Когда Предположительно Эрл поднимается и вылезает из своей ниши, он потягивается и оставляет свою коробку с мелками в углу. Он идет на запад, и я иду за ним. Он идет на север, и я иду за ним. На углу 18-й и Маркет-стрит он останавливается, тычет пальцем в небо и кричит: «Вы все в один прекрасный день умрете! Вы только тратите время!» Я замечаю, что он тычет в направлении небоскреба, где работает папа.

Мимо проходит какой-то парень и говорит: «Ой, захлопнись». Предположительно Эрл говорит: «Я бы тебя убил спелым персиком и двумя зелеными яблоками». Парень, в ожидании зеленого света, отвечает: «Ты бы меня убил своей вонью. Надо себя уважать, чувак. Обратись за помощью». Прежде чем Предположительно Эрл успевает ответить, парень переходит улицу, и Эрл берет воображаемый спелый персик и два воображаемых зеленых яблока и швыряет их в спину парню. «Мудак», – бормочет он и идет дальше на запад по Маркет-стрит.

Он идет быстрее, чем обычно. Все еще медленно, но не со скоростью улитки. Но тогда почему в другие дни Предположительно Эрл ходит так медленно? Иногда я даже думаю, что он на самом деле не сумасшедший. Когда он швырнул в того парня воображаемые фрукты, он не выглядел психом-психом. Скорее казалось, что он просто эксцентрик или что его достало, как себя ведут другие люди. Это у нас с ним общее. Меня страшно достало, как себя ведут все остальные.

Через некоторое время мы переходим через мост, и я вижу, что он направляется к вокзалу. Не представляю, какие у него там дела, но я иду за Предположительно Эрлом на вокзал.

У вокзала на 30-й улице в Филадельфии – коринфские колонны. Галерея. Такая архитектура смотрится инородно в окружении уродливых рельсов и граффити на бетонных барьерах между рельсами и остальным миром. Бездомные здесь тоже смотрятся инородно, так что вокзал на 30-й улице для Предположительно Эрла недоступен, если только у него нет билета, а непохоже, чтобы билет у него был. Он просто заглядывает внутрь, поднимает голову вверх, а потом принюхивается, как будто здесь, за мостом из центра города, воздух другой.

Университетский городок не наша территория. Предположительно Эрл – бездомный художник. Я – бросившая школу шестнадцатилетка. Он шаркает на юг, к Честнат-стрит, а я иду в том же темпе в пяти метрах позади. Может, он думает, что я какая-то поехавшая девочка, которой нечего делать. Может, он прав. Он останавливается на углу 32-й и Честнат-стрит и достает из кармана пальто кусок мела. Он садится на тротуар – прямо посередине, мешая людям, которые идут на работу или на пары, – и рисует курицу одной линией, не глядя на асфальтный холст. Как слепой рисунок курицы, только курицы тут нет. Он рисует курицу по памяти, ярко-голубым мелком. Рисунок абстрактный, но я вижу, что это курица: не настолько абстрактный. Он заканчивает, добавив сверху петушиный гребешок. Гребешок похож на головной убор, как будто голова курицы выливается сама из себя. Из другого кармана Эрл достает кусок ткани – старая футболка, или полотенце, или что-то такое, – потом плюет на курицу и втирает слюну в головной убор и в лапы, грубые и узловатые. Он плюет, пока не заканчивается слюна, а потом встает и танцует на курице. Туда-сюда, как в свинге. Вальсирует по курице. Он говорит: «Не сегодня!» – и идет дальше по Честнат-стрит. Я останавливаюсь сфотографировать курицу на телефон. Кое-где я вижу красно-коричневые крапинки – в местах, куда Предположительно Эрл плевал. Он плюется кровью? Когда он в последний раз ходил к стоматологу? К доктору?

Мы доходим до 37-й улицы. Он заходит в здание, на котором написано: «ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОМ». Я остаюсь снаружи, потому что не знаю, что такое Интернациональный дом, и не хочу, чтобы меня выгнали из места, о котором я ничего не знаю.

Я захожу в магазинчик через дорогу купить себе бутылку воды. Не представляю, как мне было бы жарко, если бы я ходила под кипой пледов и пальто. Я покупаю вторую бутылку воды для Предположительно Эрла – может, ему понадобится. Я сажусь в тень под козырьком магазинчика и пью свою воду. Через пять минут оттуда выходит менеджер и говорит: «Будьте любезны удалиться».

Кто так разговаривает? Будьте любезны удалиться.

Тут я вижу, как из Интернационального дома выходит Предположительно Эрл вместе с каким-то молодым человеком. Молодой человек на высоте. Так бы сказала мама. На высоте. Он одет как надо, в элегантную одежду студента Университетского городка. У него светло-коричневые волосы, он побрит, со стильной прической. Он улыбается, а Предположительно Эрл что-то ему говорит, и только тогда я осознаю, что Предположительно Эрл может смеяться и вежливо разговаривать. Он никогда ни слова не говорит людям, которые подают ему деньги. Ни «спасибо», ни «благодарствую». Он плюется и швыряется воображаемыми фруктами. Но вот – он улыбается. Со смехом откидывает голову назад. Обнимает молодого человека за плечи своей обернутой в пледы рукой, и они вместе идут по направлению к центру города. Я не знала, что кто-то может быть так близок Эрлу – что он кого-то подпускает так близко. Теперь, когда я вижу, как он смеется и идет рядом с этим стильным студентиком, оказывается, что у нас с Эрлом еще меньше общего, чем было минуту назад. Или я еще большая фальшивка, чем думала. Или что-то такое.

Они заходят в небольшое кафе, и я иду за ними. Я покупаю черничный маффин и сажусь за столик на другой стороне кафе. Маффин такой сухой, что я открываю вторую бутылку воды, которую купила для Предположительно Эрла.

Умяв полмаффина, я вдруг вижу, что молодой человек идет ко мне. Я жду, что что-то почувствую – страх, нервозность, что-нибудь, – но не чувствую ничего, потому что решаю, что он идет к кому-то другому, пока он не говорит:

– Можно присесть?

– Ладно. Если хотите.

– Мой папа говорит, что ты последнее время повсюду за ним ходишь.

– Он ваш папа? – спрашиваю я.

Молодой человек кивает.

Вот сын оригинальности. Я понятия не имею, что ему сказать.

– Он не хочет моей помощи, если ты это хотела спросить.

– Я не собиралась этого говорить.

– Он хочет, чтобы ты перестала его преследовать.

– Он – оригинальность, – говорю я. – Я им очень восхищаюсь.

Молодой человек не улыбается:

– Перестань его преследовать.

– Не знаю, – говорю я. Это застает его врасплох. Меня это тоже застает врасплох, потому что я хочу поговорить с Предположительно Эрлом. Последние дни я только этого и хочу, но никогда не делаю, и вот он со мной в одном кафе, и вот его сын со мной разговаривает, и он может ответить на столько вопросов, вот сейчас…

Я встаю и выхожу из кафе. Может, это самое оригинальное, что я могу сделать. Девочке наконец выпадает шанс познакомиться со своим кумиром, но она встает и уходит. Вроде довольно оригинально. Переходя через мост обратно в центр, я пытаюсь придумать, что еще оригинального я сделаю.

Хотела бы я уметь левитировать.

Хотела бы я стать Испанией или Македонией.

Хотела бы я иметь в кармане кусок мела, чтобы нарисовать курицу на углу 17-й и Спрус-стрит.

Я сажусь на автобус. Потом на другой.

Я захожу в свою новую школу и иду на седьмой урок, который я завалила, потому что две недели не была на занятиях. Сидя на сломанном трехногом стуле и слушая, как учительница рассказывает об американской политической системе, я невольно замечаю, насколько она неоригинальна. Она преподает этот предмет уже лет десять, не меньше. Она вяжет крючком, пока мы заполняем распечатки или пишем контрольные. За ней на стене граффити, двухметровые разноцветные буквы – ВНИМАЙ. Так и написано. ВНИМАЙ. По пыльному полу в кусок гипсокартона перебегает таракан.

Когда учительница выдает нам тест по материалу этой недели, я понимаю, что могла бы сидеть в кафе и разговаривать с Предположительно Эрлом. Я могла бы узнать, зовут ли его Эрл на самом деле. Я могла бы узнать, в каком университете учится его сын. Я могла бы слушать его рассказы об искусстве, или о форме, или о цвете, или о том, что делает идею оригинальной.

Я беру бумагу с тестом и пишу на ней: Мне надо перестать ходить за Предположительно Эрлом. Он – оригинальный, но ходить за ним – неоригинально. Завтра я попробую что-нибудь другое. Пока не знаю что. Ненавижу этот предмет. Сейчас я встану и уйду.

Я складываю бумагу и кладу в карман. Учительница говорит: «Ой, привет, Сара, я…»

Больше я не слышу. Я уже в коридоре, прежде чем кто-то успевает меня остановить. Снова граффити. Снова кучи плесневеющего гипсокартона. Окна на дверях на лестницу разбиты в миллион осколков безосколочного стекла. Они отливают зеленым и синим и похожи на драгоценные камни. Я набираю пригоршню и кладу себе в карман. Только снаружи я замечаю, что у меня порезана рука. На улице мне что-то кричат какие-то ребята, но я их не слышу. Только вижу, как у них шевелятся рты и как они показывают пальцами. Они надо мной смеются.

Надо было взять зонтик. Фигни вокруг слишком много.