Когда десятилетняя Сара уходит домой – где бы это ни было, – мы с мамой остаемся в гостиной одни.

– Если бы Брюс сейчас вернулся в Филадельфию, ты бы разрешила ему прийти? – спрашиваю я.

Мама смотрит на меня подозрительно.

– Гипотетически, – добавляю я.

– Конечно! – говорит мама. С восклицательным знаком. С усилием.

– У меня есть его номер, – говорю я. – Я все хотела ему позвонить.

Мама начинает взбивать подушки. Впервые в жизни вижу, как она взбивает подушки.

– Отличная мысль! – говорит она.

Я решаю больше ничего не говорить. Я решаю, что, если бы мама не работала в больнице четыре ночи в неделю, она бы стала безумной взбивальщицей подушек.

Лишь когда она садится на диван, обнимает только что взбитую подушку и начинает плакать, я решаю снова заговорить:

– Ты в порядке?

От этого она только сильнее плачет.

– Если это из-за того, что я сказала про Брюса, то извини, – говорю я.

– Нет-нет, дело не в этом. Ты не виновата. – Мама сморкается. – Просто… все сразу.

Вот что я решаю. Я решаю, что мама плачет, потому что папу переставили. Она плачет о Брюсе, хотя и отрицает это. И она плачет о десятилетней Саре, потому что увидела, как мало десятилетняя Сара разговаривала за ужином. Десятилетняя Сара вернулась из Мехико только месяц назад. Думаю, поэтому мама плачет.

Вот оно, мамино «все сразу».

Она машет рукой, прогоняя меня наверх. Второй рукой она закрывает лицо.

Я говорю ей, что люблю ее.

От этого она плачет сильнее, так что я поднимаюсь наверх. В телефоне сообщение от Брюса. Мой самолет прилетает в Филадельфию завтра в 16:15. Поужинаем?