой природы, которой является вулкан. Обычно Пеле спит, но на протяжении веков она помогала некоторым человеческим королям, которые ей нравились…

– Таким, как Камехамеха, – ввернула Корди.

– Да, – сказала Элеонора. Она отодвинула третий бокал. – Знаешь, мне уже хватит. И так голова уже кругом, а вечер, ты говоришь… будет насыщенным. Не хочу, чтобы Пол и его друг-вертолетчик решили, что я пьяница.

Корди пожала плечами.

– А мне обычно плевать, кто что думает.

– Ладно, вернемся к Пеле, – сказала Элеонора немного раздраженно. – Главная наша проблема в том, чтобы определить, на нашей ли стороне эта дама, или именно она стоит за всей этой чертовщиной в Мауна-Пеле. Впрочем, ты и так, наверное, знаешь мою догадку на сей счет.

– Знаю. – Корди кивнула. – Я читала дневник тетушки Киндер.

Элеонора сделала легкий жест рукой. Она впала в легкий ступор, уставившись себе на руку, освещенную горизонтально падающим солнечным отблеском. Сразу вспомнилась мама, ее лишенные суетности движения. «Когда это я переняла манеры матери?» – пришла ей в голову смущающая мысль. Покачав головой, Элеонора попыталась сосредоточиться.

– Нам стоит полагать… или хотя бы я предположу… что за нынешними невзгодами стоят силы, противостоящие Пеле.

– И как их назвать?

– Не знаю, – вздохнула Элеонора. На нее вдруг навалилась усталость. – У Пеле было много врагов. Помимо На-мака-о-Кахи, морской богини, традиционной противницей Пеле является Пляху, богиня снега, живущая на вершине Мауна-Ки. Они поссорились несколько тысяч лет назад, потому что оба любили одного и того же мужчину.

– Гм-м-м, – проворчала Корди. Принесли их десерты. Корди заказала себе чизкейк «лиликой» и попросила добавить лимонное брюле на основе печенья с кешью. Элеонора же ограничилась кофе.

– Судя по тому, что мы слышали, Пана-эва, туманный парень-рептилия, стоял за этой враждой – и за тем, что случилось в 1866 году, – сказала Элеонора. – Но каким бы сильным он ни был, мне он кажется слишком мелкой фигурой, чтобы возглавить восстание против Пеле.

– Кто еще ее ненавидит? – спросила Корди, вгрызаясь в чизкейк.

– Большинство богов-мужчин, – сказала Элеонора. – Даже старшие боги, такие как Лоно и Ку, стали завидовать преданности гавайцев Пеле.

– Типичные неуверенные в себе мужланы, – пробормотала Корди.

– Что?

– Ничего. – Корди попробовала брюле. – О боже… как здорово. Хочешь немного?

– Конечно. – Элеонора подцепила ложечкой кусочек десерта, распробовала его и прикрыла глаза. – Да-а-а, замечательный.

– Хочешь еще?

– Нет, спасибо. – Элеонора отхлебнула крепкого кофе, чувствуя, как алкогольное опьянение понемногу проходит. – На чем я остановилась?

– На том, как боги-мужланы ревнуют к Пеле.

– Ах, да… Мы видели ту черную собаку, а Ку как раз принимает форму собаки.

– А как выглядит тот, другой… как его там… Лоно?

– Не уверена, – призналась Элеонора. – Лоно может быть человеком, но, думаю, он редко появляется в таком обличье. Он был самым свирепым и требовательным из всех старых богов. Большинство человеческих жертвоприношений на этом острове приносилось Лоно… но я не думаю, что у него были какие-то особые претензии к Пеле.

Корди чередовала кусочки своего чизкейка с ложками брюле.

– Таким образом, врагом Пеле здесь может быть Ку, черная дворняга, или, что более вероятно, Пана-эва и его приятели-демоны.

Элеонора смотрела, как гаснет свет за верхушками деревьев позади террасы.

– Или кто-то еще. – Она взглянула на часы и снова посмотрела на Корди. Оставалось еще несколько минут до того, как она должна была встретиться с Полом и отправиться на вертолетный рейс. Она поймала себя на том, что чувствует легкое напряжение из-за этого. – У Пеле, к примеру, была грандиозная битва со своей любимой сестрой Хииакой где-то на этом побережье. Опять же, это была ссора из-за мужчины. Что-что?..

– Я ничего не говорила, – открестилась на сей раз Корди.

– Хииака была младшей сестрой Пеле, танцовщицей, и они очень хорошо ладили. Хииака оставалась верна Пеле, несмотря на то что ее привлекал один из любовников Пеле, человек по имени Лохиау. Но Пеле все равно заподозрила двойную игру и напала на сестру прямо на этой отмели…

Обе женщины смотрели на низкое солнце и просторы океана. Облако пепла и дыма нависло над берегом, как отрез брезента, а солнце подсвечивало нижнюю его сторону, крася все в оранжево-алый. Волны в заливе медленно колыхались – целый океан крови.

– Кто победил? – спросила Корди. Она покончила со своими десертами и теперь с довольным звоном опустила ложку в блюдо для брюле.

– Когда Пеле билась с Хииакой? Вышла ничья. Но Пеле случайно убила Лохиау.

Корди хихикнула:

– Субботний вечер в Чикаго, типичная домашняя ссора.

– У этой истории был относительно счастливый конец, – сказала Элеонора. – Один из божественных братьев Пеле нашел дух Лохиау, дрейфующий над океаном, и вернул его на сушу, где поместил обратно в тело.

– Так, как это описано в дневнике твоей тетушки? – спросила Корди.

– Полагаю, как-то так. Как бы то ни было, Хииака и Лохиау вместе отправились на Кауаи, и на том все и кончилось. Но не исключено, что Хииака затаила обиду на старшую сестру. Она, в конце концов, тоже довольно могущественная богиня…

Корди шумно вздохнула и откинулась в кресле.

– Знаешь, Элли, не думаю, что Пол и его дядьки-кахуна позвали на помощь богиню-женщину. Я думаю, мужское взывает к мужскому. И на их стороне сейчас работает какая-нибудь шовинистическая свинья.

Элеонора расплылась в широкой улыбке.

– А что смешного? – удивилась Корди.

– У гавайцев есть бог-свинья, – пояснила она. – Ну, если точнее – кабан. Его зовут Камапуа, он – тоже враг Пеле… и ее бывший любовник.

Корди наклонилась ближе. Последние лучи солнца обагрили ее лицо.

– Ну-ка расскажи.

– Кабан был самым крупным наземным животным, о существовании которого знали полинезийцы и гавайцы. Он выступал в их глазах воплощением мужской силы, совсем как в России – медведь. Камапуа принимает облик свиньи… или красивого мужчины. Он очень могущественный бог, хотя и любит оставаться на дождливой наветренной стороне островов – он ассоциируется с дождем, лесами и темными местами, – но его зверский аппетит всегда доставляет ему неприятности. Камапуа однажды пытался изнасиловать сестру Пеле, Капо, но Капо сбежала, отсоединив свое влагалище и бросив его в качестве приманки… Прости, что?

Круглое лицо Корди приняло непроницаемое выражение.

– Ничего, Элли, – сказала она. – Я просто подумала, насколько это умение было бы полезно… надеюсь, она хоть отрастила новую? Ох, ладно уж, продолжай. Отменные у тебя истории пошли.

– За столетия Камапуа не один раз насиловал Пеле. На южном берегу острова есть место под названием Калуа-о-Пеле, где вся земля изрыта, и легенды говорят, что именно там он впервые одолел Пеле и… овладел ею.

– То есть трахнул?

Элеонора кивнула:

– Я видела фотографии этого места. Ландшафт там похож на смятые простыни.

– Жаль, что у Пеле не хватило силушки отбиться от этого ублюдка, – сказала Корди задумчиво, когда официант унес последние тарелки.

– Она хотела. То была страшная битва – огонь Пеле против потоков дождя Камапуа. Он даже наслал на остров тысячу свиней, которые съели весь подлесок, чтобы Пеле было нечего жечь. Пеле превратила в пар его дождь и залила лавой его земли, но он все же стал одолевать. Пеле была готова скорее погибнуть, чем уступить Камапуа. Но легенды гласят, что в конце концов ее братья – властители лавовых полей – увидели, что она проигрывает, и приказали ей уступить ему. Они боялись, что с ее смертью весь огонь на земле погаснет.

– Типичные мужланы, – в который раз бросила Корди, хрустнув костяшками.

– Да, – задумчиво протянула Элеонора, – Камапуа кажется наиболее вероятным из всех подозреваемых. Но он ведь редко появляется на подветренной, сухой стороне острова, согласно…

– Срань господня, – выпалила Корди, уставившись Элеоноре через плечо.

Обе женщины встали и подошли к перилам террасы. В последних отблесках заката, отраженных от опускающегося облака пепла, тысячи крошечных нитей плыли по воздуху, ловя солнечный свет, словно тонкие волокна чистого света. Корди и Элеонора выбежали с веранды для наблюдения за китами в сад между Гранд-Хале и пляжем. Нити субстанции неясного толка лежали в траве, на дорожках и в листве на всем пути их следования. Пучки гибких волокон, многие из которых достигали ярда или более в длину, ложились наземь волнами, как женские волосы.

– В чем дело? – спросила Корди.

Элеонора покачала головой. Теперь, когда солнце село, эти нити утратили большую часть своей дивной окраски и ныне казались бледно-алыми или матово-серебряно-серыми. Они покрыли траву, пески, воду, будто счищенные с огромной небесной расчески, – и это было странное зрелище и немного страшное.

– Что это? – прошептала Корди.

– Волосы Пеле, – произнес голос у женщин за спиной.

Повернувшись, они увидели Пола Куали – с виду немного рассеянного и будто бы чем-то обеспокоенного. Впрочем, тон у него был вполне себе уверенный.

– Это такая капиллярная форма лавы – волокна из вулканического стекловолокна. Образуются за счет растяжения расплавленных базальтовых фонтанов и лавопадов – вроде как очень быстро остывающие брызги, которые потом разносит ветер. Потрогайте-ка их – чувствуете, какие податливые? Редко они залетают так далеко. – Ученый посмотрел куда-то на восток, где небо было более насыщенно-красным, чем на западе. Казалось, в эту ночь заходило два солнца разом. – Извержение, должно быть, усиливается…

Элеонора в последний раз прикоснулась к волокнам, похожим на волосы, и встала.

– Значит ли это, что нам лучше не вылетать?

– Нет, – сказал Пол, – как раз наоборот. Вертолет здесь, хотя нам лучше поторопиться – пока облако пепла не уплотнилось. Если влететь в плотную тучу пепла, вертолет может заглохнуть прямо в воздухе.

Элеонора повернулась к Корди:

– Точно уверена, что не хочешь присоединиться к нам?

– Хм-м-м… – протянула низенькая женщина. – Я многого не боюсь, Элли, но вот, признаться, полеты пугают меня до чертиков. Без необходимости я в воздух не поднимаюсь. Но обещаю выйти посмотреть на ваш взлет.

Пол подогнал гольф-мобиль, и они поехали обратно вокруг Гранд-Хале, минуя теннисные корты и автостоянку, через сектор северного поля для гольфа к вертолетной площадке, вырубленной в полях ауа. Здесь, за деревьями, небо было светлее, но смог никуда не девался, все еще вися серым размытым пятном в нескольких тысячах футов над землей.

Вертолет ждал в центре асфальтового круга, его винты все еще медленно вращались. Он был намного меньше, чем представляла себе Элеонора, и абсолютно просто устроен: кабина – простой пузырь из оргстекла, тонкая решетчатая шпалера вместо хвоста, мелкий несущий винт на ней. Ветер с юго-востока трепал оранжевый конус-ветроуказатель, по эту сторону посадочного круга свисавший с шеста. Из-за отражения неба на кабине вертолета пилот был виден лишь как расплывчатый силуэт.

Элеонора повернулась и положила руку на плечо Корди.

– Увидимся через час-другой, – сказала она.

Корди ответила ей предельно серьезным взглядом.

– Будь осторожна, Элли. Если найдешь того, кого, как я думаю, ты ищешь, передавай привет от меня.

Элеонора улыбнулась, кивнула и последовала за Полом, который, пригнувшись, шел навстречу винтокрылой машине.

Корди отступила из-под потока роторов. С того места, где она стояла, ей не было видно пилота, но она хорошо разглядела, как сначала Пол залез внутрь, а затем ее подруга пристегнулась ремнями безопасности на переднем сиденье. Двигатель вертолета набрал высоту, силуэты винтов расплылись, и маленькая машинка, казалось, взмыла в воздух, как стрекоза. Корди наблюдала, как она сделала круг над курортом на небольшой высоте, а затем направилась к морю, с жужжанием следуя по южной стороне вдоль побережья.

– Удачи, Элли, – шепнула Корди и вернулась в оазис сгущающихся теней, которым стал Мауна-Пеле.