Тулум. Древние развалины майя, в часе езды от нашего отеля.

Мама дала Брюсу семейный фотоаппарат и велела быть с ним осторожным. Еще она дала ему двести американских долларов и сказала: «На всякий случай». Брюс достал свой телефон из сейфа и вбил туда номер отеля, а папа напомнил нам, что они с мамой потратили на вечер свои кредиты на романтический ужин, и на 18:30 у них запланированы закат и шампанское.

План был таков: в 7:30 автобус заберет нас от отеля. Час мы будем ехать до Тулума. Там мы сходим на экскурсию по развалинам, а потом отправимся купаться в кристально чистых водах под обрывами. Автобус выедет из Тулума в 13:30, и к 14:30 мы вернемся в отель, где приятно проведем остаток дня.

Такой был план.

Но случилось все не так.

Нас забрал автобус, и я была счастлива. За завтраком я прочла брошюрку про Тулум. Нам с Брюсом пришлось торопиться, потому что завтрак начинался только в семь. Я заказала свой омлет сама, на испанском. Jamon, queso y dod huevos por favor. Съесть я успела только половину.

По дороге в лобби я засыпала Брюса фактами о Тулуме. Тулум был последним городом майя, где еще жили люди. Он был важным портом региона. Болезни, которые привезли испанцы, скорее всего, убили все население. Тулум был построен между 1200 и 1400 годами до н. э. На пике развития там жило 1600 человек. Одним из главных продуктов торговли тут был обсидиан. Я не знала, что такое обсидиан, и попыталась спросить Брюса, но он шел впереди быстрым шагом, пытаясь найти представителя «Амстара», чтобы не пропустить автобус. Так что я просто стала повторять это слово снова и снова. Обсидиан. Обсидиан. Обсидиан. Классное было слово.

Мы сели в автобус – микроавтобус – с шестью другими людьми.

Я была единственным ребенком в автобусе и понимала, что надо вести себя прилично и нельзя никого раздражать. Мы с Брюсом сели в конец, где кондиционер почти не работал, было жарко, а ремень безопасности врезался мне в шею, потому что сиденья были очень низкие.

Водитель заговорил с нами, начав рассказывать про Тулум. Я смотрела в окно, пока мы выезжали с безопасной территории нашего отеля на главную дорогу на юг. Вне курорта все было гораздо менее картинно. Много маленьких городков, где люди вывешивали белье на веревках, протянутых из окна одного здания до окна другого. Был отрезок дороги, где справа от нас растянулись глухие джунгли, и я все думала, сколько там рычит обезьян-ревунов. Водитель слишком резко наехал на кочку на дороге, выругался по-испански, потом извинился. Он сказал: «Сколько я тут ни проезжаю, вечно забываю про эту новую кочку!» Взрослые посмеялись. Я поправила ремень, чтобы он не врезался в меня так больно в следующий раз.

Брюс несколько раз за поездку поглядывал на меня и спрашивал, все ли у меня хорошо, показывая большие пальцы и поднимая брови. Я отвечала теми же большими пальцами и улыбкой – «Все в порядке». На самом деле я хотела спросить его про развод мамы и папы. Но мы сидели в микроавтобусе, вместе с чужими людьми. Не самый подходящий момент.

Водитель рассказал нам много интересного о Тулуме. Как он укреплен. Сколько там зданий. Что-то про Нисходящего бога, или Ныряющего бога, или что-то про пирамиды, и еще какие-то непонятные слова. Я теряла ход мысли к середине каждой его фразы.

Мы снова слишком резко наехали на кочку. Всех тряхнуло, и несколько взрослых что-то сказали водителю. Он извинился. Он сказал, что с микроавтобусом что-то не то. Подо мной и Брюсом что-то скрежетало. Прошел уже час с нашего выезда из отеля, так что я думала, что мы почти приехали, но нет. Водитель, паркуя микроавтобус у дороги, сказал, что мы в двадцати минутах езды от Тулума.

Он оставил нас всех в салоне и вылез наружу позвонить по телефону. Он изучил все четыре шины, потом нагнулся заглянуть под автобус и зачастил в телефон.

Он повысил голос. Сказал: «Окей, окей!» – и повесил трубку.

– Леди и джентльмены, придется запастись терпением. У нашего транспорта проблемы. Помощь уже в пути!

Взрослые спереди начали жаловаться. Нам надо вернуться к половине третьего! Я за это деньги заплатил! А вы сами починить не можете? Мы с Брюсом молчали, но в салоне было так жарко, что я спросила, нельзя ли мне выйти, и, когда я вышла, все остальные тоже захотели проветриться.

Один парень, как потом выяснилось, из Мичигана, пошутил, что наша экскурсия к развалинам развалилась. Никто не засмеялся.

На той стороне дороги не было тени. По ощущению было градусов сорок, и Брюс помог мне намазать спину и плечи кремом от солнца. На мне была шляпа, но лицо я тоже намазала, на всякий случай. Каждый туристический автобус до Тулума, проезжая мимо, бибикал нам, но никто не остановился помочь.

Водитель открыл багажник и выдал нам всем по бутылке воды. Она была горячая. Мама всегда говорила нам с Брюсом не пить горячую воду из пластиковых бутылок, но мы решили, что если существует ситуация, когда это необходимо, то вот она настала. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец к нам подъехал микроавтобус.

Водитель припарковался позади нас, и я заметила, что в его микроавтобусе уже сидели люди. Столько, что мы бы туда не влезли. Я спросила Брюса, сколько времени, он проверил телефон и сказал, что почти полдвенадцатого.

– Полдвенадцатого?

Один из пассажиров все приставал к нашему водителю насчет компенсации, но тот был слишком занят беседой со вторым водителем. Они, казалось, пытаются придумать план действий. Я пыталась следить за разговором, но знала только un pocito Espanol.

Но с тем, что такое autobus, все было понятно, и я доложила Брюсу, что за нами приедет автобус.

Это тоже оказалось не так.

Наш водитель сказал нам достать все вещи из микроавтобуса, и мы все вместе перешли на другую сторону дороги – он взял меня за одну руку, а Брюс за другую. Он сказал, что мы поймаем автобус. Нам пришлось минут десять идти по палящему солнцу до остановки. Все взрослые, включая Брюса, пропотели насквозь. Было уже за полдень. Автобуса ждали с минуты на минуту. Наш водитель сказал, что нам всем выплатят компенсацию, что ему очень жаль и что мы можем попытаться съездить в Тулум завтра.

Человек из Мичигана снова пошутил свою шутку про развалины, и на этот раз многие засмеялись.

Автобус был публичный. Наш водитель заплатил за проезд за нас всех. Внутри было людно, кондиционер не работал, но окна были открыты.

Люди в autobus уставились на нас. Некоторые улыбнулись, но немногие. Большинство смотрели на нас потому, что человек из Мичигана говорил очень громко, а тот, который с компенсацией, жаловался на автобус и на то, что зря потратил утро своего отпуска, и я вдруг поняла, что мы и есть те самые назойливые американские туристы, которые заработали назойливым американским туристам их репутацию. Глупые шутки, ожидание роскоши, громкие разговоры – и все это в общественном автобусе с людьми, которые, скорее всего, едут на работу, стирать американским туристам простыни и полотенца или еще что-то в этом роде. От их взглядов мне было не по себе, но зато я смогла увидеть ту часть Мексики, которую мама и папа никогда бы не увидели из своих идеально расположенных лежаков за краями своих нескончаемых бокалов. Я увидела, как кто-то плюет из окна автобуса. Я увидела, как женщина вручную подшивает подол белой одежки своего младенчика. Я увидела, как водитель пустил в автобус человека, у которого не хватало песо на проезд.

Мы вернулись в три. Автобус останавливался, казалось, раз сто. Вот тебе и Тулум. Вот тебе и приключение: пирамиды, скалы и настоящее Карибское море – кристально чистое и бирюзовое.

Когда мы вошли в холл, Брюс сказал:

– Прости, пожалуйста, Сара.

– Ты не виноват.

– Мне теперь крышка.

– Не из-за тебя же автобус сломался, – сказала я. Довольно резко. Я устала и проголодалась. Я весь день ждала момента поговорить с Брюсом о маме, папе и разводе. – Можно мы пойдем поедим?

– Надо сказать им, что мы вернулись. Мама, наверное, волнуется.

Мы нашли их на пляже. Под соломенным зонтиком, попивая сегодняшний напиток дня – «Морской конек». Мама сказала: «Уже вернулись!»

Переглянувшись, мы с Брюсом хором решили притвориться, что все прошло как надо.

– Ну, как впечатления? – спросил папа.

Я ответила:

– Просто супер! Но я проголодалась, так что мы к домику с закусками.

Закуски. Куриные наггетсы и хот-доги. Я знала, что это неправда. За два часа в автобусе я не увидела ни одного «домика с закусками». Побывав в реальном мире с 7:30 утра до 3 часов дня, я поняла, что весь курорт – это сплошная ложь.

Поев, мы вернулись в номер, и Брюс принял душ, потому что от него очень плохо пахло. Я сидела на балконе и наблюдала за мамой и папой на пляже. Они так и сидели под зонтиком и пили, пили, пили, мама читала книгу, а папа дремал, и они ни разу не подошли к воде. Четвертый день на курорте, и наверняка они даже не заметили водорослей. Я посмотрела на море и попросила морского бога о помощи. Уточнять я не стала. В этом не было необходимости. Как по мне, помощь нам нужна была во всех сферах.

Потом, после шведского стола за ужином, мы с Брюсом сели на балконе, намазавшись мексиканским спреем от насекомых. Я не знала, что ему сказать, и только проводила в уме математические расчеты, пока мама с папой притворялись, что любят друг друга, в палатке на романтическом ужине, который они заработали, просидев на презентации клубного отдыха.

Математические расчеты считались сами по себе. Если мама и папа не спят в одной постели с тех пор, как Брюсу исполнилось восемь, а я родилась, когда Брюсу было девять, значит, они прожили вместе еще год, а потом…

– Я случайность! – сказала я Брюсу.

– Добро пожаловать в клуб, – сказал он.

– Нет, но я правда-правда случайность, – сказала я. – Когда я появилась, они уже даже не хотели оставаться вместе!

– Разницы особой нет. Уж поверь мне.

Снова математика. Они поженились за год до того, как у них появился Брюс. Они уже перестали любить друг друга к моменту, когда Брюсу исполнилось восемь. Получается, максимум семь лет, когда они, возможно, были счастливы. Я появилась у них по меньшей мере через два года после того, как они стали несчастны, и теперь они женаты двадцать шесть лет. Семь счастливых лет. Девятнадцать несчастливых лет.

– Откуда ты знаешь, что они разводятся? – спросила я его.

– Они мне сами сказали. Я думал, и тебе тоже, – сказал он. – Они обещали, что на этот раз точно скажут.

– Ничего, – сказала я. – Лучше знать, чем не знать.

– Они собирались сказать тебе, – сказал он.

– Совершенно очевидно, что они ненавидят друг друга, – сказала я.

– Это да.

– На прошлой неделе я слышала, как папа назвал маму словом на букву «П».

– Они думают, что их не слышно, – сказал он.

– Я подслушиваю.

– Ты не подслушиваешь. Ты просто живешь с ними в одном доме. Они думали, что я их тоже не слышу, пока мне не исполнилось пятнадцать и я наконец не сказал.

– И что ты им сказал?

– Я злился на них, потому что они не пустили меня на пробы в пьесу в том подростковом театре, в Ардене, – сказал он. – Кажется, я сказал что-то вроде: «Вы можете хоть каждый вечер обзывать друг друга задницами, но это не значит, что я должен сидеть здесь и слушать!»

– Надо думать, мама бы сказала «ягодицы», – сказала я.

Брюс от шока выплюнул набранное в рот пиво, и мы оба захохотали и смеялись где-то с минуту. Наверное, сказывался день, проведенный за поездкой-не-поездкой в Тулум. Потому что это было так очевидно нам обоим. Мама правда назвала бы задницу ягодицами.

Мы отмыли пиво с плитки балкона водой из бутылки. Мы посмотрели вниз на палатку, установленную на пляже, где мама с папой ели свой притворный романтический ужин. Курорт очень постарался с этими романтическими ужинами – теплый приглушенный свет, лепестки роз, разбросанные по палатке, романтическая мексиканская музыка. Я подумала: пытаются ли мама с папой разгадать слова песен? Мама немного говорит по-испански, по работе. Папа считает, что bandadigo означает «шикарно», потому что кто-то ему когда-то сказал, что это так, он никогда не проверял и теперь продолжает, искренне веря, что говорит на испанском. Только это неправда. Он говорит на языке, который сочинил в колледже один из его соседей по общежитию.

Я спросила:

– Как думаешь, какие слова у той песни, которая играет там, внизу?

– Мне не расслышать, – ответил Брюс.

– Нет, в смысле, понарошку. Если сочинить. Например: «Ты мудак, не надо было заводить с тобой детей». И так далее.

– А-а, – сказал Брюс. – Как насчет «Ты такая сука из-за месячных и просто не понимаешь, что это медицинское»?

– Ой, знаю. «Однажды ты поймешь, что я самый лучший мужчина на свете и перестанешь постоянно меня пилить».

– Ага, конечно, лучший на свете, – говорит Брюс. – Как тебе такое: «Ты тупой козел, ненавижу тебя».

– Эта песня мне знакома, – говорю я.

К шестнадцати годам я забуду про этот момент. Но потом вспомню снова. И все изменится.