Мы с Брюсом решили, что после нашего приключения с каяками хотим утром заняться чем-нибудь в отеле, так что мама с папой отправились на пляж, а мы пошли играть в пинг-понг, и все договорились встретиться в час на ланче. Брюс побеждал в каждом втором матче. Мне было десять. Ему было девятнадцать. У него был очевидный перевес, но он давал мне победить, потому что так мне хотелось играть дальше.

Мы прятались от солнца, от мутной воды и от мамы с папой, которые говорили о курорте как о каком-то райском местечке, хотя вчера речь шла только о сукиных детях. Вот где разница: в шесть утра папа зарезервировал лежаки двумя журналами и камнем. Он сказал: «Когда ты в Риме». Я не понимала, что это значит.

Мы пришли на ланч, и папа явно был пьяный. Мама сказала, что после ланча мы должны вернуться на пляж, повеселиться. «Мы не для того столько сюда добирались, чтобы вы игнорировали Карибское море!»

Так что после ланча мы с Брюсом пошли купаться, я в своем закрытом купальнике, а он – в шортах-плавках, которые были ему велики и на его худощавом теле казались только больше. Других детей на пляже не было. Они все купались в кристально чистом бассейне, окруженные пьяными взрослыми в бикини. Мы забрели в водорослевую туалетную воду, и мне было даже не так противно, как вчера. Я даже взяла пару облачков водорослей и посадила себе на голову. Брюс сделал так же. Мы короновали себя принцем и принцессой водорослей. Я почувствовала, как моих ног касаются маленькие рыбки, но все еще ничего не увидела. Я старалась не смотреть вниз. Я легла на спину и некоторое время плавала так. Я попросила морского бога убрать водоросли, пожалуйста. Я попросила его сделать так, чтобы курортники прекратили быть такими сукиными детьми. Я попросила его сделать меня великой художницей.

Мы с Брюсом вышли на место, где вода доходила мне до груди, а ему до пояса. Я все время старалась бросать маленький мячик как можно выше, чтобы Брюсу приходилось подпрыгивать. Каждый раз, когда он подпрыгивал, его плавки сползали все ниже и ниже.

Мне это было смешно, а Брюсу нет, так что мы перестали играть в мяч.

Под соломенным зонтиком я спросила Брюса, почему он так рассердился на меня за то, что я высоко бросала мяч.

– Я не хочу, чтобы все вокруг видели мои причиндалы, – сказал он.

– Причиндалы?

– Ну, ты знаешь, мой пенис.

Мама не разрешала нам использовать эвфемизмы для частей тела. К четырем годам я знала, что такое небный язычок. И коленная чашечка. И грудина. И пенис. Не знаю, чему там Брюса учили в колледже, но причиндалы – это явное ухудшение, как по мне.

Брюс заказал себе пиво. Ему было девятнадцать, и в Мехико в этом возрасте уже можно пить пиво. Когда пиво принесли, Брюс выпил его, как будто пил «Виндекс».

– Чего ты заказал пиво, если оно тебе не нравится?

– Не знаю, – сказал он.

Мартин-официант-из-бара вернулся, и Брюс заказал «Манго Танго» – напиток дня. Когда его принесли, он выпил его, как будто пил лимонад. Он дал мне отпить глоточек, было вкусно. Я пошла к кромке воды, куда набегали волны, и стала рисовать пальцем в песке. Сначала рыбу. Вода ее смыла. Тогда я нарисовала свои ноги. Вода их смыла. Потом я нарисовала пеликана. Пеликан получился отличный, и я хотела показать его маме с папой, но они все еще сидели под зонтиком и пили «Манго Танго», а потом набежала волна и смыла пеликана.

Во всем этом не было ничего оригинального, но, когда я была десятилетней Сарой, мне было наплевать на оригинальность. Я просто хотела провести веселый день на пляже со своим братом. Я соскучилась по Брюсу за его первый год в колледже. Хотя он был на девять лет старше, мы хорошо ладили. Мы оба знали, как правильно называть части тела (хотя Брюс и перестал это делать). Мы оба убирались в комнатах с утра по субботам, как нас научили. Мы оба одинаково делали сэндвичи с джемом и арахисовым маслом, и, хотя Брюс был гораздо старше, у нас были одинаковые походка, логика и интерес к миру.

Единственное, где мы различались, это в том, как мы видели маму и папу.

Он сказал мне в Мехико – на третью ночь, когда мы с ним были в ресторане со шведским столом, а мама и папа забронировали себе столик с хибати в японском ресторане на курорте:

– Кажется, мама с папой наконец разводятся.

– А вот и нет, – сказала я.

Я помню, что посмотрела на него – как будто он разбил мне сердце. И помню, что он посмотрел на меня – как будто знал, что разбивает мне сердце.

Он сказал:

– Я думал, ты знаешь.

– Они нормальные.

– И что? Нормальные люди часто разводятся, – сказал он.

– Они даже не ссорятся.

– Они постоянно ссорятся, – сказал он. – Они даже не спят в одной постели.

– Это брехня какая-то, – сказала я.

– Извини.

– Они не будут разводиться, – сказала я.

– Они вместе только ради нас, – сказал он. – Это единственная причина, по которой они еще вместе. Ради тебя. Они ждут, пока ты не поступишь в колледж.

– Врешь, – сказала я, набивая рот тортильями.

После этого Брюс говорил мало.

Тем вечером в театре было шоу фокусов, и мы все на него пошли. Ничего банальнее я в жизни не видела. Ведущая вступления говорила по-испански и иногда переводила, чтобы зрители поняли, о чем она. Громко орала музыка, и вступление заключалось в том, что та ведущая на высоких каблуках приглашала зрителей поиграть в игру. После игры появился фокусник – в облаке дыма и калейдоскопе разноцветных софитов. У него были широкие рукава, и он постоянно поправлял свой воротник, снова и снова.

Мне было десять, и я знала, что каждое потягивание обозначало новый фокус. Каждое потягивание продуцировало голубку. Видите пустую шляпу? Смотрите! Голубка! Раз. Видите пустую коробку? Смотрите! Голубка! Два. Видите клубок шарфов, который я вытянул из рукава? Видите, что тут нет ничего, кроме разноцветных шарфов? Видите, как я сжимаю его в комочек? Три. Смотрите! Голубка! Между голубками уместились обычные фокусы и обычные облаченные в стразы помощницы. Участие зрителей заключалось в том, что женщина из Канзаса удивленно глядела на утку, которая до того была пустой коробкой. Сколько раз можно засунуть женщину в ящик, пронзить ящик мечами, а потом презентовать женщину целой и невредимой и все еще считаться фокусником? Но голубки были классные. И утка. Утка тоже была классная.

Мама с папой заказывали коктейль за коктейлем. Папа пожаловался, что их разбавляют. Мама сказала: «Просто закажи в следующий раз сразу два». Они дивились каждой голубке. Хлопали, когда было положено. Они выглядели хорошими родителями. И не выглядели так, будто собирались развестись.

Я не знала, почему Брюс мне про это наврал. Но каждый раз, когда я думала о его словах, у меня в грудной клетке как будто ворочался репейник.

По дороге обратно в номер Брюс, мама и папа шептались. Я шла впереди, надеясь увидеть на дорожке диких зверей. Говорили, что там жила обезьяна-ревун, но я ее никогда не видела. Только слышала. Ужасный звук – не рев, а скорее рык.

Когда я надела пижаму, почистила зубы и залезла в кровать, Брюс наконец снова со мной заговорил.

– Я тебя завтра кое-куда свожу, – сказал Брюс. – Это сюрприз.

– Куда?

– Спи давай. Завтра долгий день.

Я стала мечтать, что он отведет меня нырять на глубину или на пляж, где я смогла бы видеть в воде свои ноги, такой, про который мне говорила мама в Филадельфии, когда рассказывала про Карибское море. Я заснула, и мне снилось, что я вижу настоящих рыбок в настоящем Карибском море, не похожем на канализацию.

День третий: окончен. День третий: причиндалы, фокусы и брехня.