Мы с мамой идем по магазинам. Ну хоть не музей. Мы идем в подземный торговый центр в центре города, и по дороге туда я вижу двух других Сар, но не указываю на них.

В женском отделе одного из магазинов появляется сорокалетняя Сара. У нее волосы короткие и торчат в стороны. Я говорю:

– Привет, Сара.

Она говорит:

– Привет! – и машет мне рукой по кругу. – Ты так им и не сказала?

Я разговариваю с собой через двадцать четыре года. Игнорируя ее вопрос, я оглядываю ее с ног до головы, и она улыбается и треплет меня по голове.

– Ты гораздо круче двадцатитрехлетней Сары, – говорю я.

– Думаешь?

– Она считает себя лучше меня. Лучше всех, но меня особенно.

– Двадцать плюс – тяжелое время, – отвечает сорокалетняя Сара.

– Она думает, что я дура.

– Но она – это ты. Поразмышляй над этим.

Она проходит по рядам, выбирая одежду и складывая себе на руку. Время от времени она поглядывает на меня и вытягивает что-то новое. Я понятия не имею, что она планирует делать с одеждой, пока она не сует всю кипу мне в руки и не указывает на примерочные.

– Как у тебя с лифчиками? – спрашивает мама из-за двери кабинки.

– Ненавижу их.

– Неизбежное зло, – говорит она.

Одежда, которую мне подобрала сорокалетняя Сара, классная, но не мое. Я думаю о Предположительно Эрле. Я спрашиваю себя, когда он в последний раз ходил на шопинг. Когда он в последний раз носил новую футболку. Думаю, это было давно.

От мыслей о Предположительно Эрле я чувствую себя трусихой. Я сажусь на маленькую скамеечку в примерочной и думаю о том дне в кафе напротив станции на 30-й улице и как я могла тогда с ним познакомиться. Как могла бы выйти из кафе, чувствуя себя сильнее, или гордо, или что я поступила правильно.

Но за последнюю неделю я не так уж много думала об оригинальности.

Я не думала о том, что никогда ничего не происходит, потому что куча всего происходит. Или произошло. Я на шопинге в торговом центре с мамой. К нам на ужин приходила десятилетняя Сара. Мама отпросила меня из школы по «психическому здоровью». Я позвонила Брюсу. Папу переставили. События происходят.

Некоторые – оригинальные.

Некоторые случаются каждый день.

Некоторые – искусство.

Сегодня все это кажется неважным. А может, это кажется не таким важным, потому что я расскажу Брюсу о том, что случилось в школе.

Я вешаю все вещи на стенд для неподошедшей одежды.

– Ничего не понравилось, – говорю я маме. – Мне кажется, мне больше по вкусу секонд-хенды. Это в моем стиле.

Мама говорит:

– А лифчики?

– Я их правда ненавижу.

Сорокалетняя Сара смотрит на кошельки в секции аксессуаров. Она держит над головой листок, на котором написано: «СКАЖИ МАМЕ». Я замечаю, что она не носит лифчик.

– Тогда сегодня давай без них, – говорит мама.

Мы обедаем в блинной напротив торгового центра. Вкусно. Маме в целом нечего сказать. Мне тоже. Мы просто едим и смотрим в окно на прохожих. За два квартала между блинной и Ореховой улицей мы встречаем трех бездомных, и каждому мама дает доллар.

Она говорит:

– У тебя правда есть номер Брюса?

– Да.

– Ты ему звонила?

На это я не отвечаю. Просто иду дальше. Потом говорю:

– Помнишь, как в Мехико я спросила, не собираетесь ли вы разводиться?

– Помню.

– Я знаю, что Брюсу досталось за то, что он мне сказал, но что в этом было такого? Люди постоянно разводятся.

– Не знаю. Наверное, твой папа не мог с этим справиться.

– Папа не может справиться с тем, чтобы протереть пыль с телевизора.

– Это да.

– Я просто не понимаю, почему нужно было бить Брюса за то, что он мне сказал.

– Он его не бил!

Я останавливаюсь на тротуаре, и мама, не заметив, делает шаг вперед, а потом возвращается ко мне.

– Не ври за него, мам. Я помню. Десятилетняя Сара помнит. Она все еще боится папу. Ты разве не заметила вчера за ужином?

Мы стоим перед дверью в офис гадалки. Мама смотрит на картину на стекле – женщина в мистического вида платке сдувает с ладони звезды. Остальное пространство заполнено звездами, рукой ладонью вверх, тремя картами таро и надписью «Чтение ауры от Тиффани».

– Твой отец – сложный человек. Он уходит в себя, – говорит мама, не сводя глаз с двери.

– И?

– И у него было тяжелое детство. Он делает что может.

Ага, конечно, «что может», думаю я. Но не говорю. Минуту назад мама отрицала, что папа вообще ударил Брюса. Она все еще смотрит на дверь гадалки.

– Хочешь, зайдем? – предлагаю я.

Мы открываем дверь. Первое, что мы видим, – перевернутую мусорку. Недобрый знак. Из квартиры на первом этаже в коридор выходит мужчина с мешком и начинает складывать в него мусор. Он спрашивает:

– Вы к Тиффани?

Мы киваем.

Он что-то кричит на другом языке в направлении крутой лестницы перед нами и говорит:

– Поднимайтесь. Она где-то наверху.

Появляется Тиффани, которая выглядит только что проснувшейся. По дому бегают дети. Мне хочется спросить Тиффани, откуда родом ее семья, но она не выглядит склонной к обмену любезностями. На ней длинная синяя юбка с бубенчиками на подоле. Они позвякивают при ходьбе. Когда мы доходим до ее гадального офиса, то видим три стула. Это зал ожидания. Тиффани смотрит на нас и хмурится:

– Кто первый?

Мама спрашивает:

– А сколько будет стоить?

– Смотря что вы хотите.

– По ладони? – уточняет мама.

– Двадцать пять.

Отвечая маме, Тиффани смотрит на меня. Она не улыбается. Она не хмурится. Может, в голове она еще спит, но не похоже.

– Я пойду первая, – говорю я.

– Да, – говорит Тиффани. – Так будет лучше.

Ее акцент неподражаем, голос сильный, и она немного грозная, но в хорошем смысле. Она могла бы быть сержантом. Сержантом будущего. Она открывает дверь в маленькую комнату, где стоит столик, покрытый тонкими пестрыми платками, а на нем колода карт таро. Она садится в кресло, а я остаюсь стоять.

Только сейчас я понимаю, что не хочу знать свое будущее. Я не хочу знать ничего. Я только что видела сорокалетнюю Сару в магазине. Что мне еще остается узнать?

– Тебе нужно знать свое настоящее, – говорит Тиффани. Черт. – Твое имя?

– Сара.

Она говорит:

– Дай мне руку, Сара.

Я протягиваю ей левую руку, и она с секунду смотрит на нее. Потом на мое лицо. Потом берет мою ладонь и притягивает ближе к себе. Смотрит мне в лицо – насквозь – и говорит, на одном дыхании:

– Здорова. Проживешь долгую жизнь. Никаких тяжелых болезней. Ты скрываешь что-то от окружающих. И от себя. Это тебе вредно. Ты хочешь жить честную жизнь. У тебя мало веры в людей. Мало веры в себя. Что-то с тобой случилось.

Я киваю. Почему она не смотрит мне на ладонь? Как можно гадать по ладони не глядя?

Я думаю о том, сколько раз я нарисовала свою левую руку не глядя. Раз двести минимум. Я вспоминаю фокусника в Мехико. Может, это все шарлатанство.

– Ты несчастна. Потерянна. У тебя нет дома, – говорит она.

– У меня есть дом, – говорю я.

– Дом – это не просто крыша над головой.

– А вы видите брак, детей, любовь, все такое?

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– У тебя талант, – говорит она. – Ты уже знаешь, что от большого таланта большие страдания. Зимой произошло что-то, что изменило тебя. Может, весной. Было холодно. Это тебя изменило. К худшему.

– Да.

– Тебя окружает негативная энергия. Черная магия. Я могу очистить тебя.

Я задаюсь вопросом, хочу ли я очиститься от черной магии. Через пять секунд Тиффани понимает, что деньги не у меня.

– Твоя мать следующая, – говорит она. – Скажи ей зайти.

– Это все?

– Скажи матери зайти, – говорит она.

Я как будто пробыла в комнате всего минуты две.

– Почему я больше не могу рисовать? – спрашиваю я.

– Черная магия. Я могу тебя очистить. Просто возьми три карты.

Я стараюсь не засмеяться. Видимо, так гадалки зарабатывают себе на жизнь. То, что мне шестнадцать, не значит, что я дура.

– Позову маму.

Я встаю, киваю, говорю спасибо и иду передать маме, что теперь ее очередь.

Сидя в зале ожидания, я пытаюсь запомнить, что мне сказала Тиффани. У меня нет дома. Я несчастна. Я что-то увидела, когда было холодно, и это меня изменило. С талантом приходят страдания. Черная магия. Негативная энергия. Она так и не ответила мне про любовь.

Я пытаюсь вспомнить, что она сказала позитивного. Долгая жизнь. Без болезней. Талант. Это все, что я помню. Игнор вопроса про любовь – будем считать, что я ее не найду. Это не позитивное, но ощущается позитивно. Не знаю почему.

Мама проводит в комнате примерно столько же. Может, чуть дольше. Пять минут максимум. Я слышу, как они смеются под конец, перед тем как открывается дверь. Тогда я вижу, что смеется только мама, а Тиффани все еще смотрит сержантом. Мама дает ей деньги и благодарит. В глазах у нее слезы.

– Возвращайтесь, – говорит Тиффани. – Вам обеим нужно очищение.

Мы обещаем вернуться и пробираемся сквозь хаос ребятни к лестнице, выходим из дома и идем на юг к Пайн-стрит.

– Офигеть, – говорит мама.

– Ага.

– Что она тебе сказала?

– Всякое. Но потом, в конце, – что мне нужно очиститься от черной магии.

– Мне тоже, – говорит мама. – Я сказала, что мне черная магия нравится и я не хочу от нее очищаться. Вот хитрюга!

– Но она и хорошее говорила, – возражаю я. – Она меня насквозь увидела.

– И меня, – отвечает мама, но по лицу видно, что она на квартал позади. Далеко. Где-то еще.

Я не хотела говорить маме, что никогда не найду любовь. Не хотела говорить, что я и не искала. Не знаю, почему эта идея кажется мне такой новой. Я всегда знала, что мне это неинтересно. Со второго класса, когда остальные играли в женитьбу на переменках, а я не участвовала. В четвертом и пятом классе, когда мне передавали записки «Будешь моей девушкой?», я всегда обводила НЕТ. Никто даже не решал, что я #########, а это многое говорит, потому что в ########### подозревают всех, кто не отвечает на такие записки. Но про меня все знали одно: что я рисую. Постоянно. Мне за это попадало, я выигрывала школьные конкурсы, была любимицей учительниц по ИЗО в начальной и средней школе. Никто и не ждал, что я стану чьей-то девушкой.

Даже я.

И я не знаю почему. Тиффани знала. Ответ написан у мамы на лице, в двух кварталах позади.

– Я голодная, – говорит она. – Блинчиков было маловато.

– Ага, – говорю я.

Мы – каракули. Два человека, застрявшие в каракулях черной магии, идут домой перекусить. Мы сами не свои. Тиффани изменила нас. Мы не знаем, что с этим делать.

Когда мы приходим домой, папа перекусывает чипсами с сырным кремом. Он окунает чипсы прямо в банку. Кусает и окунает снова. Прямо у нас перед глазами, чтобы мы прокомментировали. Это называется приманка. Он так рыбачит. Я смотрю, как на него смотрит мама. Он сложный человек.