О Камапуа, великий кабан морей!

Дыбом щетина стоит на спине твоей!

О зверь, великая рыба, что рыщет в морях!

О юный бог, поселяющий ужас в сердцах!

Из дневника тетушки Киндер

18 июня 1866 года, безымянная деревня на берегу Коны

Хотя дождь кончился, казалось безумием покидать сухую и освещенную хижину по совету раненого туземного юноши, настаивающего, что безобидные птицы – братья и шпионы демона Пана-эвы. Тем не менее мы пошли.

Перед нашим уходом завязался очень оживленный, все сильней разгорающийся спор между преподобным Хаймарком и мистером Клеменсом. Первый называл слова юноши вздором, языческим суеверием, в то время как журналист настаивал на том, что половина случившегося с нами за эту ночь может показаться языческим суеверием. Наконец оба мужчины повернулись ко мне.

– Мисс Стюарт, не могли бы вы вернуть этого… человека искусства… в чувство? – запальчиво спросил преподобный Хаймарк.

Мистер Клеменс, фыркнув, сказал:

– Если у нас демократия – вы ведь верите в демократию, святой отец? – значит, вам принадлежит решающий голос. Рассудите нас, мисс Стюарт.

Я задумалась. Халеману смотрел на меня испуганными глазами. Наконец я сказала:

– Нам лучше идти. И как можно быстрее.

– Но, мисс Стюарт, глупо думать… – начал преподобный, лицо которого казалось еще краснее в мерцании свечей.

– Я голосую за то, чтобы уйти, – прервала я его протесты, – не из-за страха перед какими-то призраками, а из-за того, что у нас на руках раненый, которому необходима помощь… и из-за того, что видел мистер Клеменс. Мы на святом… – ну, разумнее сказать, «нечестивом», – капище язычников, вокруг которого бродят эти Ходоки. Кем бы они ни являлись на самом деле, они явно враждебно настроены.

Преподобный Хаймарк открыл рот, явно намереваясь возразить.

– Мальчик говорит, что в миле отсюда есть деревня, – продолжала я. – У него там родственники, и там живет так называемая жрица Пеле, кахуна. Она наверняка знакома с туземной медициной и сможет ему помочь. Если я в самом деле имею решающий голос, я голосую за то, чтобы добраться до этой деревни.

– Вот-вот, – сказал мистер Клеменс.

Я хмуро посмотрела на него, собирая свои немногочисленные пожитки.

– Повторяю – я не боюсь ни одного мужчины, – сказала я. – Тем более – безбожного мужчины, сотканного из тумана.

Мистер Клеменс покраснел и прикусил свою остывшую сигару.

Мы выдвинулись в темпе, но без суеты. Лошади выказывали тот же страх, что и раньше, при приближении Ночных Ходоков, и мужчинам пришлось помочь мне влезть на моего обычно спокойного Лео. Мальчика мистер Клеменс усадил на седло перед собой.

Признаюсь, что затаила дыхание, когда мы выбрели на тропинку между каменными стенами, полубессознательно ожидая, что кто-нибудь из богов или мертвых вождей, о которых рассказывал мистер Клеменс, выйдет оттуда и набросится на нас. В этаком мраке мы бы не разглядели бы за этими древними, пропитанными кровью камнями даже целую орду каннибалов.

Никто нас, впрочем, не тронул. Халеману указал нам еле заметную тропинку на восток, и мы опять двинулись вверх по склону вулкана: мистер Клеменс с мальчиком во главе, за ними я на своем верном Лео, в хвосте – преподобный Хаймарк. Я поминутно оглядывалась, чтобы удостовериться, что никакое чудище с акульей пастью на спине не стащило его с лошади и не подбирается ко мне. Было темно, но я могла разглядеть низкий силуэт священнослужителя и ясно слышала его астматическое дыхание.

Через некоторое время звезды засияли во всем своем тропическом великолепии, и даже в их тусклом свете я смогла разглядеть кустарники и цветы, которыми был усеян вулканический ландшафт вокруг нас: охиас и охелос (разновидность черники), садлерии, полиподиумы, серебристую траву и великое множество луковичных растений с гроздьями из ягод, которые, казалось, светились мертвенно-синим цветом в сиянии звезд. Здесь росли различные разновидности пальм – хотя кокосовых не было – и изобилие кустарников, папоротниковых деревьев, свечных орехов и хлебных плодов, но по мере того, как мы поднимались, эта растительность все чаще уступала место сначала едва заметным, а затем доминирующим потокам и руслам вязкой лавы, называемой пахоехо. Мы двигались медленно, мальчик Халеману, казалось, очнулся от полудремы, чтобы указывать дорогу, а наши лошади с большой осторожностью ступали по уступам и террасам из заросшего кустарником базальта.

Однажды, примерно на полпути к нашей цели, мы все остановились и прислушались, услышав на некотором расстоянии позади ритмичный шум, как будто большая группа мужчин что-то напевала себе под нос, или, возможно, шум прибоя – хотя мы уже были далеко от берега.

– Ходоки? – прошептал мистер Клеменс, но мальчик не ответил, да и остальные из нас – не смогли.

Мы пришпорили лошадей и продолжили путь.

К рассвету мы добрались до деревни, хотя это было слишком громкое название для полудюжины жалких хижин, где, казалось, никто не жил. Нигде не горел огонь, и ни одна собака не выбежала нам навстречу. Мы застыли на лошадях, почти уверенные, что те, кто расправился с преподобным Уистлером, добрались и до родственников Халеману.

Но тут мальчик сбивчиво заговорил по-гавайски, и я уловила в потоке певучих звуков слова «хоуле», «ваи лио» («напоить лошадей») и «ка-уакаи-о-капо» (термин, как я помнила, обозначавший Ночных Ходоков).

Внезапно из темноты к нам метнулась дюжина теней, со всех сторон потянулись скорые, но невраждебные руки. Я позволила им снять себя со спины Лео и усадить на траву. Мистер Клеменс и преподобный пытались протестовать, но тоже были спешены.

Халеману снова заговорил. Ему ответил сиплый старческий голос. Без дальнейших пересудов нас подняли и отвели в ближайшую и самую большую хижину.

Оказалось, что деревня вовсе не пуста. Восемь старцев, три сравнительно молодые женщины и древняя как мир «туту», что значит «бабушка», вошли в хижину вслед за нами и уселись вдоль стен. Их лица были еле видны в свете двух коптилок с маслом свечного дерева. Нас усадили напротив, причем Халеману оказался в самом темном углу. Старик, севший напротив преподобного Хаймарка, заговорил снова. Его шамкающую речь было бы трудно понять, даже если бы он говорил по-английски, но Халеману легко перевел:

– Дедушка спрашивает, почему вы путешествуете в такую недобрую ночь.

За нас ответил мистер Клеменс:

– Скажите ему, что мы едем в деревню, где жил преподобный Уистлер.

Старик сказал еще что-то.

– Дедушка говорит, что там все убиты. Никого не осталось в живых. Это теперь плохое место. Капу.

Преподобный Хаймарк попросил:

– Спроси, кто убил проповедника и людей в деревне.

Халеману заговорил медленно, тщательно подбирая слова, и на этот раз ответил ему уже другой старик.

– Мой другой дедушка говорит, что один кахуна молился об их смерти.

– Молился о смерти? – недоверчиво переспросил преподобный.

– Да, – подтвердил Халеману. – Но хоуле не умерли, а только заболели. Тогда мои дедушки древними заклинаниями открыли ворота Милу, чтобы ипа, капуа и сам Пана-эва прогнали белых.

– Прогнали нас? – спросил мистер Клеменс.

– Да, – сказал Халеману и открыл глаза. – Деды наказали моему дяде и другим воинам привести вас сюда для жертвоприношения. Как самому младшему из кахуна, мне дозволили пойти. Нам просто не повезло, что во время нашего короткого броска мы столкнулись с Ночными Ходоками. Они пощадили меня, потому что я ношу имя самого знаменитого из всех аумакуа, которые служат Пана-эве.

Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк попытались вскочить на ноги, но старик, стоявший у двери, сделал жест мизинцем, и двое сильных мужчин упали, как будто на их спины взвалили огромную тяжесть. Как они ни старались, они не могли подняться. Я и не пыталась.

– Халеману… – воззвала я к мальчику.

– Замолчи, женщина, – сказал ребенок властным голосом, который звучал гораздо глубже, чем должен был бы звучать голос любого подростка.

Старики начали петь. Звук, казалось, проник в мое тело подобно наркотику, стены хижины начали колебаться в свете свечей, и мои веки внезапно отяжелели. Я видела, как мистер Клеменс и пастор Хаймарк изо всех сил пытаются справиться с гипнотическим песнопением – и им в этом деле везет не больше, чем мне.

В этот момент я повернулась, чтобы посмотреть на Халеману. Тело мальчика, казалось, покрылось рябью, как далекий мираж в пустыне в полдень, а затем плоть будто потекла и сдвинулась, размягчаясь, и стекла, как темная вода в невидимый сток.

На место плоти пришла мгла. Мгла разливалась и текла. Мгла поднялась и приняла обличье странного мужчины, который ростом был велик. Того мужчины голова касалась даже потолка, что в десяти футах над нами качался, будто в ритм с словами коварных сморщенных жрецов.

И когда раздался новый голос, он донесся из тумана вместе с эхом рыка огромного зверя, надвигающегося на нас будто из длинного туннеля.

– И теперь я заявляю права на то, что принадлежит мне! Капу о мо, хоуле канака!

Туман в обличье человека ринулся вперед, в самую гущу тел.

Элеонора выехала обратно на Одиннадцатое шоссе и довела машину до поворота на Милолии и Хупулоа. Узкую дорогу преграждала полицейская баррикада.

– Объехать нельзя, – заметил Пол Куали. – Ауа порежет нам все шины. – Он вылез из салона, подошел к заграждению и с усилием отодвинул в сторону баррикадирующие «козлы».

Дорогу окружали те же лавовые поля, что отделяли Мауна-Пеле от шоссе. Элеонора ехала медленно, ожидая, что вот-вот очередной полицейский патруль преградит им дорогу и заставит вернуться. Другие машины им не попадались.

Милолии с виду оказалась гавайской рыбацкой деревушкой, застывшей во времени. Несколько домов выглядели пустыми и тихими, а к двери единственного общественного учреждения, универсального магазина, крепилось большое полицейское уведомление об эвакуации, предупреждавшее также и о наказаниях за мародерство. Ветер переменился, и дым теперь плыл между кокосовыми пальмами и над маленькими домиками с крышами из оцинкованной стали. Каноэ с выносными аутригерами стояли на тенистом пляже. Лучи солнечного света пробивались сквозь стелющийся дым, тем самым делая эту сцену невыразимо прекрасной для Элеоноры.

– Выедем-ка на дорогу, идущую параллельно пляжу, – сказал Пол Куали. «Дорога» оказалась едва заметной колеей среди тропической зелени. – Люди здесь реально рыбачат, – добавил он. – Это одна из последних подлинных рыбопромысловых деревень на Гавайях. Они получают доход и от выращивания папоротников, но землю для этого приходится завозить. Сами видите, эти лавовые поля не слишком плодородны.

Элеонора кивнула. Дорога оставила позади пышную зелень, проходя теперь среди безжизненных черных пластов лавы. В сотне ярдов справа о прибрежные скалы колотились белые барашки волн. Меньше чем за милю в стратосферу ввинчивалась стена дыма от лавового потока. Чад густел, клубясь между базальтовыми утесами, будто туман. Элеонора продолжала ехать на юг, стараясь не проколоть шины о пересекавшие тропу выступы ауа. Несколько минут спустя, когда дорога почти совсем потонула в смоге, Пол сказал:

– Приехали.

Они оставили джип и пошли вперед. Здесь тот же лавовый поток, что они видели на шоссе, был в два раза выше, наползая на старые пласты ауа и пахоехо. Элеонора молча смотрела на шипящую и потрескивающую борозду лавы, вздымающуюся на высоту десяти футов, а на востоке и западе теряющуюся за пеленой испарений. Кусты и маленькие деревья по обе стороны лавового потока были сожжены или еще тлели, запаленные свежей лавой, расплескивающейся из легиона трещин. Запах напомнил Элеоноре о сжигаемых листьях, но за ним ощущался и другой подтон, незнакомый и опасный, – зловоние серы и токсичных паров.

– Надеюсь, мы не поедем через это, – сказала она.

Пол отступил назад, закрывая лицо красным платком. Его глаза слезились.

– Джентльмены, которых вы хотели видеть, живут в полумиле отсюда.

Элеонора недоверчиво взглянула на него:

– И вы думаете, что они еще здесь?

– Они упрямые ослы, – с легким недовольством бросил Пол.

– Я тоже из этой породы, – сказала Элеонора, бредя вдоль потока и выискивая место, где оранжевый отсвет свежей лавы был слабее всего. Найдя такое, она подошла как можно ближе и осторожно поставила ногу на серый остывающий пласт. Он, само собой, оказался нестерпимо горячим – она даже пожалела, что не надела что-нибудь посерьезнее легкой прогулочной обуви. Но подошвы, слава богу, не потекли, и корка лавы не проломилась под ее весом.

– Я попытаюсь перейти, – сказала она, поднимаясь на гребень остывающей лавы.

Пол Куали издал протестующий возглас, но последовал за ней.

Элеонора шла медленно и очень осторожно, как будто переходила бурный поток по скользким скалам. Вокруг нее дышали жаром трещины, в которых клокотала свежая лава. Из трещин вырывались сернистые газы, смешиваясь с дымом и паром, напрочь затмившими солнце. Она чувствовала, как подошвы размягчаются под ее весом, и старалась идти как можно быстрее, не думая о том, что случится, если «скорлупа» вдруг проломится под ней.

– Под нами, – окрикнул ее Пол на середине пути, – самая настоящая река огня. Если выражаться метафорически, мы ходим по охрененно тонкому льду.

– Вот уж спасибочки, – сердито откликнулась Элеонора, кашляя от забившей глотку вонючей гари. – Я как раз пыталась забыть сей увлекательный факт.

Она сделала еще шаг. Справа от нее лавовая змея с шипением и треском, похожими на радиопомехи, выкрученные на максимальную громкость, сползала в Тихий океан.

Один раз поверхность все же треснула, и Элеоноре пришлось буквально запрыгнуть на более высокую глыбу лавы, чтобы спастись от жара и спумулита, хлынувшего прямо из трещины. Пару минут она простояла, не в силах совладать с дрожью. Ей всегда казались удивительными приключения тети Киндер стотридцатилетней давности – с тех пор, как она прочитала дневник, – но только теперь она могла по достоинству оценить мужество и силу духа женщины, которая прогулялась по дну кратера во время извержения. Возможно, вкус к безумствам передается в их семействе из поколения в поколение, на генетическом уровне. Еще шаг… и еще.

Возгорания на северной стороне потока затрудняли проход, но в конце концов она спрыгнула с лавовой террасы на пригорелую траву. Элеонора отошла подальше от жара и встала на твердый камень, чувствуя пульсацию в ногах. Одновременно ей казалось, что она вот-вот взлетит – обычное следствие выброса в кровь адреналина.

С ней поравнялся Пол. Все лицо у него было в саже. Видимо, и она сама сейчас была не менее чумазой.

– Нам придется так же возвращаться, – сказал он. – Хорошо еще, если лава за время нашего отсутствия не зальет джип.

Элеонора сделала глубокий вдох. Ей в самом деле надо было поставить машину чуть подальше от потока. В обращении с привулканическими зонами ей явно пока недоставало практики. Ну ничего, научится еще – иначе-то как. Они пошли по еле заметной тропинке, продолжающейся и по эту сторону огненной реки.

Жрецы-кахуна встретили их на пороге своего старого трейлера модели «Эйрстрим». Оба были гавайцами лет семидесяти с виду, в идентичных джинсах, выцветших рубашках и ковбойских сапогах. Схожесть лиц, нарядов и манер заставила Элеонору подумать, что они близнецы.

– Алоха, – бросил тот из них, что курил сигару – зрелище почти неправдоподобное среди густых клубов дыма, затягивающего небо, океан и все вокруг. – Мы вас ждем. – Он выплюнул табачный ломтик и растер его ногой. – Уйдем с плохого воздуха.

Трейлер внутри пропах кухней и старой ветошью. Все четверо кое-как втиснулись за обеденный стол: Элеонора с Полом – с одной стороны, кахуна – с другой. В другом конце трейлера на продавленной кушетке сидела старуха с длинными седыми волосами. Элеонора кивнула ей, мужчины же, включая Пола, не обратили на нее никакого внимания.

– Элеонора, – представил Пол, – это мои дядюшки – Леонард и Леопольд Камакави. Капуна, это доктор Элеонора Перри. Она хочет с вами поговорить.

Леопольд – тот, что курил, – положил руки на стол в древнем жесте приветствия и улыбнулся. Несколько зубов у него отсутствовали, но остальные казались профессионально отбеленными.

– Доктор, значит. – Он удовлетворенно кивнул. – Хорошо, что вы приехали. У меня как раз разнылось плечо. Старая рана, понимаете…

– Я – не тот док… – начала Элеонора и тут поняла, что старик шутит. Она ответила ему улыбкой. – Вы можете снять рубашку. Здесь так жарко.

Он замахал руками:

– Нет-нет! Махало нуи, но я дал слово никогда не сымать рубахи перед красивыми женщинами… покуда не напьюсь. – Тут же он достал с полки бутылку и четыре пыльных бокала.

Леонард Камакави не улыбался.

– Пол, – спросил он, – это твоя новая ипо? Тебя что, вела кахао?

– Нет, капуна. Доктор Перри просто мой гость. – Элеоноре Пол объяснил: – «Капуна» значит «дед», «старец», но может означать еще и «мудрый». Иногда употребляется из лести.

Леопольд хихикнул.

– Вольем-ка немного мудрости. – Он расплескал по бокалам темную жидкость.

Присутствующие чокнулись бокалами и выпили. Пары спирта ударили Элеоноре в нос, пока напиток прожигал путь по ее пищеводу в желудок. Ей показалось, что на вкус это напоминает сырой керосин.

– Что это? – спросила она, когда снова обрела дар речи.

– Околехау, – усмехнулся Леопольд, – что в переводе означает «железный зад». Его готовят из корня чи. Раньше мы варили его в железных горшочках для ворвани. Вот откуда происходит часть названия «хау» – «железо».

– Что ж, оно едва не перевернуло меня кверху «околе», – призналась Элеонора, делая еще глоток.

Даже суровый Леонард присоединился к всеобщему смеху.

Леопольд налил еще в ее бокал и спросил:

– Чего же вы хотите от нас, стариков, доктор Элеонора Перри?

Элеонора перевела дух и решила разыграть все свои карты.

– Пол сказал мне, что вы – кахуна.

Двое стариков посмотрели на нее безо всякого выражения. Элеонора восприняла их молчание как согласие.

– В таком случае, – продолжала она, – мне любопытно, кто вы – кахуна ана’ана или кахуна лапа’ау. – За первым титулом скрывался колдун, повелевающий «злой магией» и темными силами, за вторым – знахарь, способный исцелять людей духовно и физически.

– Но зачем вам это? – спросил Леопольд, снова обнажив свои белые зубы. – Неужто вы хотите, чтобы мы кого-то замолили до смерти?

Леонард сделал еле уловимый жест, как бы одергивая своего близнеца.

– Есть кахуна, которые разделяют обе стороны силы, – тихо сказал он.

Элеонора медленно кивнула.

– И близнецы, у которых силы – общие? – уточнила она.

Старики ничего не сказали.

– Это, конечно, не мое дело… – начала она.

– Верно, верно, – с улыбкой сказал Леопольд Камакави и отхлебнул околехау.

– …не мое дело, но мне кажется, вы попытались вымолить смерть курорту Мауна-Пеле. Мне кажется, вы открыли Милу и выпустили заключенных там демонов – Пана-эву, Нанауэ, Ку и других. Мне кажется, что из-за вас гибнут люди и вы должны это остановить. – Элеонора замолчала, чувствуя, как колотится в груди сердце. Она вдруг ясно осознала, что находится вдали от цивилизации, в окружении трех мужчин, причастных к колдовству, посреди цепи разлившихся огненных рек. Она уже думала об этом, когда оставила на столе записку для Корди.

В наступившей тишине ясно слышались треск и шипение лавы, стекавшей в океан в четверти мили от них. В закопченное окошко Элеонора видела только вьющийся дым, из-за чего казалось, что трейлер вместе с пассажирами воспарил к облакам. Почему бы и нет? Есть же в сказках ковер-самолет, почему бы не быть и летающему трейлеру. И летит этот старый американский «Эйрстрим» сейчас куда-нибудь к кратеру… где кахуна принесут ее в жертву.

«Успокойся, – велела она себе. – Возьми себя в руки».

Наконец Леонард сказал:

– Мы не хотели гибели людей. Можете в это поверить.

Леопольд пожал плечами, отпил еще глоток «железного зада» и добавил:

– По правде говоря, мы и не думали, что старые заклинания сработают.

Пол тронул ее за руку:

– Так поступили не только дядя Леонард и дядя Леопольд. Кахуна со всех островов одновременно прочли древние молитвы. Это я во всем виноват. Я сказал им, что нет другого средства – после того, как американский суд отказался признать наши права.

Леонард покачал головой:

– А я говорил, что нельзя так. Дьяволам этой земли должно оставаться под землей. – Он отпил большой глоток.

«Леонард – кахуна-лапа’ау, целитель, – поняла она вдруг. – А вот с темной силой накоротке – улыбчивый Леопольд, ана’ана».

Словно прочитав ее мысли, второй старик довольно кивнул.

– Можете вы положить этому конец? – спросила она.

Оба старика покачали головами.

– Все кахуна уже пытались, – сказал Леонард. – Заклинания открыли Милу, но не смогли его запечатать, равно как и не загнали местную нечисть под землю.

– А Пеле…

Леопольд безнадежно махнул рукой:

– Пеле сердита на нас. – Он указал на дым за окном. – И она нас не послушает.

– Уже несколько поколений она глуха к нам, – добавил Леонард. – Мы лишились исконных способов связи с ней.

Элеонора наклонилась поближе:

– А кахуна Пеле? Тайный орден жриц, которые раньше общались только с богиней?

– Откуда ты знаешь об этом, хоуле? – удивился Леопольд.

– Она читала. – В голосе Пола Куали сквозил еле заметный оттенок иронии.

Элеонора оглянулась на куратора и опять повернулась к близнецам:

– Разве же я не права?

– Права, да не совсем, – сказал дядюшка Леонард. – Сто лет назад у нас были кахуна Пеле. Но они все умерли, никому не открыв своих таинств. Никого не осталось с тех пор.

– Никого? – переспросила Элеонора, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ее тщательно продуманный план шел насмарку. Она оглянулась на женщину на кушетке, но ее взгляд оставался неподвижным. Элеонора подумала, что она, должно быть, слепа.

– Никого, кроме Молли Кевалу, – сказал Пол.

Дядя Леопольд фыркнул:

– Молли Кевалу – пупуле. Шарики за ролики.

– И она ни с кем не говорит, – добавил дядя Леонард.

Леопольд опять безнадежно махнул рукой:

– Она живет на вулкане, вдали от всех дорог. Чтобы добраться до нее, нужен не один день. Может быть, ее уже смело лавой.

– Но как она живет там? – спросила Элеонора. – На вулкане ничего не растет.

– Ее кормят женщины. – Леопольд опять фыркнул. – Они верят, что она обладает маной, и носят ей еду вот уже пятьдесят лет или больше. Но она всего лишь сумасшедшая – старая безвредная пупуле.

Элеонора вопросительно взглянула на Пола, но тот покачал головой:

– Молли Кевалу считает, что говорит с Пеле, но это же считает половина гавайских женщин, которые лежат в больнице Хило со старческим слабоумием.

– Но…

Пол остановил ее тем же повелительным жестом, что и его дядя:

– Элеонора, вы же слышали, что нельзя брать с вулкана ни одного камня, чтобы не разгневать Пеле?

– Конечно. Об этом знают все туристы. Богиня не любит, когда крадут ее лаву. А кто украдет – того неудача ждет, верно?

– Верно, – сказал Пол. – Поэтому каждый год рейнджеры из Национального парка вулканов получают по почте сотни камней. Большинство из них с материка, но теперь-то их со всего мира шлют… в наши дни особенно часто – из Японии. Туристы все-таки крадут их, а потом присылают обратно вместе с письмами, рассказывающими о том, как много в их жизни стало неудач с момента кражи. Четыре раза в год рейнджеры должны отвозить камни обратно к вулкану и оставлять их с подношением – обычно хватает и бутылки джина, – чтобы умаслить Пеле. Элеонора, они получают тысячи этих виновато возвращенных лавовых камней. Четыре раза в год туда едет процессия самосвалов, наполненных лавовыми породами.

– Ну и что?

– А то, что нет такого поверья. Нет никакого табу.

– Ничегошеньки подобного, – поддакнул дядя Леопольд.

– Я проследил происхождение этого суеверия в одной из своих статей, – продолжал Пол Куали. – «Древнее табу» было придумано в пятидесятых годах водителем автобуса, которому надоело выгребать из салона пыль и лавовую крошку.

Элеонора рассмеялась, чувствуя, как у нее в желудке переливается околехау.

– Это правда?

– Сущая правда, – сказал Пол.

Она так же сокрушенно махнула рукой.

– А при чем тут Молли Кевалу?

– Такая же легенда, ни на чем не основанная. В принципе, любая старуха на Гавайях может решить, что общается с Пеле. Никаких подтверждений этому нет. Молли прячется, вот ее никто и не сдаст в богадельню. Никому не мешает – и всех все устраивает.

– Где она живет? – спросила Элеонора.

– В Кау. В пещере на лавовом поле, далеко от дорог. Эту местность раньше называли Кахау-комо, потому что там растут только два дерева хау.

– «Хау»? Это железное дерево?

Леонард хмыкнул.

– Вы быстро все схватываете, доктор. Пещера Молли Кевалу – рядом с большущим камнем, который древние называли Хопоэ. Он стоит на таком маленьком основании, что даже ветер способен раскачивать его. Потому его и назвали Хопоэ – в честь легендарного плясуна из Пуны, учившего танцам саму Хииаку, младшую сестренку Пеле. – Он помолчал, потом закончил: – Камень рухнул, когда Пеле разгневалась на людей в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году.

Элеонора взяла стариков за руки, и они удивленно взглянули на нее из-за своих бокалов.

– Вы освободили этих демонов. Неужели нет силы, способной опять отправить их в подземное царство?

Безнадежный взгляд обоих служил достаточно красноречивым ответом. Старуха по-прежнему молчала.

Пол поглядел на часы.

– Пора возвращаться. – Он одним глотком опорожнил свой бокал. – Может, лава уже добралась до джипа.

Элеонора пожала плечами:

– Он все равно прокатный.

Выходя, она кивнула молчаливой старухе, удивленная, что ни Пол, ни другие как бы не замечают ее присутствия. Пейзаж снаружи оставался все таким же сюрреалистическим. Дым теперь струился быстрее, гонимый ветром с юга. От океана ясно слышалось шипение выкипающей при столкновении с лавой воды.

– Капуна, – сказал Пол, – лава течет быстро. Уже эвакуированы все селения отсюда до Мауна-Пеле. Может, вы поедете с нами?

Леонард Камакави покачал головой. Леопольд рассмеялся, и оба вернулись в свой трейлер.

На обратном пути лавовый поток показался еще более зыбким и опасным. Элеонора засомневалась, удастся ли его пересечь, но все случилось быстрее, чем она дала своим страхам волю. Дерево возле джипа уже горело, но сама машина ждала их невредимой.

– Нам нужно поговорить, – сказал Пол, когда они достигли Одиннадцатого шоссе и повернули на север. Полуденный свет отпечатал силуэт джипа на черной лавовой гряде по правую руку от них. Дым здесь был еще гуще, а запах серы – насыщеннее.

– Не вопрос, я вас слушаю, – сказала она.

– Марк Твен никогда не писал о том, как Ночные Ходоки построили хеиау на том месте, где сейчас стоит Мауна-Пеле. Мы… гм, кахуна знают об этом из песен и преданий, передаваемых из уст в уста. Вы узнали откуда-то еще, я ведь прав?

Она попыталась сменить тему:

– А вы полноправный кахуна, Пол?

Ученый печально улыбнулся. «Совсем как дядя Леонард», – подумала Элеонора.

– Я никогда не стану «полноправным». Западная образовательная система лишила меня требуемой для этого веры. Мои глаза, как и у многих хоуле, затуманил материализм.

– Но вы верите в то, что ваши дяди и другие сделали с Мауна-Пеле?

Пол в упор посмотрел на нее:

– Я видел пса… Ку… с рукой его жертвы. Видал и много всякого другого.

Элеонора не стала допытываться об этом другом. Вместо этого она спросила:

– Так как насчет вертолетной экскурсии?

Пол просиял:

– Вы все еще хотите?

– Конечно.

– Мой друг приземлится в Мауна-Пеле через несколько часов… перед закатом. Если, конечно, к тому времени курорт не эвакуируют или его не зальет сверху донизу лавой. Еще чем-то услужить могу?

– Скажите, кто та старушка? – спросила она, когда они подъехали к воротам Мауна-Пеле. Дыма здесь почти не было; с юга дул теплый сладковатый ветерок.

– Какая старушка? – смутился Пол. – Вы про Молли Кевалу?

Охранник узнал их и приветственно махнул рукой; они поехали дальше через черные поля аха. До берега было не больше двух миль, но и он, и курорт утопали в дыму.

– Нет, – сказала она. – Та старушка в трейлере с вашими дядюшками.

Пол странно посмотрел на нее:

– Какая старушка? Там больше никого не было.

– Ну что ж, трусы и лифчик на полу, – прорычал Тромбо. – Прелюдии закончены. Когда же мне дадут всунуть хер?

Уилл Брайант поморщился от вульгарной метафоры.

– Мистер Сато беспокоится о судьбе Санни, – ответил он.

– Вот дерьмо, – бросил Тромбо в сердцах. Несмотря на все это безумие, переговоры продвигались довольно успешно, в соответствии с планом. В три часа дня, после славного обеда на частной веранде седьмого этажа и демонстрации хулы пятью профессиональными танцорами, которых Тромбо привез с Оаху, они вернулись к переговорам. К четырем часам цена была установлена на уровне трехсот двенадцати миллионов долларов; сопутствующие документы пошли на оформление. Сато приволок с собой целую армию юристов; у Байрона Тромбо было восемь нанятых адвокатов в штате, но он так ненавидел путешествовать с ними, что поручил Уиллу Брайанту провести проверку бумаг самому – у референта имелось юридическое образование, как и у Бобби Танаки, и они вдвоем провели напряженный час, проверяя «мелкий шрифт» о сделке. К половине шестого контракты, готовые к подписанию, лежали на сверкающем столе из тика и красного дерева в конференц-зале президентского люкса.

Но Хироши Сато, видите ли, беспокоился о судьбе Санни Такахаши.

– Вот дерьмо! – повторил Тромбо раз этак в двадцатый за сегодняшний долгий день. – Есть вести от Фредериксона? Может, он уже нашел этого Санни, будь он неладен?

– Нет, – сказал Уилл Брайант. Он все еще просматривал копию контракта, который превращал курорт Мауна-Пеле в японский гольф-клуб и выручал его босса из серьезных финансовых затруднений. Очки в черепаховой оправе придавали Брайанту вид серьезного студента-юриста. Костюм от Донны Каран стоимостью в три тысячи долларов как нельзя лучше соответствовал этому образу.

– Есть что-нибудь о Бриггсе? – Тромбо печалила пропажа лучшего спеца охраны.

– Нет.

– А о Диллоне?

– Нет, он все еще отсутствует.

– Ты сказал Бики, чтоб уматывала?

– Не застал ее. Говорят, она пошла купаться.

– А что там с Майей?

– Она отказывается покидать курорт, сэр.

– Кейтлин?..

– Они с мистером Кестлером звонили в Нью-Йорк. Очевидно, они все еще думают, что могут заставить вас продать Мауна-Пеле по предложенной ими цене. Кейтлин дважды пыталась попасть в Гранд-Хале, чтобы повидаться с мистером Сато, но охрана не пустила ее.

Тромбо откинулся на спинку дивана; не снимая кроссовок, закинул ноги на столик.

– Я устал, Уилл. Мне надо отдохнуть.

Референт кивнул и перешел к следующей странице контракта.

– Вы уверены, что хотите, чтобы платеж Сато проходил через нашу развлекательную холдинговую компанию в Майами?

– Да, – сказал Тромбо. – Так с налогами будет проще всего – задекларируем убыток через «Майами Энтертейнмент», затем ликвидируем компанию. Я переведу основную часть капитала на счета «Твин Кайман», и мы продадим два казино в рамках одной сделки. Таким образом, мы амортизируем весь этот бардак по налогам, и так при мне останутся свободные деньги, которые я смогу вложить в слияние «Хьюз Сателлайт Кейбл Сервис», а вдобавок еще и рефинансирую сделку с Эллисоном.

Брайант кивнул:

– Возможно, сработает.

– Непременно сработает. – Тромбо сел прямо. – Как думаешь, Хироши не купится на историю, что Санни всю ночь развлекался с девочками, а сейчас где-нибудь откисает?

Брайант положил контракт на кофейный столик.

– Санни любит развлекаться, сэр. Но после этого всегда приходит на работу вовремя. Боюсь, мистер Сато вам не поверит.

– Бобби проверил прослушку?

В номерах японцев были установлены подслушивающие устройства. Все разговоры записывались на магнитофон, а потом их анализировал Бобби Танака, знающий язык.

– Он говорит, что мистер Мацукава против сделки.

– Старый пердун! Лучше бы эта штука сцапала его, а не Санни.

– Зато Иназо Оно за, а он – ближайший друг и советник мистера Сато.

Тромбо закрыл глаза.

– За четыре миллиона этот ублюдок Оно мог бы уговаривать и получше. Наверное, Сато обещал ему порядочный кусок курорта, если он будет торговаться до последнего.

– Наверное. Во всяком случае, все в порядке, кроме подписи.

– Подписать нужно сегодня. Проклятый вулкан дымит все сильнее. Не думаю, что нам удастся удержать дела под контролем еще хотя бы день. Сколько туристов осталось?

– Гм-м-м… – Уилл заглянул в блокнот. – Одиннадцать человек.

– Одиннадцать человек на пятьсот номеров. Шикарно.

– Мистер Картер предупредил их…

– Картер? Этот тип еще здесь?

– Да, сэр. Официально вы его еще не уволили, сэр.

– Возможно, я просто закажу его убийство, – сказал Тромбо. – Кстати говоря, этот жиртрест-гаваец с топором вместо мозгов все еще неподалеку?

– Джимми Кахекили?

– Точно. Он еще здесь?

– Он в столовой, ест пирожные. Топор все еще при нем. За ним следит Майлз.

– Отлично. Он может понадобиться, когда кругом ходят такие типы, как Кейтлин, Майрон Кестлер и этот, мать его, Картер. – Тромбо с застывшей улыбкой потер виски.

– Босс, у вас болит голова? – обеспокоенно спросил Уилл.

– А что у меня, по-твоему, еще может болеть – жопа, что ли? – огрызнулся Тромбо.

Тут, на счастье референта, ожила рация.

– Тромбо на связи, – произнес богач, поднося динамик к губам.

– Мистер Тромбо, – голос принадлежал Фредериксону, – мы нашли Санни Такахаши. Прием.

Тромбо вскочил с дивана:

– Он жив?

– Да, сэр. Насколько я могу судить, даже не ранен. Прием.

– Ну слава яйцам! – Тромбо стиснул кулак и воздел его в воздух. – Тащи его скорее сюда. Справишься за пятнадцать минут – выпишу тебе персональную премию!

Рация разразилась помехами.

– Лучше вам сюда приехать, мистер Тромбо. Прием.

Байрон нахмурился:

– Что у вас там за дела? Ты где находишься?

– На поле петроглифов. Знаете, там, где беговая дорожка уходит в скалы. Прием.

– Черт, я знаю, где это! Зачем мне туда ехать? Санни с тобой?

– Да, сэр. Он здесь, и мистер Диллон тоже. Прием.

Тромбо обменялся недоуменными взглядами с Уиллом Брайантом.

– Диллон? Слушай, Фредериксон, давай скорее сюда Санни, а с тем можешь не…

– Я думаю, вам нужно взглянуть на это самому, мистер Тромбо. – Голос охранника был странно гулким, словно он говорил через трубу.

– Черт, давай сюда этого япошку или… Фредериксон! Фредериксон? Черт!

Тромбо рванулся к двери, на ходу вытаскивая браунинг. Брайант поспешил за ним.

– Не лезь! – Байрон рубанул рукой по воздуху. – Оставайся здесь и собери всех в конференц-зале. Я притащу Санни через десять минут. Пусть из него хоть мозги вышибли – главное, чтобы он присутствовал. Скажи Сато, что его дорогой мальчик нашелся, и все ждите нас. – Он поехал на лифте вниз, а Брайант направился к номеру Сато.

Тромбо быстрым шагом прошел через вестибюль в ресторан. Джимми Кахекили сидел у стойки и поедал пирожные чуть ли не горстями, придерживая другой рукой топор. Из-за угла за ним вострооким ястребом следил Майлз.

– Мистер Тромбо! – воскликнул Бри, шеф-повар, размахивая руками. – Эта гора жира сидит тут уже три часа! Как хорошо, что вы пришли!

– Замолкни, Бри. – Тромбо подошел к стойке. – Слушай, мне надо прогуляться на поле петроглифов. Пошли, будешь меня охранять.

– Да, сэр. – Майлз вскочил, застегивая пиджак, из-под которого виднелась рукоятка револьвера.

– Да не ты. – Тромбо ткнул пальцем в пятисотфунтового гавайца. – Ты.

Джимми Кахекили продолжал уписывать пирожные, не обращая никакого внимания на Тромбо.

– Десять тысяч долларов! – крикнул миллиардер ему в ухо.

Гигант оттолкнул блюдо, встал со стула, жалобно заскрипевшего под его тяжестью, и потопал к выходу.

Кахекили не влезал в гольф-мобиль, поэтому Тромбо решил идти пешком. Пока они шли на юг к бару «На мели», тень гавайца закрывала его, подобно зонтику. Они достигли большого бассейна, когда Тромбо вдруг встал как вкопанный – да так резко, что Джимми Кахекили чуть не сбил его с ног своим внушительным весом. Плечи миллиардера поникли.

Впереди их ждали Кейтлин Саммерсби Тромбо, Майя Ричардсон и Бики. Майрон Кестлер с мерзкой улыбочкой расположился в сторонке под кокосовой пальмой. Все три женщины о чем-то оживленно болтали, но, увидев Тромбо, дружно скрестили руки на груди и вопросительно воззрились на него. Солнце играло на их покрытых лаком ногтях.

– Байрон Тромбо. – Новоанглийский акцент Кейтлин никуда не делся, все такой же выверенный и безупречный. – Ты-то нам и нужен.