Не знаю, что дальше. Не знаю, где мне найти свое будущее.

Я просыпаюсь у себя в комнате, где десятилетняя Сара на полу играет с моим старым «Лего». Сегодня у мамы встреча с адвокатом. Сегодня папа, скорее всего, придет за своими вещами.

До этого момента я не нервничала.

Лежа в кровати, я думаю о сценариях, о которых не следует думать. Я думаю о том, как папа придет домой и застрелит нас всех. Всех четырех Сар, Брюса и маму. И, возможно, себя. Я вытряхиваю эту мысль из головы. Я думаю о том, что папа придет домой и откажется уходить. Запрется в своей комнате. Забаррикадирует дверь. Я решаю встать и принять душ, пока другие Сары не использовали всю горячую воду.

Как это работает?

Как столько Сар существует в одном месте в одно время?

Имеет ли значение ответ, когда все ответы до сих пор были ложью, ветряными мельницами и полуправдой?

Толстая кожа – это заблуждение. Кожа – это орган. Не только прыщи и веснушки, солнечные ожоги и морщины. Любая кожа – толстая кожа.

Я слышу, как хихикают мама и десятилетняя Сара, и моя кожа впитывает этот звук. Ощущение. Мысль о хихиканье. Кожа все пропускает и отпускает. Двухэтапная система. Прямо сейчас, в душе, я отпускаю художественный кружок.

В мире есть вещи поважнее, чем художественный кружок.

Искусство не может существовать в вакууме эмоций. Вот почему Кармен рисует торнадо. Вот почему папа вообще ничего не рисует. Он – дыра, в которой раньше была крыса. Думаю, если бы он хотел измениться, то нарисовал бы крысу. Миллион раз.

Я не могу понять, кто я, если папа – крыса.

Я вообще не могу понять, кто я.

Наверное, поэтому я здесь. Не в душе, а в доме, полном Сар, в городе, полном Эрлов, на ристалище с ветряной мельницей. Я вообще не могу понять, кто я.

Мама стучит в дверь ванной. Она просит меня поторопиться. Она говорит:

– Мы идем завтракать.

Я пытаюсь представить, как четыре Сары, Брюс и их мама идут завтракать. Какой ресторан сможет принять всех нас?

Единственное, что говорит официант: «Какая чудесная семья!»

И это правда. Мы – чудесная семья.

Мама с Брюсом вместе отправляются в офис адвоката. Все Сары остаются в доме и надеются, что папа не придет домой. Мы сидим за столом в кабинете.

10: Вы все такие нервные. Папа не начнет снова буйствовать.

Я: Ты этого не знаешь.

23: Она права. Мы тогда просто снова вызовем полицию. Он это знает.

Я: Не важно, что он знает. Он не может себя контролировать.

40: Контроль – это его главная фишка. С ним все будет в порядке. Мы поговорим с ним.

23: Он не будет знать, что с нами делать.

10: Я с ним виделась дважды, а он так и не понял, кто я такая.

Я: Это правда. Она даже приходила к нам на ужин.

23: Вы ужинали вместе?

10: Мы ели тако.

Я: Он думает, что ее зовут Кэти.

40: Кэти?

10: Первое имя, которое пришло мне в голову.

Я: Она даже сыграла ему на пианино «Элеанор Ригби».

40: Боже, я бы с удовольствием послушала!

Десятилетняя Сара садится за пианино и снова играет свою хромающую версию. Потом просит сыграть меня, и я играю, на этот раз свободнее, чем когда я играла для мамы на прошлой неделе. Двадцатитрехлетняя Сара выглядит немного печально. Сорокалетняя Сара говорит: «Мне правда стоит снова взяться за пианино».

23: Мне тоже.

Я: Кожа – самый большой орган в человеческом теле. Вы об этом знали?

10: Если ты это знаешь, значит, мы все это знаем.

23: У нас толстая кожа. Это я знаю.

Я: Я все еще злюсь, что так и не выясню, кто украл головной убор. Знаю, что не должна. Знаю, что мне нужно с этим смириться. Но мне очень хочется выяснить.

40: Выяснишь.

23: Выясню?

Я: Серьезно?

10: Так кто это был?

40: Именно тот, на кого ты подумала.

Я: И как ты узнала?

40: От Кармен.

Я: Вы еще общаетесь с Кармен?

40: Она моя лучшая подруга.

23: Я так рада. В последнее время с ней так трудно связаться. Я думала, что у нас все совсем плохо.

40: Ты слишком много времени проводишь со своим парнем. Она считает, что он козел, но не может тебе об этом сказать.

10: Я вообще не понимаю, как можно встречаться с парнями. Они такие тупые.

Я: Так это была Вики? Или мисс Смит?

40: Доверься своей интуиции.

Я знаю, что ответ – и то, и то. Вики. И мисс Смит. Я нахожу свой головной убор из фольги «Королева единорогов» и начинаю снова над ним работать. Больше фольги. Шипы, как у статуи Свободы, но длиннее и более беспорядочные.

Я: Но ведь весь художественный кружок знал, верно?

40: Кармен не знала, выяснила только потом. У художественного кружка до сих пор есть страничка в Социалке.

23: Это уже просто жалко.

Я: Они все станут знаменитыми художниками?

40: А ты как думаешь?

23: Я очень сомневаюсь, что хоть один из них станет знаменитым художником.

10: И вообще большинство известных художников стали знаменитыми только после смерти. Например, Хосе Гуадалупе Посада.

Я примеряю свою новую корону и встаю посмотреть на себя в зеркало. Она нуждается в доработке. Шипы выглядят не так хорошо, как мне казалось.

40: Кстати, я вчера разобралась с мисс Смит. Я подумала, что ты захочешь знать.

23: Больная сука. Я про это читала.

40: Я знаю, что ты хотела оставить все как есть. Я тоже хотела, когда была тобой. Но некоторые вещи не закрасить.

Некоторые вещи не закрасить. Я думаю о 40. Не похоже, чтобы она была замужем или в кого-то влюблена. Я думаю о том, как Тиффани проигнорировала мой вопрос о любви, когда читала мою ладонь. Я не знаю, сколько у меня контроля над Сарами. Действительно ли они – это я, или они такие, какими я их себе представляю? Не думаю, что узнаю ответ на этот вопрос. Пока это не произойдет со мной.

10: Можно я надену твою корону?

Я протягиваю ей корону и говорю: «Можешь оставить ее себе. Тебе она все равно больше идет».

Перед домом паркуется машина, хлопает дверца. Десятилетняя Сара подходит к окну и говорит: «Это папа». Я пишу маме сообщение, как она велела. Брюсу тоже – на случай, если мама слишком занята, чтобы читать сообщения.

Все Сары стоят в гостиной. 40 уткнула руки в бока. 23 преграждает путь на кухню. 10 открывает дверь. Я сижу на лестнице, потому что мне нужен хороший вид.

Папа повесил голову. Я уже видела такое поведение. Он сейчас сожалеет обо всем, что натворил. Теперь он снова взял контроль над ситуацией, сожалея о том, что его потерял. Если бы у его персонажа было имя в нашей пьесе, его бы назвали Жалким Крысом.

ЖК: (не поднимая глаз) Пожалуйста, не просите меня уйти. Дайте мне сначала кое-что сказать.

40: С кем ты разговариваешь?

ЖК осекается и медленно поднимает глаза. Его лицо искажается.

ЖК: Вы кто?

40: А ты кто?

ЖК: Сара, кто все эти люди? О… привет, Кэти. Рад снова тебя видеть… Я не понимаю, что вы все здесь делаете.

23: Мы ждем, когда вернется мама.

ЖК быстро моргает и хмурится – задумчиво, но в то же время сердито. Его хвост зажат между ног.

40: Мы здесь, чтобы помочь тебе собрать вещи.

23 (указывает на коробки в гостиной): Я нашла в подвале несколько коробок.

40: Брюс сегодня утром достал чемоданы с чердака.

В комнате с нами что-то есть. Что-то знакомое. Это чувство, которое я знаю всю свою жизнь, но о котором никогда не говорила. Невидимый человек. Монстр под кроватью.

История. Вот что это такое. Вместе с нами в комнате История. Ты ее впитываешь, даже если она не происходит у тебя на глазах. Ты впитываешь ее ощущения. Она есть, даже если ее нет. Она у тебя под кожей.

Я: Тебе правда лучше начать, пока мама не вернулась домой.

ЖК: Не нужно мне никуда идти.

40: Не строй из себя идиота, папа. Тебе нужно уйти, и ты это знаешь.

23: Давно пора.

10: Я всегда все про тебя понимала, знаешь ли.

Будь мы в фильме или мультике, папа упал бы в обморок. Так это выглядит и ощущается. Как будто только что произошло что-то грандиозное. Как будто мы все в густом дымном облаке фокусника. Волшебство свершилось. Правда освободила его. История наконец-то догнала его – крысу, которая так и не признала, что она крыса.

Я думаю о ристалище. Два всадника на полном скаку мчатся навстречу друг другу. Один всадник – это мы. Второй – это папа. Все мы в доспехах, призванных защитить нас от бури фигни. Мы едем, и адреналин нарастает, когда мы нацеливаем копья. Но тут папа падает с лошади, прежде чем мы успеваем его сбить.