То, что происходит следующие шесть дней, не ново. То, что происходит следующие шесть дней, не оригинально. Я не хочу видеться с десятилетней Сарой, потому что она хочет говорить о Мехико, а я не хочу говорить о Мехико, потому что там не случилось ничего оригинального. Я держусь подальше от Предположительно Эрла, потому что я не хочу его видеть, потому что он оригинальный, и я не хочу, чтобы моя серость его заразила. Такое случается, знаете? С людьми.

Вот есть парень. Сегодня он полон энергии и идей и готов взять жизнь штурмом, а завтра он вдруг знакомится с другим парнем – который любит сидеть дома, смотреть футбольные матчи и пить пиво. И вот искра первого парня становится все меньше и меньше, пока он не становится таким же, как второй. И это постоянно случается.

Утром во вторник я ухожу из дома еще до того, как папа проснется. Я вижу рассвет. Я вижу, как люди торопятся на работу. Я вижу студентку колледжа, которая идет и подпевает песне в наушниках, которую никто другой не слышит. У нее приятный голос. Я вижу, как люди выходят из перехода метро и заходят в метро. Подземные переходы с улицы выглядят странно. Как будто каждый день тысячи людей берут и проваливаются туда. Я решаю, что подземные переходы как порталы. Ты заходишь в них в восемь утра и возвращаешься в пять тридцать, в той же одежде, с тем же чемоданом в руке. Но было бы гораздо круче, если бы подземные порталы переносили людей не на работу, а куда-нибудь пооригинальнее.

Я решаю не думать об искусстве неделю. Я решаю, что искусство тщетно. Я решаю, что есть куча вещей получше искусства. Я решаю неделю не садиться в автобусы. Я решаю, что если я захочу куда-то попасть, то пойду пешком.

Во вторник я решаю пойти к Колоколу Свободы.

Колокол Свободы находится в Зале Независимости. Формально это национальный парк, но он никакой не парк. Просто часть города, где я живу. Я встаю в очередь и, когда дохожу до комнаты с колоколом, слушаю все то же, что слушала в свой последний визит. Трещина. Починка. Вторая трещина, которая испортила колокол окончательно. Цитата. Из чего он сделан, кем и когда.

Знаете, никто из живущих сейчас людей не слышал, как звонит Колокол Свободы.

Думаю, это метафора, но не уверена – чего.

Мне приходится притормозить мысль, потому что метафора – это искусство.

Я замечаю школьную экскурсию. Многие ребята не могут стоять смирно. Большинство не слушают. Некоторые пытаются дотянуться до колокола – знают, что это запрещено, но все равно пытаются, пока их не останавливает учитель. В этом нет ничего оригинального, но в эту секунду я не могу припомнить, что такого важного в оригинальности. Какая разница?

Я не могу заставить мозг перестать думать об искусстве. Я смотрю на детей и думаю: Эти дети – искусство.

Я думаю: Этот колокол – искусство. Экспонат, как все произведения искусства, и на него смотрят миллионы как на искусство, и он – символ искусства. Свободы. Свобода – это искусство.

Ланч. Я встаю у мусорки и жду, когда кто-нибудь выбросит еду. Не проходит и получаса, как один из туристов покупает хот-дог в ларьке, откусывает кусок и тут же выкидывает остальное. Я дожидаюсь, пока турист завернет за угол, и вытаскиваю хот-дог из мусорки. Он заказал его с горчицей, а я ненавижу горчицу, но вытираю ее салфеткой и ем хот-дог, прямо там, у мусорки.

Этот хот-дог – искусство. Салфетка, измазанная горчицей, – искусство. Мусорка – искусство.

У выхода из «Данкин Донатс» какая-то женщина выкидывает пакет с половиной недоеденного пончика. Я никогда не ела пончика вкуснее, хотя с одной стороны на нем след ее помады.

Не знаю, почему я это делаю. У меня в кошельке есть деньги. Пять баксов. У меня есть проездной, который пропустит меня на любой автобус, троллейбус или станцию метро в городе. Вместо этого я слоняюсь по туристическим аттракционам и ем из мусорок.

Кажется, я пытаюсь стать Предположительно Эрлом.

Глупость какая. Я скучная девочка среднего класса, у которой есть дом, кровать и любимый зонтик.

Но во вторник я открываю для себя, что чужая еда в два раза вкуснее. И еще то, что Колокол Свободы не слышала ни одна живая душа. Можно многое узнать, если просто походить вокруг и прислушаться. Мама спрашивает насчет ужина с моей подружкой, и я говорю ей, что подружка заболела. «Ну, на следующей неделе», – говорит мама.

В среду я выхожу в школу, потому что папа встает и заставляет меня притворяться. Он стоит в дверях и говорит мне хорошо провести день и не забывать про наш уговор, а мама еще спит, хотя вчера не работала, и перед уходом я пакую в рюкзак все мелки, которые нахожу в доме.

И выхожу.

Я останавливаюсь у кафе, где продают лучшие сэндвичи для завтрака. Искусство – в улыбке продавщицы. В том, как она произносит «орегано». В том, как ее муж жарит яйцо, чтобы оно поместилось в лепешку, в том, как он кладет сверху сыр и ветчину, – в том, как складывает это все пополам, когда сыр тает, – в том, как он подхватывает эту конструкцию и кладет на лепешку. Все это – искусство.

Я дохожу до угла Южной и 4-й и смотрю, как туристы пытаются решить, какие чизстейки выбрать. Пэта или Джима? Вот в чем вопрос. Это самый главный вопрос. А истина такая: разница между двумя чизстейками так огромна, что надо попробовать оба. У всех свое мнение о том, кто из них аутентичнее, но кого сейчас волнует аутентичность?

Чизстейки – это искусство. Есть Рембрандт. Есть Ротко.

Я нахожу подходящее место, чтобы начать рисовать своими мелками. На мне вчерашняя одежда. Около полудня кто-то кидает мне четвертак. Как будто я фонтан, а они загадывают желание.

Я решаю, что они загадали: «Знать, какой из чизстейков выбрать».

Спроси они, я бы предсказала им будущее. Берегитесь чизстейков, где сыр ярко-оранжевый и жидкий.

Я ничего не рисую. Просто большие разноцветные фигуры. Ничего не приходит в голову. Видели, как люди мелками создают настоящие шедевры, да еще и в 3D? Я хочу нарисовать такое. Но не знаю как. Я даже не знаю, с чего начать. Так что я просто тру мелок об асфальт и создаю пыль. В этом нет искусства – наверное, потому что не приносит мне никакого удовольствия. Ну хоть та пара с сэндвичами для завтрака любит свое дело. А может, это просто работа. Не знаю. В любом случае в моих мелках искусства нет, и мне плевать. Хорошо, что я из себя это выплеснула. Дурацкое искусство. Кому оно нужно?

За ужином мама и папа замечают, что на мне одежда с понедельника. Мама что-то говорит о том, что мне стоит помыть голову. Папа говорит, что у меня грязная футболка, и указывает на следы мела на джинсах.

Никто не спрашивает, где я была весь день.

Мама с папой выглядят вымотанными. Такое с ними бывает, но не от работы. Это другое. Они вымотали друг друга. Это видно по тому, как они избегают смотреть друг другу в глаза. Может, у них было «родительское собрание». Полагаю, это на них они заключают свои родительские уговоры. Выглядят они так, как будто провели день на ристалище, скача на лошадях в пудовых доспехах. Судя по всему, победил папа.

В четверг и пятницу я иду по Брод-стрит, так далеко, как могу, и пою. Пою что попало. «Джингл беллз», хотя сейчас май. Детские считалки. Песни, которые я учила, когда ходила на занятия фортепиано.

На Брод-стрит никто не говорит мне ни слова. Я бы все равно не услышала ни слова, потому что не слушаю. К вечеру пятницы я начинаю думать, что сошла с ума. Я не та Сара, какой была. Я другая Сара. Я больше не слышу людей. Я слышу птиц. Я пытаюсь разобрать, что воркуют друг другу голуби. Я ем еду из мусорок, хотя у меня в кошельке пять долларов. Я хожу, хотя у меня есть проездной.

Мне плевать на грушу, которую я не смогла нарисовать. Мне плевать на Брюса. Мне плевать на Мехико. Мне плевать, если я останусь такой навсегда.

Я хотела на этой неделе сходить в мою новую школу, но не добралась. Я понятия не имею, что делаю, и понятия не имею почему. Часть меня хочет встать голой посреди Брод-стрит, намазаться ананасовым соком и бросаться в людей воображаемыми овощами. Другая часть хочет забраться на вершину небоскреба Либерти-Уан и начать распевать йодли, пока не охрипну.

Наверное, мне стоит сходить к психологу.

В пятницу на полпути к дому я вижу девочку с собакой. Я слишком устала, чтобы идти за ними, но мне хочется, потому что я не могу понять, как такой маленькой девочке разрешили одной гулять с собакой в этой части города.

Может, я не понимаю район. Может, я не понимаю собаку. Может, я не понимаю девочку.

Что-то в этой девочке оригинальное.

Что-то в этой собаке оригинальное.

Я спрашиваю девочку: «Что такое искусство?» Она отвечает: «Искусство – это то, во что ты веришь, что бы ни говорили другие». Я кряхчу. Я кричу: «Да мне по мандарину на то, что ты там думаешь, девчонка! Думаешь, я друзей себе ищу?»

Они с собакой отшатываются, а я пытаюсь понять, почему вдруг на нее наорала.

Думаю, что я превратилась в Предположительно Эрла, хотя он больше не хочет, чтобы я за ним ходила.

Думаю, что мне не плевать на искусство, как бы мне этого ни хотелось. Мне не убежать от себя.

Я вижу десятилетнюю Сару возле ратуши. Я машу ей рукой, но она меня не замечает. Разговаривает с какой-то другой девочкой ее возраста. Я рада, что она нашла подружку. Ее подружка похожа на десятилетнюю Кармен.

Я думаю о Кармен, о том, как я по ней скучаю. Не особо скучаю. Я ни по чему особо не скучаю. Думаю, это побочный эффект того, что со мной происходит.

Кармен знает про «что-то» из «Что-то случилось в школе?».

Она одна понимает, каково быть внутри торнадо. Она одна понимает, что внутри у меня и у любого, кто хочет стать художником, – торнадо. Ее, кажется, не смутила мысль мисс Смит о том, что оригинальных идей не бывает. Не знаю, как ей это удается.

У нее иммунитет к обескураживанию.

Я останавливаюсь у ратуши и вынимаю кусок мела. Я рисую огромное торнадо. Завихрения обломков и пыли. У вершины торнадо я делаю три больших шага – шириной оно тут три метра. Единственный оставшийся у меня мелок небесно-голубого цвета, и торнадо небесно-голубое, а внутри торнадо все, что важно мне, и все, что важно вам, и каждый турист, и каждый Колокол Свободы, и каждый хот-дог с горчицей, и каждый чизстейк, и каждая спетая мною песня, и каждый воркующий голубь. Это все внутри моего торнадо. Я не замечаю, смотрит ли на меня кто-то. Никто не останавливается посмотреть. Никто не просит остановиться меня, хотя, если бы попросили, я бы все равно не услышала. Я глуха ко всему, кроме искусства – искусства, которое не важно. Это торнадо тоже не важно. Даже с полоской кожи с костяшки моего указательного пальца. Даже с каплями пота, упавшими с моего носа.

Затем я оборачиваюсь, спиной к ратуше, лицом к художественному музею по ту сторону парковки, и испускаю йодль, так громко, как могу. Я похожа на дешевую имитацию Тарзана. Если йодли – это искусство, то у меня с ним хреново. Я беру свой хреновый йодль, помещаю его в небесно-голубое торнадо и иду домой.

Я чувствую свой запах. Я столько дней не мылась, что чувствую не только свой пот, но и саму пятидневную грязь. Грязь – это искусство.

Когда я прихожу домой, мама уже на работе, а папа внизу в гостиной, смотрит телевизор. Он что-то говорит мне, когда я прохожу мимо на кухню, но я ничего не слышу.

Я вижу, как открывается его рот, но совсем не слышу слов.

Он глубоко хмурится.

Он преувеличенно улыбается и указывает на себя пальцем.

Я понимаю, что он говорит мне улыбнуться.

Как будто от улыбки мое торнадо исчезнет. Как будто внешность что-то значит. Вот чему меня научила Кармен. Вот о чем были ее вечные торнадо.

Я улыбаюсь и насыпаю себе тарелку хлопьев.

Уношу тарелку к себе в комнату, не переставая улыбаться, и засыпаю со своей пятидневной грязью, и не чувствую себя искусством.

Когда я просыпаюсь в субботу утром, мама ложится спать после длинной ночи. Я решаю покрасить свою комнату. Цвет стен в ней ужасный. Самый отвратительный зеленый, который только можно себе представить. Неудивительно, что я не смогла нарисовать грушу. Я живу в желчи. У этого есть последствия.

Я ищу на ноутбуке приятные цвета и нахожу идеальный. «Ванильный молочный коктейль». Он не совсем белый, не совсем желтый, не совсем коричневый. Теплый. Но это молочный коктейль, так что он и холодный тоже.

Этим цветом я крашу комнату.

Я сдвигаю всю мебель в центр комнаты. Я ложусь на кровать и для начала смотрю в юго-восточный угол комнаты и воображаю себя на раскладной лестнице с валиком в руке. Слишком фальшиво. Я иду в кладовку за лестницей, и ставлю ее в комнату, и катаю воображаемый валик в таз с «Ванильным молочным коктейлем», и провожу им по стене. Так, против часовой стрелки, я обрабатываю всю комнату. С пола до потолка. Закончив, я сажусь на кровать и вижу реальность. Реальность такова: нельзя перекрыть желчь одним слоем краски.

Я воображаемо ложусь подремать, а когда просыпаюсь, решаю, что комната высохла и я могу нанести второй слой. В ногах кровати сидит Сара. Она еще старше.

– Сорок, – говорит она.

– А, – говорю я. – Привет.

– Хочешь поговорить о том, что случилось в школе?

– Нет.

– Я знаю, что ## ####### мисс Смит ########## # Вики.

– И что?

– И то, что такое не закрасишь, – говорит она.

А я думаю, могу. Я думаю, что могу закрасить то, что видела, и развидеть это, и никому не рассказывать. Я думаю, что обязана это делать.

– Ты боишься что-то говорить, потому что будет их слово против твоего? – спрашивает Сара.

– Ты же я. Ты сама знаешь.

– Ты неправа. По ней плачет увольнение. Поверь мне. Вики не первая и не последняя.

Я застываю, глядя на нее. Она спокойна. Как будто мягче. Добрая и не собирается издеваться, как двадцатитрехлетняя Сара. Эта Сара выглядит так, будто может нарисовать хоть тысячу груш. Ей плевать на модные туфли – сейчас на ней разношенные ботинки. Она рассказывает мне о мисс Смит из будущего. Полезней было бы дать мне выигрышный номер в лотерею.

– Я не хочу в это ввязываться, – говорю я.

– Сколько мерзостей происходит потому, что люди не хотят ввязываться?

– Мама с папой меня убьют.

– Мама тебя зауважает. Папа вообще малозначительный.

Она все еще спокойна. Я не знаю, что сказать.

– Как ты сюда попала?

Она встает, открывает окно и слезает вниз по пожарной лестнице.

Я оглядываюсь на свои уродливо-зеленые стены и решаю, что без второго слоя не обойтись. На этот раз я иду по часовой стрелке, и к ночи, когда просыпается мама, я покрасила всю комнату. Я избавилась от желчи.

У себя в голове я теперь живу внутри ванильного молочного коктейля.

Я надеваю новую одежду на себя пятидневной свежести. Я решаю, что не схожу с ума. Мне не нужен психолог. Я решаю, что я художник внутри торнадо, которое меня не отпускает.

Прошло шесть дней. Я все еще не хочу видеть десятилетнюю Сару. Я все еще не хочу говорить о Мехико. Я хочу поделать что-нибудь интересное и веселое, но я понятия не имею, что такое веселье. Я серость, которая меня заразила. Такое случается, знаете?