40 заставила папу собрать вещи. 23 помогла найти, где ему жить. Она отфильтровала в телефоне однокомнатные квартиры в центре города. 10 сидела со мной, потому что ей было страшно. Мы играли с ней в «Уно», и она разгромила меня, оставив мне полную руку дорогих карт. Нам обеим не хотелось присутствовать при мамином возвращении домой, но мы остались, потому что 23 и 40 сказали, что так будет лучше.

40: Вы должны увидеть, чем все закончится. Если этого не сделать, то всегда будете гадать.

23: Ничего плохого не случится, обещаю.

10: Это все слишком грустно.

Я: Теперь мы будем в безопасности.

Когда в дверь входят мама и Брюс, Жалкий Крыс снова вешает голову. Начинает свою вступительную речь с самого начала. Он говорит: «Пожалуйста, не просите меня уйти. Дайте мне сначала кое-что сказать».

Мама говорит: «Мы поговорим на кухне. Наедине».

Мы все знаем, что на кухне нельзя быть наедине. Мы все садимся в гостиной, потому что отсюда будет слышно. 10 садится рядом с Брюсом на диван, он обнимает ее и прижимает к себе. Я сажусь между 23 и 40. 23. 16. 40. Наши руки соприкасаются. Между нами только кожа. Толстая кожа. На нас все быстро заживает.

23 говорит:

– Прости, что в начале так мерзко себя вела.

– Ты не воспринимала меня всерьез, – говорю я.

– Да. Наверное.

– Ты смеялась над моим новым именем.

– Прости. Но все-таки… Зонтик?

Я говорю:

– У него есть скрытый смысл.

– Знаю, – говорит она. – Я – это ты.

– Так зачем надо мной смеяться? Нельзя отнестись по-хорошему?

40 говорит:

– Двадцать три – сложный возраст. Увидишь.

– Меня тоже никто не воспринимает всерьез, – говорит 23.

Мы слышим, как на кухне мама говорит: «Ты никогда не воспринимал меня всерьез».

Ей сорок семь лет. Может, такая у нас судьба – нас никогда не воспринимают всерьез.

Папа на кухне продолжает умолять. Мама взяла выходной – первые выходные с поездки в Мехико, когда она не будет в приемной зашивать людей в три часа ночи. У нас планы.

40 говорит:

– Уже поздно. Надо идти, а то не успеем.

Брюс говорит:

– Она через пару минут закончит.

На кухне мама говорит:

– Мне пора уходить.

– Но мы ведь еще можем поговорить, правда? Я позвоню тебе на выходных. Назовем это временным расставанием, – говорит папа.

– Называй как хочешь, – отвечает мама.

Брюс говорит:

– Он неделю поживет у друга.

23 говорит:

– Нам придется снять для него квартиру. Сам он никогда этого не сделает.

– Мама обо всем позаботилась, – говорит Брюс. – Адвокат знает одного парня. Все улажено.

Все улажено.

40 вызывает папе такси по телефону Брюса. Она встает с дивана и прибирает каминную полку после вчерашней папиной перестановки в доме. Она говорит, что ей нужно сделать общую фотографию, чтобы подарить ее маме.

Мы все наваливаемся на диван и задираем головы. 10 спереди, лежит у нас на коленях. Брюс вытягивает руку так далеко, как только может, и фотографирует нас пятерых на свой телефон. Несколько фото серьезные – мы улыбаемся и позируем. Ближе к концу мы уже хохочем. Я щекочу 10, потом 23 щекочет 40, и кто-то щекочет меня, и некоторые из фотографий на телефоне Брюса бесценны, как «Три музыканта».

Я думаю об Эрле.

Это искусство.

Мы впятером. 40, 23, 10, я и Брюс.

Мы вдвоем. Я и Брюс.

Я.

Я – искусство.

Я стала Испанией. Я стала Македонией. Жизнь – это искусство. Истина – это искусство. Искусство не крадет. Искусство просто есть. Можно отдохнуть от искусства. Можно заниматься искусством 72 часа подряд, если захотеть. Можно вдохнуть и выдохнуть – и это искусство. Можно задержать дыхание, и это искусство.

Моргание – это искусство. Храп – это искусство. Чихание – это искусство. Это не сложно. Не нужно стараться быть лучше других, это не искусство. Это антиискусство. Искусство, наоборот, всеохватно. Это фрески по всему городу, это дети в парке и старики, которых вы видите в продуктовом магазине на углу и которые покупают только четыре предмета за раз. Искусство – это собачье дерьмо у дерева на Локаст-стрит. Искусство – это лязг мусорного контейнера за пиццерией в четыре утра. Искусство так же огромно, как небоскреб Либерти-Плейс. Искусство так же мало, как два обручальных кольца на дне моря.

В общем, вы поняли.

Никогда не происходит ничего нового.