И настала пора, когда жаром окрасилась твердь
И на небо набросила занавес черная мгла,
Когда солнце за море зашло без луча, без следа
И на небе осталась луна беспризорно гореть,
Вот тогда и настала пора Семи Звездам взойти,
Вязкий ил обогреть – прародитель всей жизни земной.
Элеонора отнюдь не рвалась лезть в катакомбы следом за Полом Куали и Корди Штумпф. Ужин выдался прекрасным, невзирая на ревущий по ту сторону крытой веранды шторм – а может, и благодаря оному капризу непогоды. Через час на смену тусклому свету аварийных ламп пришла яркая электрическая иллюминация с отличным индексом RА[24], и все сидящие на террасе повадились недовольно щурить глаза.
В самом начале разговора Пол говорил о мифах своего народа слегка скованно, но, не обнаружив никакого пренебрежения со стороны ученой коллеги из Оберлина, стал более разговорчив. Он объяснил разницу между «муэло», сказаниями о деяниях богов, великих до такой степени, что о них надлежало распространяться лишь при свете дня, и «каао», историями о простых смертных, какими делятся ночами у костра. Поведал он и об иерархии гавайских сверхъестественных существ – в нее входили «аумакуа», или верховные боги, «капуа», их отпрыски, жившие среди людей подобно Гераклу и другим греческим героям, «акуа капу», обычные духи, которые пугали людей и насылали на них несчастья, и, наконец, «акуа лии», завершающие сложный гавайский пантеон души деревьев, ручьев, облаков и всех прочих природных явлений.
– И все это связано с маной, – сказал Пол, потягивая кофе, пока убирали последние тарелки. – Кража маны, сохранение маны и поиск новых источников маны.
– Мана – это власть, – зачарованно протянула Корди.
– Именно. Власть в первую очередь над собой. Потом уже – над людьми и в довесок – над силами природы.
– Все как встарь, – с какой-то затаенной болью произнесла Корди вместо того, чтобы выдать очередную шутливую ремарку.
Официантка, полногрудая гавайская женщина с бейджиком «Лоуи», пришпиленным к ее травяной юбке, спросила, хотят ли они десерт. Пол и Элеонора отказались, а Корди, согласившись, обрекла всех троих слушать, как Лоуи, храня непроницаемо-неулыбчивое выражение лица, бормочет свою литанию. В меню было в достатке экзотических десертов, большинство из которых содержало кокос в качестве основного ингредиента. Корди в итоге предпочла всем изыскам мороженое с кокосовой стружкой. Когда его принесли, Элеонора даже посетовала, что не заказала того же – настолько аппетитно и свежо выглядело белесое содержимое вазочки. Повернувшись к Полу, она спросила:
– А в каких отношениях с маной и властью находится этот Ку?
Ученый отставил чашку с кофе в сторону.
– Ку – один из древнейших полинезийских богов, он прибыл сюда на каноэ вместе с первыми гавайцами. Он бог войны. Очень жестокий тип – ему приносились человеческие жертвы. Он мог принимать самые разные формы, когда ходил среди смертных.
– В том числе и форму собаки? – спросила Корди, облизывая белые потеки с ложки.
– Да. Этим обличьем он пользовался чаще всего. Вы же не думаете, что это его мы сегодня видели? – спросил Пол, улыбаясь.
– Думаю, его, – отозвалась Корди вполне серьезным тоном.
– Тогда вынужден вас огорчить. Ку – во всяком случае, его собачья аватара – был убит верховным вождем Полихале много веков назад. Части его тела превратились в камни, и их до сих пор можно увидеть в Оаху.
– Можно убить собаку, но бога – нельзя, – веско сказала Корди, уплетая мороженое. На верхней губе у нее образовались молочные «усы».
Пол посмотрел на Элеонору:
– Думаю, Вольтер и Руссо с этим бы не согласились.
Элеонора вместо ответа спросила:
– Ку, когда умер, отправился в царство Милу?
Пол пожал плечами:
– Некоторые кахуна, жрецы, так считают.
– Но в Милу обитают души людей?
– Да.
– И там же заточены капуа и моэ?
– Про капуа я говорил. Но не помню, чтобы я упоминал моэ.
– А кто это? – тут же спросила Корди.
– Моэ – это очень опасные демоны, – ответил Пол. – Они имеют власть над природой и могут принимать разные обличья. Капуа и моэ оказались в царстве Милу после кровавой битвы с Пеле. – Едва он произнес это имя, за окном полыхнула ослепительная молния. Все трое улыбнулись.
– Что-то мы засиделись, – заметил Пол, оглядев пустую веранду. – Пора нам и честь знать, тут скоро все закроют. Хорошо хоть электричество дали. Вы еще не передумали идти в катакомбы? – обратился он к Корди.
– Ничуть.
– Элеонора, а вы с нами?
– Думаю, нет. Я пойду к себе в хале.
Пол показал пальцем на стену дождя:
– Вы живете на южной стороне?
– Да. За бухтой и маленьким прудом, – ответила Элеонора, думая, что же предложит ей куратор здешних искусств.
– Вы можете, конечно, взять напрокат зонтик, но советую лучше пойти с нами. Один из выходов катакомб находится поблизости от вашего хале.
– Ну, не знаю… – начала было Элеонора.
– Пошли, Элли, – прервала ее Корди.
– Что ж, если это короче…
– Это кратчайший путь. – Пол Куали утвердительно кивнул. – Мы с миссис Штумпф проводим вас домой и вернемся в Гранд-Хале, а попутно посмотрим катакомбы.
Они вышли, попрощавшись с хмурой Лоуи и метрдотелем. Ливень затоплял густую тропическую растительность за прозрачными стенами пустого вестибюля. Пол провел двух женщин к лифту и спустил их в подвал. Затем он провел их по длинному пандусу к двери с пометкой «ТОЛЬКО для уполномоченного персонала», вставил пластиковую карточку-идентификатор в сканер. Вспыхнул зеленый огонек, и они спустились по пандусу в недра земли через отворившуюся дверцу.
– Что это за бредни насчет эвакуации? – проревел Тромбо в телефонную трубку.
– Я просто прошу, чтобы вы оценили ситуацию и приняли взвешенное решение, – ответил доктор Гастингс. Его голос звучал так, будто всю прошлую ночь он не спал и даже не дремал, а разгружал вагоны с углем. – Власти уже предупредили администрацию курорта Кахуку…
– Так Кахуку – это южная, мать ее, сторона острова.
– Да, но открылись старые трещины, которые могут направить лавовый поток на север до мыса Кинануионана.
– Все равно это южнее, – не сдавался Тромбо.
– Каждый поток может вызвать каскадные явления в месте прохождения. Напомню вам, что в апреле тысяча восемьсот шестьдесят восьмого весь этот район оказался жертвой цунами, лавового потока и катастрофического оползня на разломе Хилина-Пали…
– А я напоминаю, что мне плевать, что там было в тысяча восемьсот гребаном году! Я хочу знать, что нас ждет сейчас.
Наступило долгое молчание, и Тромбо решил даже, что старик-вулканолог повесил трубку. Но доктор вернулся в разговор:
– В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом условия сложились аналогичные нашим. Периодические извержения Мауна-Лоа и Килауэа провоцировали по всему юго-западному разлому высокомагнитудные побочные толчки от сдвигов коры. Миссионеры, жившие как раз там, где находится ваш курорт, сообщали, что земля перекатывалась у них под ногами, как морские волны. На Южную Кону накатил оползень, менее чем за три минуты снесший все тамошние поселения. Тут же на побережье нахлынули волны высотой до шестидесяти футов и смыли в море все то немногое, что уцелело после оползня. Пять дней спустя – новое извержение, и неожиданно на месте нынешнего ранчо Кахуку открылся лавовый выброс.
– И что? – мрачно спросил Тромбо. – Каков прогноз?
Вулканолог вздохнул:
– Если сейсмическая активность не утихнет, рекомендую всерьез подумать о том, чтобы эвакуировать курорт.
– Почему мне не сказал этого губернатор?
– Губернатор, как и почти все на острове, боится вас, мистер Тромбо. Он не скажет вам того, что вы не захотите от него услышать.
– А вы у нас, значит, бесстрашный, доктор.
– Я ученый. Это моя работа – собирать данные и делать из них выводы. А ваша работа – беречь жизни ваших туристов и персонала.
– Я рад, мистер Гастингс, что вы понимаете, кто за что отвечает.
Вулканолог откашлялся.
– Но я должен предупредить – если будет доказано наличие угрозы для берега Коны, я обращусь в прессу.
Миллиардер прикрыл рукой трубку и выругался. Потом заговорил снова:
– Ладно, доктор. Я знаю, что вы должны были завтра посетить нас, но думаю, теперь ваши обязанности…
– Наоборот. Я планировал коротко ознакомить ваших туристов с…
– О, не беспокойтесь! – поспешно воскликнул Тромбо. – Мы сами здесь все уладим. А вы следите за вулканом и в случае чего звоните нам. Договорились? – Он положил трубку прежде, чем Гастингс смог ответить. – Ну все, Уилл. Я еду к Майе.
– Дождь идет, – заметил референт.
– Плевать, – бесцветным голосом отрезал богач. – Я возьму рацию, ты – держи связь со мной. Поручаю тебе спуститься вниз и узнать, что там с Бриггсом и Диллоном.
Уилл Брайант без энтузиазма кивнул.
– После Майи я загляну в лачугу и посмотрю, как там Бики. Попробую уговорить ее улететь завтра, так что проследи, чтобы ее самолет был готов. Потом вызови ко мне Бобби Танаку… нужно прикинуть, как завершить все дела до завтра. Необходимо, чтобы Сато все подписал и убрался отсюда до завтрашнего вечера. Вопросы есть?
Брайант покачал головой.
– Хорошо. Встретимся около часа.
Байрон Тромбо сел в свой гольф-мобиль и покатил прочь.
– По большей части здешние офисы в это время не обслуживаются, – объяснял Пол Куали, – но прачечная трудится на полную мощность, а пекарня действительно начинает работу после полуночи.
Он, Элеонора и Корди шли по разветвленным туннелям. Лишь однажды их миновал служебный электрокар. Две сидевшие в нем женщины поприветствовали ученого по имени.
– Какая дружелюбная тут у вас атмосфера, – заметила Корди.
– Да я и сам тоже лично знаком с большинством присутствующих здесь, – ответил Пол. – Молли и Тереза некоторое время назад учились в Хило. Остров у нас большой, зато людей на нем не так уж много.
– Сколько? – спросила Элеонора.
– Около ста тысяч, из них треть – в Хило. С точки зрения плотности населения этот остров – самый необитаемый во всем архипелаге.
Они свернули налево, в другой туннель, и остановились прямо перед загруженной прачечной. Элеонора почувствовала запах кондиционера для белья и разогретой махровой ткани. Ароматы из сушилки щекотали обоняние.
– Мистеру Тромбо трудно находить рабочих? – поинтересовалась Корди.
– И да и нет. На острове полно безработных, и многих привлекает высокая зарплата. С упадком сахарной отрасли люди подались в основном в сферу обслуживания – здесь ведь нет заводов. Но удаленность курорта тоже сказывается, конечно. Плюс ко всему…
– Слухи о местных убийствах? – закончила за него Корди.
– Да. – Пол как-то виновато улыбнулся. – Ну что ж, вот и мой офис… ничего особо интересного вы здесь не найдете. А это кабинет штатного астронома… как странно, дверь открыта!
В этот момент опять начались перебои со светом.
Элеонора однажды была на экскурсии по французским катакомбам. Гид велел всем на пару минут выключить розданные ранее фонарики, чтобы продемонстрировать эффект полной темноты. И через пару секунд все наперебой стали голосить: «Как красиво! Как красиво!» А ведь все было в точности наоборот. В полной темноте, которую не освещал ни один фонарик, было совершенно темно… и очень страшно. Взгляд будто сам искал некие образы – и, что самое страшное, находил их: искаженные лица, движущиеся силуэты. Как только свет вернулся, Элеонора с трудом удержалась от вскрика, и еще какое-то время после тура ей снились дурные сны о погруженных во мрак залах, полных каких-то темных, безликих силуэтов, ведущих за ней охоту. Вот и сейчас у нее перехватило дыхание: давящая чернота обступила со всех сторон, не давая продохнуть.
– Ох, засада, – ругнулся Пол. – Ничего, скоро врубят аварийный генератор, и снова все будет о’кей.
Но что-то свет все никак не включался.
– Я не понимаю, – возмутился Пол. – Аварийное освещение замкнуто на собственную электрическую цепь. Она должна…
– Тише! – раздался из мрака голос Корди. – Слушайте.
Элеонора внимательно слушала. Звуки, наполнявшие коридор считаные минуты назад… шепот вентиляции, стук больших стиральных и сушильных машин в прачечной, мягкое гудение флуоресцентных ламп над головой, обрывки разговоров из пекарни… все это стихло. Тишина казалась такой же безоговорочной, как и отсутствие света. Казалось, те немногие, кто работали здесь, были растворены нахлынувшей теменью.
– Я… – робко донесся голос Пола Куали.
– Ш-ш-ш, – заглушила его Корди.
И тут Элеонора уловила что-то слева от себя, хотя и думала, что в той стороне были лишь стены и несколько запертых дверей в кабинеты. Это был странный звук, шелестящий и вместе с тем дребезжащий, скользящий по камню. Элеонора почувствовала, как ее руки невольно сжались в кулаки, пока она изо всех сил пыталась что-то разглядеть в кромешной тьме.
Внезапно послышался лязг ключей.
– Оставайтесь на месте, – сказал Пол. – Я сейчас открою кабинет. В шкафу у меня есть фонарик.
– Ни с места!
Голос Корди был таким властным, что Элеонора с Полом застыли на месте.
Внезапно вспыхнул свет, и они увидели, что Корди стоит на одном колене, высоко подняв горящую зажигалку. Элеонора так обрадовалась, увидев свет, что даже не заметила, как Корди достала из сумочки самый настоящий револьвер. В ее руках оружие выглядело до абсурда большим и тяжелым, когда Корди, все еще припав на колено, подняла его и взмахнула им в направлении скользяще-скрежещущего звука. Что бы ни производило этот странный шум, оно оставалось за пределами узкого конуса света. Со стороны прачечной наконец-то послышались человеческие голоса.
– Посветите туда, – попросил Пол, – и давайте найдем мой кабинет.
– Стоп, – повторила Корди тем же повелительным тоном.
Она встала и, твердой десницей сжимая пистолет, в не менее твердой левой – держа зажигалку, направилась к источнику странных звуков. Полы ее старомодного платья грозно вздымались. Элеонора поспешила за ней, боясь очутиться вне спасительного освещенного круга.
Первым делом она увидела блестевшие в темноте глаза. Корди тоже заметила их, но не остановилась.
– Святые макарошки, – вырвалось у нее.
Элеонора не сразу узнала в бородатом человеке, льнущем спиной к стене туннеля, начальника охраны, с которым они беседовали всего несколько часов назад. Сейчас он тупо таращился на них, никого явно не узнавая, и, подойдя ближе, Элеонора поняла причину этого. Диллон выглядел так, будто попал в автокатастрофу, – рукав пиджака оторван, белая рубашка разорвана в клочья, лицо в крови, из приоткрытого рта на бороду капает слюна.
Пол кинулся вперед и подхватил охранника прежде, чем тот сполз по стене на пол. Начищенные мыски ботинок бородача заскребли по полу.
– Ему нужно к врачу, – обеспокоенно заметил ученый.
Внезапно Корди резко повернулась и нацелила револьвер в ту сторону, откуда они пришли. Из темноты быстро приближались чьи-то гулкие, насылающие эхо шаги.
Из дневника тетушки Киндер 17 июня 1866 года, берег Коны
Я не обращалась к дневнику два дня, ибо это время было переполнено событиями настолько невероятными, что их осмысление требовало хотя бы некоторой перспективы. Даже сейчас, когда я сижу с дневником на коленях в жалкой хижине и слушаю, как за ее стенами снова раздаются жуткие звуки, могущие означать нашу скорую и безжалостную погибель, я не могу поверить до конца собственным чувствам.
Кажется, целую вечность назад я вызвалась сопровождать корреспондента и священнослужителя в их рискованном путешествии на берег Коны. Как ни странно, они особенно не протестовали – видимо, наши приключения предыдущего дня убедили их в том, что я могу служить им достойной и надежной спутницей.
Теперь я почти жалею, что так получилось.
Как бы то ни было, утром Хананаи, Смит, Макгуайр, хозяин постоялого двора и беглецы-миссионеры отправились в Хило. На дворе нашлось достаточно лошадей и мулов, чтобы, по крайней мере, никто из белых не шел пешком. У трактирщика и его слуги были мушкеты, которые они зарядили перед отбытием.
Возник спор относительно вооружения нашей малочисленной группы. Преподобный Хаймарк отказался от револьвера, который предложил ему хозяин, в то время как мистер Клеменс счел это неплохой идеей. В конце концов он его себе и забрал.
– Стрелять-то хоть умеете? – спросил хозяин, явно сомневаясь в способностях корреспондента.
Мистер Клеменс оторвался от изучения древнего револьвера.
– Сэр, – сказал он, и его неповторимый миссурийский акцент усилился, – я имел честь вступить в Добровольческий корпус, чтобы сражаться на стороне Конфедерации.
– Вот оно как! – воскликнул трактирщик, одобрительно кивая.
– Я дезертировал через три недели, – добавил мистер Клеменс.
– Гм? – Хозяин недоуменно поднял бровь.
Мистер Клеменс сунул револьвер в карман и воздел к небу указательный палец.
– И как только я так поступил, южане проиграли.
Прежде чем приступить к описанию тревог и невзгод последующих дней, замечу все же, что чувство юмора мистера Клеменса, пускай иногда и очень утомительное, всегда о себе давало знать. Взять хотя бы то, что он написал в гостевой книге постоялого двора! Записи в ней в основном относились к извержениям, и среди них были как поэтические, так и чрезвычайно грубые – последние оставляли, как правило, англичане: «Не стоило того», «Мадам Пеле, должно быть, спала», «Харчи ужасные, мучился отрыжкой». Американцы заявили себя куда более романтичными. Например: «9 июня 1865 года. Спустился в кратер и нанес визит госпоже Пеле. Обнаружил озеро огня, бушующее, как море. Зрелище пугающее, но чрезвычайно величественное». Или вот еще: «4 августа 1865 года. Профессор Вильям Т. Брайхэм и мистер Чарльз Уолкотт Бриггс спустились в кратер и провели ночь в десяти футах от кипящей бездны. Самое необычное зрелище в жизни, едва не ставшее последним, ибо утром упомянутые джентльмены едва успели убежать от большого облака серного газа».
Возьму на себя труд привести здесь запись, сделанную мистером Клеменсом:
«Дом у Вулкана», 15 июня 1866 года
Я прибыл сюда, как и все предыдущие, тем же путем. Я знал, что всех нас хранит покровительственная фортуна, и не испытывал страха. У нас было несколько приступов непогоды в дороге. Некоторые были так себе (и, честно говоря, остальные были схожи).
Моими попутчиками стали преподобный Хаймарк и мисс Стюарт из Огайо, однако подробности мирских переживаний, выпавших на долю человека во время долгого пути сюда, подчас не могут быть описаны с должными манерами и приличием, требуемыми от книги, задуманной как свидетельство вулканических явлений, даже если один из господ испытуемых курит и дымит, как труба, а другой склонен к вспышкам ярости. Итак, давайте перейдем к нашей основной теме.
Мы посетили кратер, хотели остаться на ночь, но корзина со снедью опрокинулась, и мы были вынуждены вернуться. Но когда мы все еще были недалеко от Южных морей – примерно в 250 ярдах, – то обнаружили комок земли размером с кусок мела. Я почти сразу же сказал: «Здесь происходит что-то необычное». Вскоре мы обнаружили еще один комок земли примерно такого же размера; он колебался, дрожал, а потом сорвался и упал в озеро.
О Боже! Сущий ужас и страх Божий.
Сначала нам нужно было выпить.
Немногим посетителям посчастливилось пережить два таких опыта в указанном выше порядке!
Пока мы стояли лагерем, вдруг вырвалось облачко газа, и мы вскочили и поскакали по лаве самым нелепым образом, даже оставив за собой одеяла. Мы сделали это потому, что это модно, и потому, что со стороны вы выглядите так, будто угодили в чрезмерно захватывающий водоворот событий.
Потом нам пришлось выпить еще.
Затем мы вернулись и разбили лагерь чуть ближе к озеру.
Размышляя, я изрекал: «Как неописуемое великолепие этого ужасающе ужасного и возвышенного проявления божественной силы наполняет поэтическую душу дикой думою и еще более возвышенными видениями; ошеломляющая торжественность момента яко же неподвластна мне!»
(Здесь у нас кончился джин. В неосторожных руках моего уважаемого духовного товарища и проводника-любителя, прорвавшего лавовую корку в суетливых поисках огня, адской серы и пемзы, о коих он так часто и с таким наслаждением проповедовал, джин бутилированный был разбит и расплескан. Отстранив нашего болтающегося в каверне с раскинутыми руками проводника от дальнейшей службы за его небрежное обращение с нашими припасами, мисс Стюарт из Огайо и я договорились, что впредь я должен всячески воздерживаться от философских рассуждений.)
Преподобный Хаймарк от души посмеялся над этой довольно натянутой попыткой «интеллигентного юмора», которую я лично цитирую только для того, чтобы показать дух моего попутчика даже в этот самый мрачный час.
Никто из туземцев не согласился нас сопроводить, хотя мистер Клеменс предлагал им щедрую плату. В конце концов мы навьючили лошадей трехдневным запасом провизии из кладовых постоялого двора, взяли не слишком надежную карту, выданную нам наспех нарисовавшим ее хозяином, и тронулись в путь.
Первая часть нашего спуска с вулкана прошла без происшествий, хотя и внушала благоговейный трепет: лавовые гейзеры вздымались позади нас, а длинные шлейфы серных паров висели над головой, как зловонные глыбы туч. Мауна-Лоа маячила справа от нас – ее пик был более чем на десять тысяч футов выше, чем меньший родственник, Килауэа. Мы не видели, как из него вытекала лава, но из кратера поднималось облако и дрейфовало на запад, вздымаясь, как зловещее предзнаменование тщетности наших усилий.
Пейзаж здесь был убог – бесконечные лавовые поля сменялись голыми базальтовыми плато и каменными столбами, напоминая то ли ад Данте, то ли заводской Петербург. Та тропа, каковую гавайцы величают Айнапо, забирала на юго-восток между Мауна-Лоа и прибрежными скалами. За несколько часов пути из растительности попадались только колючие деревья охиа и пышные кустарники амау, которыми, если верить преподобному Хаймарку, лавовые поля облагородили всего год назад.
Поскольку эта тропа использовалась реже и была более непроходимой, чем тропа между Хило и Килауэа, мы не прошли и двадцати миль, когда наступила тропическая ночь. Должна воспользоваться случаем, чтобы кратко описать сей закат: мы уже углубились достаточно далеко на запад, так что подветренный берег Большого острова был виден далеко внизу, в то время как вид на прибрежную панораму на север открывался только из низовьев. Юго-западный хребет Мауна-Лоа был неразличим, но с нашего наблюдательного пункта, на высоте добрых двух сотен футов над уровнем моря, виднелись южная окраина острова и просторы океана на юге и западе. День был ясным; ветер развернулся и унес от нас вулканические тучи, и теперь ничто, кроме лазурного неба, не отделяло нас от прямого горизонта так далеко к западу.
Мы собирались разбить лагерь и привязать измученных лошадей, но остановились, чтобы полюбоваться закатом. Солнце нерешительно висело над горизонтом безупречным красным диском, словно кавалер, не желающий пожелать своей возлюбленной спокойной ночи. В конце концов оно исчезло, медленно поглощенное грядой темных облаков. И ежели я смотрела на закат глазами поэта, то мистер Клеменс, верно, следил за ним опытным взглядом бывшего штурмана, потому как сухо заметил:
– Если ветер не переменится, эти облака могут к утру прибавить нам хлопот.
Его остережение мнилось преувеличенным, пока мы ели вяленую говядину, искали наилучшие места между блоков ауа и укладывались спать, используя наши седла вместо подушек, а небо, полное ярких мерцающих звезд, – вместо балдахина. Когда я умывалась за обветренным камнем, где собралась дождевая вода, я слышала, как мужчины спорили, не будет ли разумным выставлять на ночь дежурство. Преподобный Хаймарк высказался против этого, опасаясь, что это может «напрасно встревожить молодую леди». На это мистер Клеменс расхохотался и ответил:
– Думаю, эту леди вряд ли что-то в этом мире может испугать.
Признаюсь, я не была уверена, как отнестись к этому комментарию, хотя знаю, что меня возмутил его шутливый тон, в котором употребил он слово «леди».
По итогу дежурств установлено не было, хотя у меня сложилось впечатление, что Клеменс и Хаймарк доверяли работу лошадям, которых мы привязали к одинокому дереву лаухала. Думаю, мой конь – ленивое животное, которому я, как и его предшественнику, дала имя Лео, – проспал бы нападение улюлюкающих индейцев, настолько он устал.
Утром предсказание г-на Клеменса подтвердилось, потому что нас разбудил еще до рассвета проливной дождь. Поскольку не было ничего, кроме единственного дерева лаухала, где можно было бы укрыться, мы вскоре бросили попытки сварить кофе на жалком костре, который зажег корреспондент, и вместо этого погрузили наши одеяла и пожитки на лошадей и пустились в дальнейший спуск. Я уже начала сомневаться, было ли на самом деле мудрым решение продолжать участвовать в этом странном путешествии. Когда лошади осторожно пробирались по скользкой лаве, а цоканье их копыт отдавалось эхом среди скал ауа, я слишком хорошо понимала, что если бы примкнула к большинству, то уже наслаждалась бы комфортом Хило. Тогда я еще не знала, сколь незначительными покажутся мне эти неудобства всего через несколько часов!
Весь день мы потратили на спуск с гор на южной границе Мауна-Лоа в направлении берега Коны. С высоты более тысячи футов мы могли разглядеть полоску яркой зелени вдоль берега моря за прибрежными скалами. Даже с такого расстояния мы видели, с какой яростью разбиваются об эти скалы океанские волны. На всем протяжении берега имелось лишь несколько бухт, куда мог причалить корабль или вельбот. В одной из этих бухт нашли свою смерть несчастные миссионеры. Возможно, место их гибели закрывали клубящиеся на западе облака.
– Я думал, здесь будет посуше, – сказал лаконично мистер Клеменс.
– Да, необычно для июня, – подтвердил преподобный Хаймарк из-под шляпы, с полей которой капала вода.
– И как это погода всегда бывает необычной не к месту? – буркнул журналист.
Когда мы спустились ниже, тучи нависли вокруг нас, и солнце уже не показывалось до самого заката. Дойдя до лесистой долины в полумиле от моря, мы спустились вниз, ведя коней в поводу.
– Мы сейчас на главном тракте, связывающем миссии в Коне, Кау и Саус-Пойнте, – не преминул заметить преподобный Хаймарк.
– Уже скоро? – спросила я, стараясь задать сей вопрос в наименее жалобном тоне.
– Еще миль восемь-десять. – Преподобный с трудом повернулся в седле. – Боюсь, что лошади устали и мы не достигнем миссии до рассвета.
– Может, оно и к лучшему, – мрачно заметил мистер Клеменс, тем окончательно сгустив темные краски моего настроения. Мы ведь не знали, что ждало нас впереди; если жители деревни и в самом деле убили миссионеров, вряд ли будет разумно встречаться с ними в ночное время.
Преподобный Хаймарк кивнул:
– В миле или двух отсюда есть старый языческий храм. Можно заночевать там.
Так мы попали вечером в хеиау, где начались все ужасы вчерашней ночи.
Одни лишь подступы к храму не предвещали ничего хорошего; нам пришлось идти по тропе между двумя высокими каменными стенами, по тому самому проходу, как с грустью заметил преподобный Хаймарк, по которому языческие жрецы тащили жертв на заклание, чтобы заколоть их на ступенях того исполинского каменного колосса, который ждал нас.
– Сей храм возвел Камехамеха Великий перед тем, как отправился завоевывать Оаху, – объяснил преподобный, остановив коня у подножия ужасного здания.
– Мне снился Камехамеха сегодня ночью, – сказал корреспондент серьезным, против обыкновения, тоном. – Он появился в нашем лагере, усталый и изможденный, и повел меня назад к вулкану. Там, в подземной крипте, он указал мне на огромную плиту и сказал: «Вот могила последнего короля!» Я налег на плиту плечом, она сдвинулась, и я увидел мумию.
– Неприятный сон, – сказал преподобный, вытирая платком раскрасневшееся лицо.
– Дальше было еще хуже. Мертвый король положил мне на плечо костяную руку и попытался что-то сказать. Из его зашитых губ вылетел только чуть слышный стон, но мне показалось, что он хочет о чем-то меня предупредить.
– Неподходящее место для историй с призраками, – сказала я, глядя на капище.
Казалось, мистер Клеменс очнулся ото сна:
– Да-да. Прошу меня простить.
Удивленная его извинениями – первыми за всю поездку! – я отвлеклась на оценку размеров нашего хеиау. Храм был выложен в форме неправильного параллелограмма общей длиной более двухсот футов, а стены, сложенные из кусков лавы, соединенных вместе без раствора, имели около четырех футов ширины в основании и, вероятно, шести или семи футов высоты. Со стороны моря стены были частично разрушены и имели высоту около девяти футов, с плоской вершиной, на которой во время церемонии стояли вожди и воины. С южной стороны находился внутренний дворик, где, по словам преподобного Хаймарка, стоял главный идол Таири в шлеме, украшенном красными перьями, – свирепый бог войны, которому поклонялся Камехамеха. Именно там сотнями, а то и тысячами приносили в жертву людей, чтобы бог снизошел к просьбам короля.
Ливень тем временем усилился, и я совсем упала духом. Все вокруг было мокрым и серым. Место казалось не просто безжизненным – из него будто изъяли душу, если у мест и может иметься некая «душа».
Невдалеке от заброшенного хеиау высились три травяные хижины – в одной из них мы и решили провести ночь. Мистер Клеменс сумел развести огонь, и мы даже выпили кофе с остатками вяленого мяса и плодами манго. Я предпочла бы чай, но горячее питье подбодрило нас, и в сгущающейся темноте мы занялись обсуждением планов на следующий день. Преподобный Хаймарк придерживался мнения, что местная «хакуна» сговорилась запугать миссионеров, но вполне вероятно, что преподобный Вистлер и остальные все еще живы.
– А как же чудовища? – спросил мистер Клеменс. – Ящерица, собака и прочие, о ком упомянул наш добрый друг Хананаи?
Преподобный высказал свое недоверие к подобным языческим предрассудкам.
– По этим следам все еще можно накропать хорошую статью, – задумчиво сказал корреспондент. – Чудовища всяко интереснее простых кроводажных туземцев.
Я, не сдержавшись, спросила в лоб:
– Почему ваши коллеги так тяготеют к гротеску и ужасам?
Мистер Клеменс улыбнулся.
– Мисс Стюарт, – сказал он, – смерть и расчленение, безумие и каннибализм – это почетные христианские темы, побуждающие неграмотных учиться читать газеты. Чем причудливее событие, тем приятнее читать за завтраком.
– Это, без сомнения, свидетельство испорченности нашей эпохи.
– Да, – согласился он, – и всех эпох до и после нас. Народы появляются и вымирают, машины изобретаются и уходят в небытие, моды расцветают и вянут, как цветы осенью, но хорошее убийство к завтраку, мисс Стюарт, всегда будет цениться. Если эта история будет хоть бы и вполовину такой же сенсационной, как гибель «Шершня», я смогу продать ее в любую газету, выйди она хоть в тысяча восемьсот шестьдесят шестом, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом или даже в две тысячи шестьдесят шестом году.
Я только покачала головой в ответ на эту чепуху, и тут наши лошади за стеной хижины начали в панике ржать и рваться с привязи.