Расколотая в огне скала встречается с солнцем,

Огнь вспыхивает над морем, и в Пуне ему неймется;

Через светящееся воды в Ку-ки-и

Боги ночи у восточных ворот застыли.

Костьми деревья из почв торчат –

Что это значит? Раздор начат.

Только около пяти Байрон Тромбо добрался до кровати и рухнул рядом с Майей, чтобы провести полтора часа в тяжелом полусне. В семь утра ему предстоял завтрак с Сато, и нужно было еще успеть принять душ.

Сцена, которую он пережил в строительной лачуге, казалось, возникла из одной из его юношеских фантазий. Бики поджидала его у двери абсолютно голая и прыгнула на него прежде, чем он успел закрыть ставни на окнах. На веранде с видом на море кипела горячая ванна. Тромбо отнес туда миниатюрную рок-звезду на руках, бросил ее в воду и принялся судорожно раздеваться, намереваясь в скорейшем времени присоединиться. Впрочем, Бики затащила его следом еще до того, как он успел стянуть трусы-боксеры.

Тромбо никогда не считал себя слабаком, но девяносто минут с Бики после вечера с Майей и трудного дня едва не заставили его уснуть в ванне. Кое-как он взбодрился, оделся, пожаловался Бики на Кейтлин, пытающуюся сорвать его сделку с Сато (пустое сотрясение воздуха, трата слов – Бики никогда не интересовалась его делами), и, наконец, попросил ее утром собраться и улететь с острова.

– Ау-у-у, – зевнула семнадцатилетняя звезда, устраиваясь на кровати поудобнее. – Я только прибыла, и мне здесь нравится. – Она вытянула свои длинные ноги цвета мокко над подушкой. – Я тебя удивила, Бо?

– Удивила, удивила, – проворчал Тромбо, застегивая рубашку. – И не зови меня Бо, сколько тебе говорить.

– Как пожелаешь, Бо, – промурлыкала Бики. – Почему ты меня все время гонишь?

Тромбо молчал. Бики была родом из Сельмы, штат Алабама, и обычно его забавлял ее южанский говорок. Сегодня он злил его так же, как новоанглийский выговор Кейтлин и напускной британский акцент Майи. К тому же в пылу страсти он попытался поцеловать ее взасос и едва не выпрыгнул из ванны, когда нащупал языком два металлических шарика – об этих штуках он успел совершенно позабыть.

– Ты меня отвлекаешь, детка. Для этих переговоров я должен напрячь мозги.

Бики закинула на подушку ногу и стала медленно сгибать-разгибать ее.

– Меня не интересует, что у тебя там в мозгах, Бо.

«Взаимно», – подумал Байрон, а вслух сказал:

– Я знаю, детка, но мои извилины тоже чувствительные штуки.

– О твоих чувствительных штуках я знаю все, – сказала Бики, хватая его за бедро.

Тромбо поцеловал ее в шею, взял с пола рацию и девятимиллиметровый браунинг и пошел к двери.

– Ладно, детка. Я навещу тебя днем, но завтра ты должна быть на Антигуа. – Он был рад, что хотя бы эта бестия, в отличие от Майи, сможет поспать в одиночку.

– Завтра будет другой день! – мелодраматично крикнула Бики ему в спину.

Тромбо покачал головой и поспешил к своему гольф-мобилю. Он подпрыгнул на фут и схватился за пистолет, когда из джунглей навстречу ему вышла черная как ночь фигура.

– Бляха, – сказал он, непослушными пальцами засовывая оружие за пояс. – Не пугай меня так, засранец.

– Простите, мистер Тромбо, – сказал Ламонт Фредериксон. Помощник начальника охраны был одет во все темное. Да и сам был темнее некуда. Тромбо совсем забыл, что час назад велел этому типу его встретить. Он оглянулся на незанавешенное окно, в котором была прекрасно видна раскинувшаяся на кровати Бики – без клочка одежды на теле.

– Ну как, живописный вид? Нравится козочка? – злобно осведомился Тромбо.

У охранника хватило ума не ухмыльнуться в ответ и не брякнуть лишнего словца.

– Что там с Диллоном?

Фредериксон пожал плечами:

– Мистер Брайант ничего мне не сказал.

– А Бриггс?

– Так и не нашелся.

– Ладно. Придется тебе взять на себя службу охраны.

– Да, сэр.

– Прежде всего, ты должен помешать нашему врагу угробить кого-нибудь из японцев.

– Да, сэр.

– Вторая твоя обязанность – охранять вот эту юную леди и мисс Ричардсон и держать их подальше друг от друга и от моей жены. Понятно?

– Да, сэр.

– Третья обязанность – как можно лучше прятать твоих людей. Не хочу, чтобы Сато думал, что у нас тут военный лагерь. И перестань твердить «Да, сэр».

– Да, сэр… то есть…

– И четвертая обязанность – найти ублюдка, который все это вытворяет, и скрутить. Грохнуть, мать его, если обстоятельства прижмут.

– Должен ли я санкционировать это у полиции или гавайского убойного отдела?

– Плевать и на полицию, и на здешних убойников. Просто сделай свою работу.

Фредериксон нахмурился:

– А как же пятая обязанность, сэр? Да и то – это скорее первая…

– Ты о чем?

Тромбо забрался на мокрое сиденье тележки и всмотрелся сквозь туман в далекие огни Гранд-Хале, где, должно быть, в эту минуту Кейтлин миловалась с этим пронырливым жидом Кестлером.

– Я о вас, сэр. Если Бриггса нет, то кто будет охранять вас лично?

Байрон Тромбо вздохнул:

– Я позабочусь о своей шкуре. А ты просто смотри в оба и убедись, что твои люди делают то же самое. – Байрон оставил телохранителя под дождем и в одиночку поехал к главному зданию через тщательно благоустроенные джунгли, где ряд «бюджетных» хале стоял темный да безлюдный на высоких сваях. Он проехал мимо маленького бассейна, большого бассейна, бара «На мели», вверх по извилистой тропе, мимо веранды для слежки за китами – прямиком в чрево Гранд-Хале.

Уилл Брайант уже ждал его в лобби.

– Как Диллон? – спросил Тромбо.

– Несколько серьезных порезов, сломанная ключица, следы укусов на предплечье – прокушено до кости. Доктор Скамахорн говорит, что он в глубоком шоке.

– Его покусали до костей? – Тромбо с глупым видом застыл у дверей лифта. – Кто?

Уилл Брайант покачал головой.

– Диллон сам не скажет, а Скамахорн теряется в догадках. Кто-то большой.

– Кто-то большой, – повторил Тромбо. – Здорово. Просто отпад. Где Бриггс?

– Похоже, что-то утащило его в туннель. Мистер Картер и я спустились с еще двумя мужчинами, но мы…

– Погоди, погоди-ка. Какой еще туннель? – Теперь они были в лифте и поднимались на верхний этаж.

– Тот, что за стеной в офисе астронома. Вы поручили Бриггсу и Диллону сломать ее.

– Да, но я не поручал им быть утащенными или съеденными! – Они вышли из лифта и поспешили к президентским апартаментам. – Итак, Диллон выведен из игры, Бриггса вообще уволокли хрен знает куда, а ошарашенные свидетели всего этого дерьма копятся, как дровишки у печурки.

– Все так, как вы описываете, – согласился Уилл Брайант. – Плюс ко всему – опять звонил доктор Гастингс. Я сказал, что вы временно не можете ответить.

– Правильно сказал. Шел бы он лесом. – Тромбо поздоровался с Бобби Танакой и остальными в коридоре и пошел к себе в спальню – переодеваться в брюки и рубашку-поло.

– Но доктор Гастингс еще сказал, что поток лавы начинает двигаться вбок. Он очень обеспокоен выбросом токсичных газов…

– Мне кажется, куда больше токсичных газов выбрасывает трусливое очко доктора Гастингса, – прорычал Тромбо. – Вы с Бобби закончили пересматривать контракт?

– Как раз работаем над этим.

– Славно. Мы встречаемся с Хироши и этим маленьким засранцем Иназо Оно в семь, и уж потом, надеюсь, мы все приступим к делу.

– Оно – тип с крутым нравом, сэр, – предостерег Уилл.

Байрон Тромбо в ответ лишь оскалился.

В пять тридцать Тромбо вышел из душа в самоанском бунгало Майи. Та уставилась на него сонными глазами, все еще лежа в кровати.

– Ты ведь это не серьезно, да? – спросила она.

– Конечно, я серьезно, дорогая, – ответил Тромбо. – Сегодня большой день.

– Почему именно сегодня?

– Ну, во-первых, ты летишь обратно в Чикаго на свою фотосессию.

– Моя следующая фотосессия будет в Торонто.

– Хорошо, значит, ты летишь обратно в Торонто.

– Вот еще.

– Летишь, и точка.

Майя встала и подошла в чем мать родила к открытым дверям восточного крыльца. Солнечный свет заливал ее безупречную кожу золотом.

– Я спрошу тебя еще раз, Байрон. Что у тебя за дела сегодня?

Тромбо послал ей воздушный поцелуй.

– Большие дела! Важные! – сказал он, минуя ее и выходя за дверь.

Он понятия не имел, насколько правдивым окажется это утверждение.

Из дневника тетушки Киндер

17 июня 1866 года, берег Коны

Я не успела даже закричать. Мистер Клеменс выхватил револьвер, и я услышала, как он идет ко мне в темноте.

– Нет! – крикнула я. – Оставайтесь на месте!

Я наклонилась, осторожно отцепила руку от своего запястья и нащупала гладкую кожу предплечья.

– Преподобный Хаймарк, – тихо спросила я, – у вас есть огонь?

Свечей у нас при себе не имелось, но я услышала чирканье спички и в ее свете увидела склонившегося рядом преподобного. Перед нами лежал туземец, истекающий кровью. Он был совсем молодой, по сути – еще ребенок, почти обнаженный.

– Нам нужно отнести его в хижину, – сказала я так же тихо. Факелы призрачной процессии уже скрылись, но кто-то из ее участников мог отстать. – Что с остальными?

– Боюсь, что они мертвы, – сказал мистер Клеменс. Он переходил от тела к телу, оглядывая их с хладнокровием, заставлявшим усомниться в его презрительном отношении к своей былой службе в армии. Закончив, он подошел к нам. – Его ударили камнем или каким-то тупым орудием, – сказал он, ощупав голову раненого. – Вы правы, мисс Стюарт. Нужно отнести его в хижину и осмотреть при свете. – Он обратился к преподобному Хаймарку: – Донести его сами сможете?

Дородный священник протянул мне остальные спички, я зажгла одну и увидела, как он легко поднял мальчика.

– А вы разве не с нами? – спросила я у Клеменса.

Глаза корреспондента блестели. Он кивнул в направлении удаляющейся процессии:

– Я взгляну и сразу вернусь.

– Может быть, мне стоит… – начала я.

– Нет, – отрезал мистер Клеменс и скрылся во мраке среди деревьев.

Лошади нервничали, но все еще были привязаны, когда мы вернулись к хижине. В ней не было ни кровати, ни стола, ни даже постели из пучка соломы, но преподобный Хаймарк бережно уложил мальчика в самый сухой угол, а я зажгла две свечи и порылась в своих седельных сумках в поисках чистой ткани для перевязки. Затем я заняла место священника рядом с мальчиком и, как могла, промыла раны дождевой водой, остановила кровотечение и обмотала голову ребенка разорванной полоской хлопчатобумажной салфетки. Подняв глаза, я увидела, что преподобный снимает с себя плащ.

– Если вас смущает его нагота… – начал он.

– Он – дитя Божье, – сказала я. – Невинность не может смущать.

Преподобный выглянул наружу. Дождь унялся, но ветер все еще качал пальмы.

– Не думаю, что эти события так уж невинны, – сказал он.

В мальчике вскоре проснулась искра жизни. Сперва он заговорил на родном языке, но, разглядев нас, перешел на вполне сносный английский. Его звали Халеману, и он был крещен в «Ора лоа иа Йесу», «вечную жизнь с Иисусом», преподобным Титом Коэном в возрасте семи лет – за шесть лет до нынешнего несчастья. Жил он в деревушке Айнепо на северной стороне бухты Килакекуа, недалеко от места, где был убит капитан Кук.

Мальчик сел, прислонившись спиной к травяной стене хижины, и мы дали ему воды и плодов манго. Глаза его лихорадочно блестели – очевидно, от страха, который довелось испытать этой юной душе.

…Халеману шел на юг с дядей и другими людьми из его деревни, так как местный кахуна, или жрец, предупредил их, что на долину Коны надвигается большая беда. Это было первое путешествие мальчика, которое вполне могло оказаться последним. Накануне они побывали в деревне, где жил преподобный Вистлер. Деревня была пуста, и дядя сказал Халеману, что в ней побывали злые духи. Они направлялись дальше на юг, в деревню, где жила знаменитая жрица Пеле, которая могла упросить богиню прогнать зло. Наступила ночь, но путники не хотели оставаться в этом страшном месте и решили идти дальше. Здесь, в миле от деревни жрицы, их и настигли Ночные Ходоки.

– Молодой человек, вы же теперь под Христовой опекой, – заметил преподобный Хаймарк. – Неужто вы боитесь языческих божков? Верите в них?

Халеману уставился на клирика так, словно тот сошел с ума.

– Было два ка хуакиаи о ка по, – продолжил мальчик. – Две группы, две армии ночи. Мы пытаемся спрятаться, но они – над нами, прежде чем мы успеваем сбежать в ауа. Сначала идут аумакуа, древние али’и, вожди и воины, которые давно умерли. Мертвые вожди, их ведет ало капу, мертвый вождь, чье лицо священно, так что никто – ни человек, ни животное, ни птица – не может смотреть на него не умирая. Мы все слышим, как аумакуа кричат «Капу о моэ!», чтобы предупредить живых сородичей, но мы не можем убежать. Мой дядя, он говорит нам снять всю одежду, лечь на спину и закрыть глаза. Мы делаем так: Аумакуа проходят мимо, я слышу флейту, слышу барабан, слышу манеле… несут паланкины, на которых возят вождей – не ало капу и не акуа капу… это все другие вожди, которые нас не убивают и идут впереди или позади. Я слышу, как призраки плачут от стыда, потому что мы голые. У всех у нас закрыты глаза, но я слышу, как мертвые вожди говорят: «Они позорят нас, лежа здесь непокрытыми. Не трогайте таких!» Затем марширует армия ночи. Но затем появляется еще одна ка хуакиа о ка по. На этот раз нет музыки и нет аумакуа, кричащего «Капу о моэ!». Чуть приоткрываю глаза, чтобы посмотреть, и вижу факелы – гораздо ярче остальных, факелы красные, пять впереди, пять посередине и пять сзади, потому что пять – идеальное число, ку а лима. Я помню, прежде чем мой дядя шепнул нам лечь на траву, что это ka huakia’i o ka po, ходоки богов. Боги, которые приходят, всегда идут шестью подряд, три бога-мужчины, три богини-женщины, и мой дядя, он шепчет, что видит – Хииака-и-ка-поли-о-Пеле, младшая сестра Пеле, идет в переднем ряду. Потом дядя приказывает нам закрыть глаза и лечь так, будто мы мертвы…

Здесь Халеману остановился, чтобы сделать глоток воды. Я глянула на священника Хаймарка в тусклом свете свечи. Пастор хмурился и качал головой, как бы говоря, что мы не должны принимать историю раненого мальчишки за чистую монету. Тогда я взглянула на открытую дверь. С провисшей крыши хижины капала вода, но дождь прошел. Нигде не было никаких следов мистера Клеменса.

– Когда идут боги, – сказал Халеману, – не слышно музыки, только молния от их факелов и гром от звука их имен и великих деяний. Они прошли тем же путем, что и вожди, но не говорили «Позор!». Они подходили по очереди к каждому из нас и кричали: «Встать!» Человек вскакивал, и тогда призрачный воин, который охранял богов, ударял его по голове своей призрачной дубиной. Наконец остались только мой дядя и я, и дядя прошептал: «Халеману, не беги, когда они закричат: „Встать!“» Потом бог подошел к дяде и крикнул: «Встать!» – и дядя не побежал, но воин все равно разбил ему дубинкой голову. Потом воин подошел ко мне, и бог крикнул: «Встать!» – и…

– Откуда ты знаешь, что это были духи и боги? – прервал его пастор Хаймарк.

Халеману наморщил лоб.

– Боги очень высокие, выше кокосовых пальм. Духи чуть ниже, но тоже высокие… футов семь. И их ноги не касаются земли.

Преподобный Хаймарк только хмыкнул.

– Продолжай, Халеману, – сказала я, утирая кровь с его лица влажной тряпицей. – Что случилось, когда бог крикнул «Встать!»?

– Воин поднял дубинку, чтобы ударить меня, но я помнил совет дяди и не побежал. И тут одна из богинь крикнула: «Не надо! Он мой!» И воин отклонил удар так, что дубинка только слегка задела меня. «Он мой», – повторила богиня, и тогда воин отошел на свое место. Боги ушли, а я попытался поднять дядю, но увидел, что глаза у него открыты и в них затекает дождь, а он не моргает. Другие тоже были мертвы. Больше я ничего не помню до тех пор, пока не вспыхнула молния и я не увидел рядом богиню. Я тронул ее за ногу, чтобы за все поблагодарить, но это была не богиня, это были вы. Вы ведь не боги?

– Нет, Халеману, я не богиня, – сказала я. – Тебе нужно отдохнуть.

Пальцы мальчика вцепились в мой рукав.

– Нельзя здесь оставаться! Боги пришли сюда потому, что Пана-эва и его демоны вышли из Милу. Сестра Пеле и другие боги строят новый хеиау, чтобы остановить Пана-эву. Будет страшная битва. Если останетесь здесь, вы все умрете еще до восхода солнца.

В этот момент что-то ворвалось в дверь хижины и рухнуло на пол, сшибив при этом одну из свечей. Это оказался мистер Клеменс. Его рыжие волосы были всклокочены еще больше, чем обычно, одежда – сплошь вымарана в грязи.

– Мисс Стюарт! – воскликнул он дрожащим голосом, и снова: – Мисс Стюарт!

– Вы не ранены? – Я склонилась над ним, как только что склонялась над юношей.

– Нет, не ранен. Но я видел такое… – Он нервно рассмеялся.

– Что же вы видели, мистер Клеменс?

Тут он схватил меня за плечи и прижал к себе. Не скрою, я была скорее обеспокоена, чем возмущена таким странным поведением.

– Чудеса, мисс Стюарт. Чудеса!

Несмотря на недолгий сон и распитую накануне бутылку «Скопца овец», Элеонора проснулась в полвосьмого без намека на головную боль. Она давно знала, что шотландский односолодовый виски дает самое легкое похмелье.

Вместо того чтобы идти завтракать на веранду или в кафе на пляже, она сварила себе кофе на маленькой кофеварке, которая нашлась в хале. Кроме этой нехитрой техники, своим гостям курорт предоставлял зерновой кофе из Коны и кофемолку. Она выпила чашку, сидя на крыльце. В кронах пальм радостно перекликались птицы, по тропинке прохаживались павлины; на востоке, над черным полем лавы-ауа, начинавшемся в нескольких ярдах от ее временного пристанища, переливался отборной синью бесконечный горизонт. На юге небо застилала дымка, но вершина Мауна-Лоа четко вырисовывалась на юго-западе.

Оставив немного кофе на потом, Элеонора вышла из хале и побежала трусцой по тропинке мимо искусственных лагун и гольфового поля. Вскоре остался позади пальмовый оазис и показались черные безмолвные глыбы ауа. Временами дорожка подходила ближе к прибрежным утесам, и тогда оттуда на Элеонору веяло свежестью волн. В воздухе вокруг нее плясали радуги. Через четверть мили она натолкнулась на знак, предупреждавший, что дальнейший путь по лавовым полям может быть опасен. Элеонора на минуту остановилась, разглядела среди скал тропинку без асфальтового покрытия, ведущую куда-то под уклон, и продолжила свой путь по ней.

Через десять минут она оказалась на полуострове, ограждающем Мауна-Пеле с юга. Скалы здесь были выше – футов сорок над уровнем океана, и волны яростно бились о них, поднимая в воздух каскад белых брызг. Элеонора сбавила шаг, любуясь открывшимся для нее видом.

С северной стороны Мауна-Пеле выглядел живописной пальмовой рощей на берегу неправдоподобно красивой бухты. Из зелени поднималась верхушка Гранд-Хале, а за ней на севере маячила заснеженная вершина Мауна-Ки. На горизонте кучковались холмы и холмики, поросшие пышной зеленью. Элеонора подумала, что мало кто из туристов видит Гавайи такими.

На юге все заслоняли зубчатые утесы, похожие на клыки древних чудовищ. За ними виднелся юго-западный склон Мауна-Лоа; Элеонора ясно видела дым, идущий от текущей с него лавы. Ее внимание привлек еще один более высокий паровой столб, и она поняла, что так испаряется вода океана, встречаясь с раскаленной лавой. По коже ее пробежали мурашки, когда она подумала о чудовищной энергии природы, высвобождающейся здесь.

Элеонора продолжила путь на юг по прибрежной тропе, неторопливо переставляя ноги и думая о самых разных вещах. Сейчас, при свете дня, ее удивляло, с какой легкостью она препоручила Корди драгоценный дневник тетушки Киндер. Пусть взаправду нравилась ей эта чудаковатая женщина из Иллинойса, что могло побудить доверить ей такую важную вещь? Только теперь она задумалась об этом.

Может быть, ей нужен союзник? Усмехнувшись, Элеонора утерла с лица пот. Скорее ей в помощь сгодился бы Пол Куали – настоящий гаваец, знаток мифологии своего народа, на короткой ноге с людьми, с которыми ей рано или поздно придется-таки войти в контакт, красивый, обаятельный и по-своему обольстительный тип.

Элеонора опять усмехнулась и вытянула руки над головой, чтобы восстановилась циркуляция крови. Она знала много мужчин не менее обаятельных, чем Пол Куали, и никто из них не мог взять в толк, почему его обаяние не действует на одинокую и уже немолодую преподавательницу по имени Элеонора Перри. Но сейчас ей нужны были знания и связи Пола. Может быть, это значило, что она хочет его использовать? «Ерунда, – сказала она себе. – Он выиграет куда больше меня, если мы разгадаем эту древнюю загадку».

Тропа сузилась до простой цепочки следов, ползущей среди скал. Элеонора решила, что пора возвращаться. Она остановилась отдышаться и наклонилась вперед, уперев руки в колени, когда услышала звук.

Он был странным, похожим на шум прибоя, но не совпадающим с ним по ритму: сначала удар волн о скалы, потом, десять-пятнадцать секунд спустя, странный великанский выдох – турбуленция воздуха, сжатого в чьих-то исполинских легких. Повернув направо, Элеонора двинулась через поле ауа туда, где, по ее мнению, звук был наиболее отчетливо различим.

Первей всего предстал ее взгляду фонтан брызг, смахивающий на китовий выдох. Она подошла поближе к обрыву – туда, где в камне зияло какое-то жерло. Из него-то и шли попеременно то завывания, похожие на стоны грешников на адской сковородке, то звуки уходящей по трубе воды, сопровождаемые снопами микроскопических брызг. Вода вдруг хлынула из дыры с напором как у шланга под высоким давлением, и Элеонора торопливо отпрыгнула назад, вдруг поняв, что ее подбросит на десять, если не на пятьдесят, метров в воздух, если сильный выброс соленой воды умудрится зацепить ее.

Очевидно, перед ней была лавовая труба, ведущая к морю. Элеонора слышала плеск стихии, когда яростный прибой нагрянул в узкий туннель в тридцати футах внизу. Какая-то хитрая термодинамика лавовой трубы, очевидно, толкала массы воды вверх по раструбу к маленькому отверстию, рядом с которым Элеонора сейчас сидела на корточках. Сочтя такое объяснение вполне удовлетворительным, она уже собиралась отступить, как вдруг услышала что-то еще сквозь завывание ветра и воды.

Голоса. Из лавовой трубы доносились голоса.

Элеонора попятилась, когда гейзер снова исторгся в воздух. Как только соленая пена улеглась, она подступила к расщелине и нагнулась пониже.

Да, это определенно были голоса, мерно выводящие какое-то заунывное заклинание. Опустившись в отверстие по плечи с надеждой на то, что гейзер не врежет по ней аккурат в этот момент, Элеонора разглядела, что лавовая труба уходит под землю футов примерно на пятнадцать – и расширяется, будто перед входом в какую-то пещеру или каверну.

По направлению к морю лавовая труба была намного глубже и уже, а к этой дыре подходила, слегка приподнимаясь и как бы растрескиваясь. Элеонора увидела, что двадцать или тридцать последних метров туннеля имели меньше метра в ширину. Чем дальше вглубь суши он подныривал под лавовые поля, тем шире и ровнее отчего-то становился.

Поскольку Элеонора закрыла дыру верхней частью своего тела, она не могла видеть все это в темноте. Но в туннеле было не совсем темно. Свет – будто бы факельный, но при этом почему-то зеленоватый – наполнял лавовую трубу изнутри. Элеонора услышала гул прибоя, доносившийся с противоположного конца трубы, и внезапно мысленным взором увидела поток воды, несущийся к ней под высоким напором. Она слишком долго смотрела в дыру и потеряла счет времени. Она торопливо попыталась опереться на скользкий камень и вытащить голову и плечи из трещины, пока гейзер не разбил ее, как кувалда.

Она бы успела выбраться на поверхность, когда б не сильные руки, схватившие ее сзади.

– Ты что, шутки шутить вздумал? – рявкнул Байрон Тромбо, когда Уилл Брайант сообщил ему новость о сбежавшем убийце.

– Я никогда не шучу с такими вещами, сэр, – ответил тот.

Тромбо нахмурился, ударил по шару и промахнулся. Хироши Сато не смог спрятать довольную усмешку. Тихо выругавшись, Тромбо вышел с поля, таща за собой Брайанта.

Утренняя встреча прошла вполне удачно. Команда Сато выдвинула на переговоры предложение приобрести Мауна-Пеле за сто восемьдесят три миллиона долларов. Тромбо изначально запросил пятьсот миллионов за курорт и принадлежащую ему собственность. Теперь японцы предлагали двести восемьдесят пять миллионов. Тромбо решил не опускать ставку ниже трех сотен миллионов. Такая сумма позволила бы ему покрыть понесенные в Атлантик-Сити и Лас-Вегасе расходы, отойти от гостиничного бизнеса и вернуться в привычные ему сферы – биржевые манипуляции и торговлю недвижимостью.

И тут, когда он собирался закатить шар в четвертую лунку на северном поле, Уилл Брайант прошептал ему в ухо:

– Вас хочет видеть шериф Вентура.

– Черт! – Тромбо извинился перед Сато и отошел под сень пальм. Шериф Коны, уже ждавший его там, был так загорел, что выглядел почти как натуральный гаваец, но Тромбо знал, что этот человек вырос в Айове.

– Чарли, ты выглядишь фантастически, – поприветствовал его Тромбо, подав шерифу руку. Во время строительства Мауна-Пеле он взял на себя обязательство лично встречаться с каждым политиком и законодателем на побережье Коны.

– Здравия желаю, мистер Тромбо, – сказал шериф, убирая свою лапообразную руку. Рост Вентуры был не ниже шести футов, и он никогда не проявлял особой расположенности к чужаку-миллиардеру.

– Уилл говорит, что у вас есть новости о Джимми, как его там… убийце.

– Кахекили, – ответил Вентура ровным голосом. – И вы не хуже моего знаете, что обвинения против него были необоснованными. Джимми Кахекили мог раскурочить пару-тройку физиономий в драке у пивнушки, если бы хлебнул лишку, но он точно не серийный убийца.

Тромбо поднял бровь.

– Ну, раз вы так говорите, господин шериф… Но Уилл сказал мне, что вы все равно пришли сюда, чтобы предупредить меня о нем.

Чарли Вентура кивнул.

– Мне позвонил окружной прокурор Хило. Освободили Джимми прошлой ночью. Судья уменьшил размер залога с пятидесяти тысяч до тысячи долларов за отсутствием улик, а семья Джимми смогла наскрести эти деньги.

Тромбо молчал, ожидая продолжения.

– Сегодня утром сокамерник Джимми сказал охраннику, что Джимми принял дело очень уж близко к сердцу, – добавил Вентура. – Похоже, последние несколько недель он себе вбивал в голову, что вы – корень всех его проблем, и говорил своему сокамернику, что прихватит вас за задницу, как только выйдет.

Тромбо вздохнул.

– И ты ничего не можешь с этим поделать, Чарли?

Вентура сделал небрежный жест.

– Полиция штата выпустила циркуляр с просьбой допросить Джимми насчет угроз, но никто не смог его найти.

– Он жил где-то здесь, не так ли? – уточнил Тромбо.

– Да. Чуть дальше по дороге в Хупулоа. Сегодня утром я разговаривал с матерью Джимми и двумя его братьями. Они говорят, что не видели его, и я довел до их сведения, что, если он появится в Мауна-Пеле или выступит с какими-либо другими угрозами, я лично к нему явлюсь.

Тромбо ничего не сказал. Он вспомнил, что Джимми Кахекили был весьма крепким мужчиной… выше шерифа… сущим великаном, чего уж там. Однажды в баре в Южной Коне он в приступе гнева расколошматил стойку парой топоров, держа по одному в каждой руке.

– В любом случае, – продолжил шериф, – я знаю, что у вас тут много охраны, мистер Тромбо. Может, вам стоит сказать им, чтобы они оглядывались в поисках Джимми. Он тип вспыльчивый, к тому же – знает эту область как свои пять пальцев.

– Ага. – Тромбо как раз думал о том, что его охранник пропал, шеф безопасности в жестком ауте – и теперь его охраняет лишь лакей Фредериксон. – Благодарю, шериф.

– И еще кое-что, – сказал Вентура. – Полиция штата была здесь из-за собаки и руки?

Тромбо удивленно моргнул. Откуда, черт возьми, шерифу известно такое? Тишину Чарли явно воспринял как расписку Байрона в бездействии.

– Так вот, сегодня здесь должны допросить свидетелей и составить надлежащий акт.

– Как скажете, шериф. Все по букве закона. – Про себя Тромбо подумал: «Этот мудак Куали у меня еще попляшет. Жопой в траву посажу! Больше настучать было некому».

– Если будут свежие новости о Джимми, я вам сообщу.

– Благодарю, – повторил Байрон Тромбо и побрел к полю. Навстречу ему быстрым шагом шел Брайант. Миллиардер остановился, наставив на него палец, как ствол пистолета.

– Если у тебя для меня снова плохие новости, мне придется тебя убить.

Референт судорожно сглотнул:

– Три новости, босс. Во-первых, мистер Картер снова поговорил с Гастингсом и взял на себя обязательство предупредить гостей о том, что потоки лавы создают потенциальные проблемы. Картер называет это «потенциальными токсическими явлениями в воздухе»…

– Вот ублюдок, – выдохнул Тромбо, уже решивший в один росчерк пера уволить и управляющего, и куратора туземных искусств. – И что, его кто-то послушал?

Уилл потер верхнюю губу.

– Сегодня утром у нас было семьдесят три гостя. Сорок два из них уже выписались.

Тромбо сцепил зубы. Земля под его ботинками для гольфа показалась скользкой, как будто он стоял на натертом мылом мраморе. Он всерьез подумал, что, возможно, сходит сейчас с ума.

– Скажи мне, что это худшая из трех новостей, Уилл.

Брайант ничего не сказал.

Тромбо продолжал скалиться.

– Ну, продолжай. Не молчи.

– Диллон пропал, сэр.

– Как пропал? Он же утром был в больнице!

Уилл кивнул:

– Около восьми он огрел доктора Скамахорна табуреткой по голове и сбежал. Сестра говорит, что видела, как он улепетывал по коридору в одном больничном халате.

Тромбо поглядел на лавовое поле, будто ожидал увидеть там бородатого начальника охраны, перепрыгивающего с одной глыбы ауа на другую.

– Ладно. И это пройдет, как говорится. Прикажи Фредериксону, пусть ищет своего шефа одновременно с этим… Джимми-как-его. Что еще?

Уилл Брайант опять замялся.

– Да брось, – рыкнул Тромбо. – Меня Сато ждет. Что там третье?

– Санни Такахаши, сэр.

– Ну да, Сато сказал, что Санни допоздна тусовался с какими-то девками. Пропустил завтрак, на чаепитии не появился, так что Сато очень сердит на него. И что?

– Он пропал, – выпалил референт и перевел дыхание. – Для Санни сняли отдельный номер на четвертом этаже Гранд-Хале… очевидно, все остальные члены команды Сато к его тусовкам привыкли, предпочитают держать его подальше от серьезного бизнеса… но когда Фредериксон пошел его проведать – оказалось, что-то разбило двери веранды. Санни, как кажется, пропал незадолго до рассвета. Номер разнесен ко всем чертям. Похоже, вся одежда все еще там… но самого Санни нет.

Тромбо обеими руками поднял клюшку и, не задумываясь, согнул ее.

– Без паники, – прошептал он.

– Прошу прощения, сэр? – Уилл наклонился ближе.

– Без паники, – тупо повторил Тромбо, на сей раз – еще тише. Он продолжал вязать из пятисотдолларовой клюшки узел, возвращаясь к лункам нетвердым шагом. – Без паники. Только без паники.

Но от паники, увы, ему было никак не убежать.