Музей закрывается в пять, а мы приезжаем туда сразу после часа. Мы идем стайкой и не разделяемся, даже когда Брюс тащит нас по залу средневекового искусства. Десятилетняя Сара очень хочет увидеть комнату с доспехами, но она знает, что мы дотуда дойдем. Она держит мамину руку, и я ни секунды не завидую.

Мы попадаем в галерею с картиной Сальвадора Дали «Мягкая конструкция с вареными бобами (Предчувствие гражданской войны)», и мама перед ней останавливается.

– Это гротескно, но мне нравится, – говорит она. Это женщина, которая запускает руки людям внутрь и извлекает инородные предметы, а иногда маленьких животных, а иногда четыреста таблеток.

Я говорю, что хочу показать им «Спящую девушку». Все следуют за мной по лабиринту современных галерей, и я дохожу до места, где висел Лихтенштейн, но его там уже нет. Я спрашиваю у охранника: «Куда делся Лихтенштейн?»

Он отвечает: «Его перевезли на прошлой неделе».

Спящая девушка. В движении. Может, она проснулась. Может, теперь она счастливее.

40 спрашивает:

– Где тут зал Твомбли?

Я веду нас в комнату Твомбли. Десятилетняя Сара не может дождаться доспехов. Она говорит: «Это же просто каракули!» Я велю ей помолчать и указываю на надпись внизу моего любимого произведения в коллекции. Она гласит: «Как огонь, поглощающий все перед собой».

Мы все останавливаемся.

Мы все останавливаемся перед этим нацарапанным посланием, предназначенным только для нас.

Теперь мы можем расслабиться.

Мама делает глубокий вдох, я обнимаю ее, Брюс обнимает нас обеих, и Сары собираются вокруг нас, и мы образуем семью Испании. Семью Македонии.

Наша семья – независимо от того, как она выглядит в тот или иной день, – искусство.

Мама говорит: «Простите меня», и ее слова – искусство.

Я говорю: «Тебе не за что извиняться», и мои слова – искусство.

Брюс говорит: «Я так по вам скучал», и его слова – искусство.

Мы настолько этим поглощены, что не замечаем, как другие нас покидают. Нас вдруг становится трое. Трое расслабленных людей. Они даже не попрощались.

Вот все, что осталось.

Вот все, что нам нужно.

Никто не стал говорить «с этим ничего не поделать». Мы поделали.

Никто же не умер, и вообще.

Интересно, увижу ли я когда-нибудь снова десятилетнюю Сару? Я решаю, что увижу.

Тут я ловлю свое отражение в стекле за залом Твомбли и вижу ее там. Десятилетняя Сара там. В моем отражении.

Это сделала я.

Я сделала это по-своему, как и головной убор. Никто другой не смог бы понять, что впитала моя кожа за все эти годы лжи.

С по́том из меня выйдет ложь.

С по́том из меня выйдет правда.

Мои шрамы будут рассказывать мою историю, пока во мне есть дыхание.

Толстая кожа? Нельзя создавать искусство, если кончики пальцев онемели.

Да, у меня случился экзистенциальный кризис. Я не знала, зачем я здесь. Я не могла нарисовать грушу. Какая разница? Я увидела, как ########### ###### #########. Я пережила саботаж своего проекта. Я жила внутри ветряной мельницы за тринадцать миллионов песо, которая не могла вырабатывать электричество. Иногда я ношу с собой зонтик на случай дождя из фигни.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

И этого достаточно.

На мой телефон приходит сообщение от Брюса, который стоит со мной в одном коридоре. Наша фотография – все четыре Сары и Брюс на диване. Я жалею, что не отвела в последний раз десятилетнюю Сару в зал с доспехами, поэтому иду туда сама.

Приходится идти в обход. Странно. На ступеньках я притормаживаю за парнем, который несет лестницу, а затем сворачиваю направо, чтобы попасть в зал доспехов через боковую дверь. Но я хочу посмотреть, куда направляется парень с лестницей, поэтому следую за ним в галерею, занавешенную полиэтиленом. Там висит табличка. ПРОСТИТЕ ЗА ВНЕШНИЙ ВИД. МЫ СОЗДАЕМ НОВУЮ ВЫСТАВКУ! Весь второй этаж пахнет свежей краской.

Парень раздвигает полиэтилен и проходит внутрь, а я останавливаюсь, потому что боюсь, что у меня будут неприятности, если я туда войду. Я стою и пытаюсь разглядеть что-то сквозь полиэтилен, но он толщиной в несколько слоев, и все расплывается, как от сильного дождя на лобовом стекле автобуса.

Я чуть приоткрываю пластиковый занавес и заглядываю внутрь – там только пустые стены. Белее белого. Пустее пустого. Прямо как я. Но это только начало. Через неделю или две в этом зале появится что-то новое – то, чего я никогда раньше не видела. Прямо как я. Я стою на месте, пока охранник из соседнего зала с доспехами не постукивает меня по плечу. Я извиняюсь, но не от души. Я была в этом музее так много раз, но никогда не была так тронута, как сейчас, и чем-то настолько обычным. Пустая комната. Парень с лестницей. Запах свежей краски. Строительство.

Репейник у меня в груди тает, и я больше не чувствую его шипов. Я обхожу большую колонну и попадаю в комнату с доспехами, прижав руку к груди. Я думаю о десятилетней Саре и вспоминаю, что у нее был репейник. Я не встречала шестилетнюю Сару, но я знаю, что у нее тоже был репейник. А теперь он исчез. Вот так просто.

Я смотрю на саксонские доспехи XVI века с нагрудным шипом. Я представляю себе эти доспехи в действии. Ристалище – галопом мчаться на полной скорости на другого всадника, целясь в него огромной палкой и не думая ни о чем другом, кроме как сбить противника с ног. Бешеный темп. Жестокая игра. Сердце рвется из груди. Каждый раз это оригинально, потому что никогда не знаешь, что произойдет.

Глядя на доспехи, я решаю снова сесть на лошадь. Я решаю, что завтра я нарисую грушу. Я решаю, что оригинальность – это врожденное, как и мое веселое круговое помахивание. Я решаю, что каждый день происходит что-то новое.

Я остаюсь один на один с собой и не могу от нее никуда деться.

Я говорю ей: Помедленнее.

Я говорю ей: Нельзя внимательно слушать, когда мчишься галопом.

Я говорю ей: Может, если снять все эти доспехи, тебе не будет так тяжело.