Огонь одевает луну и звезды,

Месяцы холода жжет жара поступь,

Пылью покрылись равнины, потрескались скалы,

И пересохло море, и небо низким вдруг стало.

Кипит вода в океане, горячкою веет,

Лава течет потоком по Килауэа,

В пламени степь купается –

Так жар Пеле извергается!

Бриггс и Диллон удалились футов на сто в лавовую трубу, фонариками освещая след темной крови на черном базальте, когда Диллон сказал:

– Тут кому-то кирдык настал, дружище.

Оба держали наготове оружие: Диллон – свой полуавтоматический «глок», Бриггс – полицейский револьвер 38-го калибра. Диллон по-прежнему слал в темноту луч фонаря. Когда кусок стены наконец рухнул внутрь, открыв их глазам уходящий в неизвестность ход, Бриггс отложил кувалду и без колебаний шагнул через зубчатую кладку. Стенки лавовой трубки были глаже, чем у большинства пещер, с продольными бороздками, оставленными застывающей лавой. Узкий лаз диаметром около девяти футов напоминал Диллону стенки кишечника, и нельзя сказать, чтобы это сравнение его радовало.

Они достаточно продвинулись в профессиональном плане как два копа, заходящие в притон для наркоторговцев, где их поджидает подозреваемый в убийстве, – пистолеты на взводе, фонарик Диллона светит прямо и твердо, спины и плечи напарников соприкасаются, когда они прикрывают друг друга.

Ни намека на движение. В пещере не было ни сталактитов, ни сталагмитов. Пол был из полированного базальта, и казалось, что он слегка приподнимается, когда сворачивает вправо, в направлении, которое, по мнению Диллона, забирало к океану. Широкий след из крови уводил вниз и влево.

– Может, пора уже вызвать подкрепление? – спросил Диллон, когда они встали бок о бок, целясь в изгиб стены пещеры, где кровавый след исчезал из виду.

– Да, – сказал Бриггс и начал двигаться к повороту туннеля. – Но давай-ка мы просто заглянем за поворот. Этот Уиллс, или как его там, вполне может валяться как раз впереди. – Он шагнул вперед, и Диллону волей-неволей пришлось последовать за ним. Через сотню футов, спустя пять минут и два поворота, он пожалел, что не отпустил Бриггса в одиночку расхлебывать эту кашу.

– Тут явно кому-то кирдык настал, – повторил Мэтью. Его руки начинали уставать, удерживая «глок» в боевом положении и одновременно направляя свет. Мужчины шли так тихо и осторожно, как только могли, – Диллон помнил по тренировкам много лет назад, что Бриггс был очень скор и легок на ногу по меркам крупного мужчины, – и каждые несколько секунд они останавливались, чтобы прислушаться и проверить, что у них за спиной. Луч фонарика скользнул по гладкому черному базальту и темным прожилкам лавы.

– Кто бы Уиллса ни сцапал, долго же он его волок, – прошептал Бриггс, водя ушами.

Диллон кивнул. Кровь все еще поблескивала в луче фонарика.

– Ты же смотрел «Чужого»? – спросил он у напарника.

– Цыц, – свирепо шикнул Бриггс. – Посвети-ка вот сюда.

Он нагнулся над базальтовым выступом. Нацелив на него фонарик, Диллон увидел небольшой лоскуток ткани.

– Что это?

– Думаю, что-то от одежды этого Уиллса. Ткань серая, в мелкую клетку.

– Ну да, Уиллс всегда одевался как гребаный шотландский франт.

– Тряпка вся мокрая. Как будто…

– Как будто что? – Диллон рисовал лучом фонарика лихие дуги, никогда надолго не оставляя ни один закуток жерла без света. Туннель был виден ему примерно на тридцать футов вперед и назад, от поворота до поворота.

– Как будто ее жевали, – вынес вердикт Бриггс.

– Пошли назад, – твердо заявил Диллон. – Я соберу людей с рациями и автоматами. Нам нужен отряд человек в тридцать. Кто бы ни утащил Уиллса, тут его нет. А эти каменные кишки могут тянуться бог знает куда.

– Ты что, пасуешь?

Диллон вздохнул. Сколько этих горилл ни учи, они все равно путают тестостерон с мозгами.

– Называй это так, если угодно, – ответил он. – Я вернусь и вызову подкрепление, а ты, если так приспичило, оставайся. Только фонарик я забираю. – Он начал пятиться назад по туннелю, наполовину пригнувшись, размахивая фонарем на ходу.

Через пару секунд Мэтью услышал за спиной шаги Бриггса. Диллон подсознательно ожидал, что в эту минуту кто-то – например, ватага гавайских националистов с боевыми топорами – кинется на них, но по-прежнему единственными звуками в пещере оставались их шаги и хриплое дыхание. Скоро впереди показалась полоска света, пробивающегося из офиса Уиллса. Диллон не забывал светить фонариком по сторонам и даже посмотрел, не прячется ли кто-нибудь в офисе, – было бы несолидно, если бы их накрыли у самого выхода, в безопасной точке. Но офис пустовал, как и прежде. Лампы дневного света под потолком казались ужасно яркими после мрака пещеры.

Бриггс и Диллон постояли немного у выхода.

– Сдается мне, неприятности Тромбо только начинаются, – заявил первый.

Второй пожал плечами – не моя, мол, забота.

– На самом деле мы не сможем созвать сюда тридцать человек, – сказал Бриггс. – У Тромбо здесь его бывшая, и скоро прибудут остальные подстилки. Им понадобится охрана. К тому же несколько твоих парней помогают с охраной Сато.

– Хорошо, пошлем десять человек с передатчиками и «Мак-Тенами», а в кабинете этом оборудуем штаб. Главное, чтобы мы с тобой не ползали тут вдвоем с одним фонарем, как придурки из ужастика. Остается только разделиться, и тогда нас точно мандой накроет.

Бриггс не улыбнулся.

– Как ты думаешь, кто это может быть? Как ему удалось протиснуть тело Уиллса в эту узкую щель?

– Откуда я зна… – Тут погас свет.

Они среагировали быстро, припав на корточки и вскинув оружие. Диллон, так и не выключивший фонарь, теперь водил лучом вверх и вниз по туннелю.

– Давай в комнату, – прошептал он. – Я за тобой. В случае чего прикроешь.

Бриггс уже занес ногу над кладкой, когда Диллон услышал позади какой-то звук.

– Тише! – прошипел он. Бриггс застыл, отведя пистолет назад.

Что-то двигалось по туннелю в том направлении, куда уводил кровавый след.

Диллон встал на одно колено, направляя в темноту одновременно «глок» и фонарик. Луч оставался неподвижным на изгибе стены пещеры.

– Что там за хрень? – прошептал Бриггс.

Звук напоминал то ли хрюканье, то ли сопение, и что бы его ни издавало, оно было большим. Диллон представил себе борца сумо, страдающего астмой.

– Два предупредительных выстрела, – прошептал он; Тромбо предпочел бы, чтобы преступник был захвачен живьем.

– Я шлю предупредительные только в голову, – ответил шепотом Бриггс. – Ты, если хочешь, можешь стрелять по ногам.

Диллон промолчал.

Хрипы, царапанье, пыхтение, фырканье были громче, ближе – и уж точно не дальше, чем сразу за поворотом. Чтобы не было никаких сюрпризов, он потратил две секунды на то, чтобы направить луч фонарика вправо… затем снова обратил его влево. Что-то острое царапнуло по камню. Теперь Диллон мог слышать настоящее дыхание незваного гостя из туннеля – тяжелое хрипение под пыхтением и присвистом. Он уже убедился, что в барабан полуавтомата вставлен патрон и что предохранитель снят; большим пальцем отвел курок назад. Краем глаза он заметил, что луч фонарика оставался абсолютно ровным.

Фырканье и тяжелое дыхание на мгновение прекратились сразу за изгибом стены, скребущий звук замер, и Диллон понял, что он тоже задерживает дыхание. Бриггс присел рядом с ним на корточки, обеими огромными руками сжимая револьвер.

Хрипение возобновилось, скрежет усилился, и что-то огромное появилось на свет.

– Что за хрень? – сказал Бриггс и встал.

…Свинья была гигантской, по меньшей мере четырех футов в холке и пяти-шести футов в длину. Диллон мог только догадываться о ее весе – возможно, все четыреста фунтов с учетом раздвоенных копыт. Лапы казались слишком худыми, чтобы поддерживать такую массу. Животное остановилось в двадцати пяти футах от Диллона и Бриггса, все еще хрипя, его странные глаза отливали насыщенно-красным в луче фонарика.

– Что это за дерьмо? – спросил Бриггс, опуская револьвер.

– Осторожно, – сказал Диллон, все еще пригибаясь, держа фонарь и «глок» наготове. – В холмах полно диких свиней… дикие кабаны. Они чертовски опасны.

Свинья в свете фонарика выглядела огромной, но не особенно опасной. Казалось, она растерянно моргает от яркого света. С ее глазами было что-то странное. Животное неторопливо подошло на несколько футов ближе.

– Так, погодите-ка, – сказал Бриггс, поигрывая револьвером. – Это что, получается, гребаная свинья проломила стену, вытащила Уиллса через восьмидюймовую щель и съела его?

– Нет, но… черт! – выпалил Диллон. Он только что понял, что было не так со свиными глазками. Их было слишком много. По меньшей мере по четыре с каждой стороны морды – маленьких, сидящих близко друг к другу, но теперь, когда свинья приблизилась к ним на расстояние двадцати футов, разделяющие их промежутки стали заметны. Диллон отвел луч фонарика в сторону на две секунды. Глаза все еще светились красным – не отраженным светом, а сами по себе.

Диллон отвел луч назад как раз в тот момент, когда губы свиньи раздвинулись. Зубы там были не свиные; они выглядели как челюсти ягуара – сплошь длинные клыки и резцы. Зубы эти опасно блестели.

– Господи Иисусе… – сказал Бриггс, в который раз хватаясь за пушку.

– Осторожно! – прикрикнул Диллон, хотя и сам последовал его примеру.

Свинья двигалась невероятно быстро, ее копыта скребли по крови и черной лаве; зубы сверкнули, когда она бросилась на них.

Туннель заполонило эхо выстрелов и вспышки пламени, когда оба охранника разом открыли огонь.

Из дневника тетушки Киндер

15 июня 1866 года, вулкан Килауэа

Очень странный выдался день. Я так устала от вчерашней прогулки и трудностей, что у меня едва хватает сил взяться за перо и за бумагу.

Если я и спала прошлой ночью, то это была скорее беспокойная дрема, полная диких видений ада и демонов. Мы все проснулись рано, даже трое паломников из кратера, чтобы продолжить слушать рассказ о страшной беде пяти миссионеров, укрывшихся здесь в ходе бегства из Хило.

Хананаи не преувеличил серьезности положения. Беглецы – три женщины, мальчик и старик – прибыли в дом посреди ночи вместе с двумя крещеными туземцами, которые, рискуя жизнью, отвели хоуле, белых людей, в безопасное место. Есть более близкие дороги в Хило – в первую очередь тропа между великими вулканами Мауна-Лоа и Мауна-Ки, – но миссионеры были уверены, что там их ждет засада, и выбрали путь дольше и труднее, по побережью.

Упомяну здесь имена беглецов: мисс Черити Вистлер (сестра пастора Вистлера из Кона), мистер Эзра Вистлер (пожилой отец преподобного Вистлера), миссис Констанция Стэнтон (замужняя дочь преподобного Вистлера), ее девятилетний сын Теодор и миссис Тейлор, сестра пастора из миссии. Все находились в смятенном состоянии духа; только у миссис Стэнтон хватило сил связно описать события той страшной ночи, заставившие их бежать в горную глушь.

Преподобный Вистлер, коего преподобный Хаймарк встречал в Гонолулу, прибыл в Кону почти год назад. Хотя, по мнению миссис Стэнтон, туземцы на этом отдаленном берегу срочно нуждались в спасении их душ, там уже имелась христианская церковь. По словам преподобного Хаймарка, ее выстроил преподобный Тит Коэн, друг и соратник отца Лаймана из Хило. Даже я во время короткого пребывания там слыхала о подвижнике, который прошел по острову три сотни миль пешком и в каноэ и окрестил, по его оценке, двенадцать тысяч взрослых и до четырех тысяч детей. В свете любви, которую питали туземцы к преподобному Коэну, становилось понятным их настороженное отношение к более суровым («менее либеральным», как выразилась миссис Стэнтон) стремлениям отче Вистлера. За десять месяцев ему удалось обратить всего одного гавайца, да и тот был позднее изгнан из общины за участие в каком-то языческом празднестве. Примерно месяц назад Вистлер вместе с семьей и другими членами миссии перебрался в менее населенный район к югу от бухты Килакекуа, где в 1779 году был убит капитан Кук.

Миссис Стэнтон перечисляла эти факты с горечью, словно видя в них злую судьбу, преследующую ее достопочтенное семейство. Муж ее, мистер Стэнтон, родом из штата Массачусетс, городка Амхерст, где преподобный Вистлер набирал людей для своей миссии.

Поначалу такой шаг сказался плодотворным. Гавайцы, живущие в изолированных поселках среди лавовых полей, слышать не хотели проповедей преподобного Коэна, но зато с охотой внимали Слову Божию из уст Вистлера. Похоже, гневная риторика последнего впечатлила их, живущих в буквальном смысле в тени просыпающегося вулкана. Успех его еще больше укрепился, когда в прошлом месяце началось извержение Килауэа, и привлекшее меня на этот остров.

Но две недели назад начались угрозы. Миссис Стэнтон рассказала, что местные поклонники культа Пеле – богини огня, о которой я уже писала, – угрожали туземцам Южной Коны, успевшим принять христианство. Церковь в это время только строилась.

Местные кахуна, или жрецы Пеле, брат с сестрой – миссис Стэнтон клялась, что это настоящие великаны, в каждом с виду по меньшей мере четыреста фунтов живого веса, – вступили в итоге в открытую борьбу с новой религией. Сперва борьба выразилась в «наставлениях» жреца преподобному Вистлеру. Жрец сказал, что скоро случится нечто ужасное, откроются врата преисподней и христиане (говоря его словами, «безбожники, не защищенные милостью Пеле») окажутся в очень большой опасности.

– А в какой опасности? – уточнил мистер Клеменс, наклоняясь ближе с тем блеском в глазах, что всегда возникает у пишущей братии при новостях о чужом несчастье.

Миссис Стэнтон объяснила, что жрец нес околесицу, твердя, что отворится ход в царство мертвых, закрытый давным-давно Пеле, и злые демоны начнут свободно гулять по побережью. По словам жреца, и прежде демонов частенько видели в этом районе, но Пеле милостиво загнала их под землю перед приходом короля Камехамеха.

– Конечно, это все вздор! – презрительно воскликнула миссис Стэнтон. – Негодяи просто прикрывали свои подлые намерения.

Тут, к общему изумлению, ее прервал наш проводник.

– Нет-нет! – вскричал он. – Царство Милу существует! Там было два входа: пещера в Вайпио, куда входят мертвые, чтобы стать призраками, и вход в Коне, откуда когда-то сбежали злые демоны! Мадам Пеле совершила доброе дело и запечатала вход Коны в мир духов!

– Ты у меня молчи! – прикрикнул хозяин постоялого двора, явно разозленный словами маленького гавайца. Но мистер Клеменс, в свою очередь, осадил крикуна повелительным движением руки.

– Все в порядке, Хананаи, – сказал он ласково. – Расскажи нам, кто живет в этом царстве.

Гаваец робко посмотрел на сердитое лицо хозяина и нахмуренные лбы миссионеров, но все же заговорил:

– Я уже говорить вчера – Пана-эва, он очень злой, Нанауэ, человек-акула, и Ку, ходит в шкуре собаки. Все они очень злые, и над ними Милу властен – Милу, царь Подземелья!

Мистер Клеменс кивнул, явно желая услышать больше, но боясь рассердить миссис Стэнтон и ее коллег. Я забыла упомянуть, что в течение этого разговора миссис Вистлер тихонько всхлипывала, мальчик Теодор и его прадед Эзра спали, а миссис Тейлор, застыв как изваяние, сидела вся потерянная в своих мыслях.

Поджав губы, недовольная встреванием Клеменса, миссис Стэнтон продолжала:

– Угрозы… нелепый фантастический вздор… так эти люди изводили моего отца две недели кряду. А потом, четыре ночи назад, начался самый ужас…

Тут даже она, рослая и сильная женщина, стала выказывать все признаки весьма угнетенного сознания, но хозяин постоялого двора принес ей воды, и, слегка успокоившись, она продолжала:

– Сперва эти… видения. Странные вещи по ночам.

– Насколько странные вещи? – спросил мистер Клеменс, оседлав свой стул, будто то была лошадь.

– Сейчас поведаю вам, сэр, – ледяным тоном ответила миссис Стэнтон. – Туземцы распространяли слухи об ужасных уродцах. О большой… – Она неприязненно взглянула на Хананаи. – Об огромной ящерице. О диком кабане и черном псе. Конечно, нас этим бредом просто хотели на измор взять…

Мое сердце дрогнуло, когда она сообщила обо всем этом. Наше пребывание на краю бурлящего вулкана придавало ее истории нечто глубоко тревожное, даже со скидкой на яркий свет дня.

– Мы потешались над этими россказнями, пока не начался кошмар, – продолжала миссис Стэнтон. – Первым погиб мой муж. – В комнате было не меньше дюжины человек, и все они, затаив дыхание, слушали женщину. Она, сделав глубокий вдох, продолжила: – Четыре ночи назад по селению разнесся страшный крик. Наш дом находился ближе всех. Отец и мать жили в доме побольше возле временной церкви. Мой муж, Август… мистер Стэнтон… схватил мушкет и выбежал из дома. Я умоляла его не ходить. Говорила, что не стоит ради спасения язычников рисковать жизнью христианина. Но он сказал, что мы пришли в эти забытые Богом края, чтобы подавать язычникам пример, велел маленькому Теодору беречь меня в его отсутствие и вышел. С ним был Калуна, один из наших крещеных гавайцев. Август в ту ночь не вернулся. Из темноты доносились крики, и я была уверена, что нас всех убьют, но больше никто не вышел из дома, и я тоже… я была так напугана… Утром отец собрал мужчин – Эзру, мистера Тейлора и двух крещеных гавайцев, которые заслуживали доверия, – и отправился на поиски. Калуна лежал на краю селения весь в крови. Он был жив, но ничего не помнил о прошлой ночи. Августа нашли в лавовом поле… – Тут миссис Стэнтон замолчала, не в силах говорить далее, и преподобный Хаймарк принялся ее успокаивать. Все, кто был в комнате, по-прежнему молчали.

Остальное рассказали хозяину постоялого двора двое гавайцев, которые и привели беглецов к вулкану. Сам он пересказал это мистеру Клеменсу и остальным. От меня хотели скрыть ужасающие подробности, но в тесноте гостиницы я то и дело улавливала обрывки разговоров на эту тему.

Мистера Стэнтона нашли на лавовом поле. Горло его было перегрызено каким-то животным. В ту ночь все белые люди собрались в большом доме преподобного Вистлера возле церкви. По сбивчивым описаниям гавайцев, это была ужасная ночь – странные звуки, нечеловеческий хохот, бесы, крадущиеся среди лавовых глыб, – и все это освещалось тем же зловещим светом Хале-Маумау, что я видела накануне. Кто-то скребся и царапался в стены дома, и мужчины всю ночь держали наготове мушкеты, а женщины подливали в лампады масло. Никто не пытался ворваться в хижину, хотя ее тростниковые стены не удержали бы даже крысу. Преподобный Вистлер сказал, что это знак власти Иисуса над силами тьмы, но неизвестно, имел он в виду демонов или кровожадных туземцев.

Утром – всего четыре дня назад, когда я развлекалась в Хило! – христиане с опаской вышли из дома и обнаружили, что все их лошади буквально разорваны на куски. Об этом все особенно остерегались говорить при мне, как будто убийство скотины было хуже, чем расправа над бедным мистером Стэнтоном.

Несмотря на это ужасное открытие, мистер Тейлор настоял на том, чтобы взять доверенного человека и отправиться с ним в Кону, откуда он вернется с подмогой уже на следующий день. Миссис Тейлор высказалась против этого плана, но ее не послушали. Все понимали, что с ребенком и стариком они не доберутся до Коны меньше чем за два дня, в то время как один человек легко дойдет туда за сутки даже пешком.

В десять часов утра мистер Тейлор отправился в путь вместе с туземцем, уже упомянутым мною Калуной. Около пяти часов Калуна вернулся – один. Дрожащим голосом он рассказал, что в четырех милях от селения на них напала гигантская ящерица с глазами человека. Мистер Тейлор выстрелил в нее из мушкета с расстояния не более шести футов, но не причинил никакого вреда. Калуна сказал, что голова мистера Тейлора раскололась, как кокосовый орех, и, пока ящерица пожирала доброго христианина, он, Калуна, убежал. Он сказал еще, что мерзкие малорослые отродья, похожие на карликов, гнались за ним две мили по лавовым полям, но он, ценой многих синяков, ушибов и ран, сумел от них спастись.

В этот момент христианская доверчивость преподобного Вистлера, судя по всему, достигла своего предела, поскольку он обвинил Калуну во лжи и в том, что он является сообщником язычников-священников Пеле. Калуна отрицал это. Между раненым гавайцем и разъяренным миссионером завязался жаркий спор. Калуна схватился за нож – чтобы принести традиционную гавайскую клятву на крови, как объяснили местные христиане, помогавшие остальным бежать, – но преподобный Вистлер неверно истолковал сей жест и выстрелил из мушкета в безвинного гавайца. Калуна томился еще много часов, прежде чем смерть наконец освободила его от мук.

С приходом очередной ночи незадачливым христианам опять пришлось терпеть крики и царапанье в дверь. Наконец, по словам туземцев, измученные женщины и мальчик заснули в другой комнате, а преподобный Вистлер с женой остались сторожить. Спящих разбудили нечеловеческие крики и выстрелы; миссис Стэнтон попыталась открыть дверь в другую комнату, но тут дружественно настроенные туземцы вывели всех оставшихся в живых через пролом в стене и повели их куда-то по темной тропинке через лавовые поля. Позади остались объятая пламенем церковь и брошенный дом. После почти сорока часов перехода по одной из самых непролазных местностей в мире они наконец добрались до «Дома у Вулкана». Никаких признаков преследования отмечено не было; проводники помянули лишь жуткий шум в лавовых полях и призрачные отблески света в скалах за спиною.

На этом история закончилась. Она оказалась достаточно скверной, чтобы мистер Макгуайр и близнец Смит немедленно отправились договариваться с Хананаи о скорейшем возвращении в Хило. В то утро трактирщик также решил запереть «Дом у Вулкана», оставив его на милость ветров и паров серы, а сам бежал. Туземцы – как слуги трактирщика, так и два верных новообращенных христианина – опасались перспективы снова бежать через ночь, но еще больше боялись остаться наедине с ужасом, идущим с побережий Коны.

Пока шли суматошные сборы, я подслушала на веранде разговор между мистером Клеменсом и преподобным Хаймарком.

– Я не вернусь с вами в Хило, – сказал корреспондент. – Я должен увидеть, что там произошло, своими глазами. Какова бы ни была правда, стоящая за этим происшествием, – а я не подозреваю ничего более сверхъестественного, чем месть завистливого сельского шамана, – оно обещает произвести еще большую сенсацию, чем утонувший «Шершень»!

Преподобный Хаймарк фыркнул на такие эгоистичные соображения перед лицом очевидной трагедии, но затем, к моему удивлению, ответил:

– Я буду сопровождать вас. Хананаи, Макгуайр, трактирщик, Смит и другие могут безопасно проводить дам с горы обратно в Хило.

Корреспондент, очевидно, тоже был ошеломлен этим заявлением и сообщил о своей готовности противостоять опасности в одиночку.

Но преподобный Хаймарк отверг все возражения:

– Я иду не стеречь вас, сын мой. Я хорошо знаком с преподобным Вистлером и его зятем. Мы не знаем пока, что их сгубило. Все, что мы пока слышали, – это женские страхи и языческие суеверия. Я хочу найти их и, если им ничем уже нельзя помочь, предать их тела христианскому погребению. Уверен, из Хило пошлют быстроходную шхуну, и прибудет та вскоре после того, как мы с вами доберемся туда. Большой опасности нас ждать по пути не должно.

Мужчины пожали друг другу руки, скрепляя уговор. Я же пошла в свою комнату, собрала вещи, надела самые прочные башмаки и юбку для верховой езды. Мистер Клеменс и преподобный Хаймарк еще не знали, что я тоже отправляюсь с ними в Кону.

Сато и его свита удалились в свои номера, и у Тромбо осталось три часа на то, чтобы разобраться со всеми несчастьями. В компании Уилла Брайанта он поднялся на лифте в апартаменты жены Байрона и ее адвоката в северном крыле Гранд-Хале. У дверей Тромбо тронул Брайанта за рукав и отчеканил:

– Пять минут. Ни одной гребаной секундой больше. Можешь устроить взрыв, да что угодно сделай. Пять минут.

Референт покорно кивнул и исчез за кадкой с пальмой.

Тромбо позвонил в дверь, стараясь придать лицу как можно более невозмутимое выражение. Открыл ему Майрон Кестлер. Седые волосы адвоката, по обыкновению, были собраны в хвост, а одет он был в махровый халат с эмблемой Мауна-Пеле. В руке он держал бокал с виски, отмеренным пальца на два-три.

– Хорошо устроились, Майрон? – дружелюбно осведомился Тромбо. – Не успели еще опробовать джакузи?

Майрон Кестлер натянуто улыбнулся.

– Миссис Тромбо ждет вас.

– Да-да, знаю. – Байрон переступил через порог.

Все в номере сверкало – мрамор, кожа, дорогие ткани. Это блистание не умягчали и толстые персидские ковры на полу и стенах. Штормовой ветер развевал длинные, от пола до потолка, занавески на западном окне. Пахло сандаловым деревом и лаком.

– И где же она? – спросил Тромбо.

– Ждет снаружи.

К большому неудовольствию Тромбо, Кестлер прошел за ним на крытую веранду. Днем оттуда открывался вид на склоны Мауна-Лоа и белеющий пик Мауна-Ки за ними. Этой ночью все, что было видно, – навершия продуваемых ветром пальм, время от времени освещаемые слепящими молниями.

Кейтлин Саммерсби Тромбо также была одета в фирменный халат от Мауна-Пеле, и при ней тоже был бокал. Чистая водка со льдом – Тромбо понял это, даже не глядя. Она растянулась на шезлонге, подняв одно колено и вытянув другую ногу так, что обнажалась изрядная часть неестественно гладкого бедра. Лампа для чтения рядом с ней отбрасывала неверный свет на ее длинные светло-медовые волосы. Тромбо ощутил мимолетно былое вожделение, которое и заставило его жениться на ней… если не считать того, что у нее было несколько сотен миллионов на счету. Жаль, что она оказалась такой стервой.

– Кейт, – произнес он. – Рад тебя видеть.

Какое-то мгновение она просто смотрела на него. Он всегда думал, что у нее глаза василькового цвета; теперь он знал, что они голубые, как лед.

– Как-то ты долго сюда шел, – наконец заметила она.

Тромбо всегда плохо разбирался в тонах ее голоса: вальяжная дебютантка, капризная «папина дочка», деловая женщина, Снежная королева, неумолимая бизнес-леди – все они были одинаково, стопроцентно стервозными.

– Я был занят. – С отвращением Байрон Тромбо узнал в своем голосе знакомые по былым временам оправдательные нотки.

Кейтлин Саммерсби Тромбо сморщила свой изящный нос.

Прежде чем она заговорила, бывший муж попытался перехватить инициативу:

– Ты знаешь, что нарушаешь соглашение о раздельном проживании, появляясь здесь.

– Ничего я не нарушала, и ты это прекрасно знаешь, – парировала она. – Это не твой дом, а отель, где каждый может поселиться.

– С Майроном? – Тромбо усмехнулся и кивнул адвокату, занявшему соседний с Кейт шезлонг. – Осторожнее, дорогуша. Кто знает, вдруг я поставил камеру у тебя в спальне?

Она вздернула подбородок:

– Выходка вполне в твоем духе. Крупный Тромб всегда больше любил смотреть, чем делать, я права?

Улыбка сошла с лица Байрона. Он скрипнул зубами.

– Чего ты хочешь?

– Тебе известно.

– Ну нет, мои яйца ты не получишь. Они, уж прости, не съемные.

– Мауна-Пеле, вот что мне нужно. – Она задрала подбородок еще выше.

– Этого тебе тоже не видать.

– Я предлагаю тебе честную сделку с весьма щадящими условиями.

– За эти «щадящие условия» я отвалил восемьдесят миллионов, сучка.

– Не смей так выражаться в мой адрес!

– На своей территории я выражаюсь так, как считаю нужным.

Кестлер откашлялся:

– Если я могу что-то предложить…

– Заткнись, Кестлер! – рявкнул Тромбо.

– Замолчи, Майрон, – попросила Кейтлин.

Адвокат откинулся на спинку шезлонга и допил виски.

– Послушай, Кейт… – Тромбо всячески пытался сгладить напряженность. – У тебя неразумные запросы. Подожди, пока я сплавлю курорт японцам, и получишь свою долю.

Его бывшая жена сделала глоток водки и посмотрела на Тромбо поверх края бокала.

– Зачем мне какая-то доля? Я хочу весь Мауна-Пеле.

– На кой он тебе? Ты никогда здесь не была, у тебя не связано с этим местом никаких сентиментальных воспоминаний. И ты отлично знаешь, что это убыточное предприятие.

– Мне это нужно, – отрезала Кейтлин тоном, не терпящим возражений. – И если ты продашь его мне, то получишь кое-что. Если нет – я все равно отберу его у тебя по разводу.

Тромбо хохотнул, но как-то глухо, будто из-под воды.

– Не видать тебе курорта как своих ушей, Кейт. Я скорее сожгу здесь все дотла, чем что-то тебе отдам. И даже после этого – я все еще смогу это место продать.

Кейтлин мило улыбнулась.

– Знает ли твой мистер Сато обо всех людях, которые были убиты здесь в последнее время?

– Они исчезли, – поправил Тромбо.

– Шесть смертей, – проворковала она. – Да у тебя здесь опаснее, чем в Центральном парке ночью. И что-то я не думаю, что Сато или кто-либо из его инвесторов захочет купить Центральный парк.

– Держись подальше от Сато… – начал Тромбо, удивленный тем, что может говорить даже сквозь стиснутые зубы.

– А то, что будет, Тромбик?

– А не то узнаешь, как опасно здесь может быть.

– Я все слышал! – Кестлер вскочил с места. – Угроза в словесной форме!

– Это просто предупреждение. – Тромбо повернулся к адвокату, наставив на него свой мясистый палец как револьвер. – Предупреждаю, здесь и вправду творятся в последнее время странные дела. Я приставил к Сато охрану, но о безопасности незваных гостей мне печься ни к чему.

– Это тоже угроза, – обрадовался Кестлер. – Уже с этим можно обратиться в суд.

– Замолчи, Майрон, – повторила Кейтлин и устремила на бывшего супруга ледяной взгляд. – Значит, мирной сделки не будет?

Тромбо ответил не менее холодно:

– Кейт, было время, когда я готов был подарить тебе Мауна-Пеле. Я едва не сделал это на Рождество три года назад. Но теперь – лучше не жди. Я на это не пойду, даже если мои хреновы волосы будут гореть и это будет единственным способом их потушить.

В дверь позвонили, и Кестлер впустил Уилла Брайанта с мобильником.

– Босс, простите, что беспокою, но звонит доктор Гастингс из обсерватории, – бросил референт с порога. – Он говорит, что лава из Мауна-Лоа не двинулась к югу, как считалось ранее. Течение следует по древним рифтовым разломам в сторону Мауна-Пеле.

Тромбо вздохнул:

– Сейчас разберемся. – У самого выхода он повернулся к Кейтлин: – Как я уже сказал, от Мауна-Пеле ты не получишь и клочка земли.

Та, отставив бокал, одарила его взглядом, который мог бы заморозить весь кислород в комнате.

– А я сказала, что получу.

Тромбо развернулся и вышел с Уиллом Брайантом. В лифте он взглянул на часы.

– Бики будет сидеть в лачуге и пялиться в телик до рассвета, так что пока я должен позаботиться о Майе – надеюсь, она еще не пошла искать меня. – Он посмотрел на своего личного секретаря. – Лава течет к Мауна-Пеле? Боже, Уилл. Я, конечно, просил подыскать предлог, но этот какой-то слишком уж мрачный, не находишь?

– Это не предлог, босс. – Уилл Брайант протянул ему телефон. – Гастингс просил вас срочно перезвонить ему. Он сказал, что весь курорт нужно эвакуировать как можно скорее.