В начале этого предисловия я должен со всей определенностью заявить, что не имею отношения к выбору рассказов, которые оно предваряет. И я рад, что не имею, ибо это избавляет меня от множества проблем и дает возможность давать критические оценки, если я того пожелаю; впрочем, первым делом резонно ожидать замечаний общего характера, а это препятствие мне не так легко обойти.

Я часто сталкиваюсь с просьбами сформулировать свои взгляды на истории о привидениях и повествования о чудесном, таинственном и сверхъестественном. Однако я так и не смог решить для себя, есть ли у меня взгляды на этот предмет, поддающиеся внятной и точной формулировке. Проблема, подозреваю, заключается в том, что этот жанр слишком миниатюрен и специфичен, чтобы выдержать бремя всеохватных и непреложных правил. Посмотрим на вещи шире и спросим себя, каким принципам подчиняется построение любого рассказа (независимо от его темы), – и мы увидим, что об этом многое можно сказать – и многое уже сказано. Нетрудно, разумеется, привести в пример целые романы, где сверхъестественное положено в основу сюжета; но удачных среди них не много. В идеальном своем воплощении история о призраках – это всего лишь разновидность рассказа, и она зиждется на тех же общих и довольно свободных законах, что и все прочие рассказы. И сдается мне, ни один писатель не следует этим законам сознательно. В сущности, даже нелепо рассуждать об этом исходя из законов и правил; скорее речь должна идти о характерных особенностях, которые, как замечено, сопутствуют успеху произведения.

Некоторые из них я взял на карандаш, и, поскольку я не берусь формулировать общие принципы, можно описать кое-что более конкретное. Итак: сочиняя историю о призраках, непременно нужно помнить о двух, на мой взгляд, наиболее важных составляющих – атмосфере и искусно нагнетаемом напряжении. При этом само собой подразумевается, что, прежде чем писатель взялся за перо, у него в голове уже сложилась основная идея рассказа. Пусть он сперва представит нам действующих лиц в безмятежной обстановке, когда они заняты своими повседневными делами, не мучимы дурными предчувствиями и довольны всем, что их окружает; а затем пусть в эту тишь и благодать всунет голову нечто зловещее – и пусть оно поначалу будет едва различимо, а потом станет проявлять настырность, пока наконец не очутится, затмив все и вся, в центре внимания. Нет ничего плохого в том, чтобы оставлять иногда лазейку для естественного объяснения происходящего, – но, уточню, лазейку столь узкую, что в нее было бы невозможно протиснуться. Теперь поговорим о фоне, на котором разворачиваются события. В детективном рассказе приметы современности, сколько бы их ни было, всегда кстати: там как нельзя более уместны автомобиль, телефон, аэроплан и модный сленг. Что же касается истории о привидениях, ее желательно окутать легким флером временно́й отдаленности. «Тридцать лет назад…», «Незадолго до войны…» – такие зачины идут ей лучше всего. Если же писатель решит избрать эпоху более раннюю, то способов навести мосты между нею и читателем существует предостаточно. Для этого вполне подходит, например, обнаружение старинных документов; или можно начать с выхода призрака, увязав его появление с делами давно минувших дней; или же, как в «Живописце Схалкене», приурочить все действие рассказа к тому историческому периоду, который любезен автору, – но, боюсь, этот путь слишком ухабист, чтобы привести к удаче. И хотя мне могут возразить, опираясь на длинный ряд довольно успешных примеров, в целом я предпочитаю седой старине антураж относительно современный – современный настолько, чтобы читатель мог сам судить о его достоверности. Ибо некоторая мера достоверности (не акцентированная, но все же позволяющая читателю отождествить себя с героем) и составляет очарование лучших историй о призраках; меж тем в рассказе, события которого отнесены в далекое прошлое, читателю почти с неизбежностью уготована роль стороннего наблюдателя.

Таковы мои личные взгляды на обсуждаемый вопрос. Бытует и немало других мнений, состоятельность которых подтверждена литературной практикой. Эта антология демонстрирует, сколь разным подходам оказывает благосклонность читающая публика, – ведь у каждого из включенных в книгу рассказов имеются свои ценители. Касательно некоторых из этих историй можно высказать ряд педантичных замечаний. Педантизмом отдают, в частности, точные датировки произведений – однако на деле они вовсе не лишены смысла.

«Миссис Вил» Дефо (1706), как сообщает нам сэр Вальтер Скотт, была успешным коммерческим ходом, предпринятым с целью распродать тираж книги «Дрелинкур о смерти», которой в противном случае грозило бы залежаться на складе книготорговца. Понятно, что Дефо был вполне способен написать подобное сочинение, выдумав все от начала до конца. Однако в данном случае высказывались сомнения не в подлинности, а, напротив, в вымышленности истории, и, хотя я не могу сослаться на какое-либо исследование, посвященное этой теме, я припоминаю, что мистер Эндрю Лэнг усматривал в «Миссис Вил» не пример обмана доверчивой публики, а попытку запротоколировать происшествие, которое, по слухам, имело место в действительности. В любом случае, будь то вымысел или отчет о подлинном событии, это превосходно рассказанная история.

«Рассказ странника Вилли» (1824), этот признанный шедевр, уходит своими корнями (как, возможно, догадались многие читатели) в старинный фольклор. Шотландские параллели я приводить не стану, а вот одна датская обнаруживается в истории Клауса – возничего фру Ингеборг из Воэргора.

«Фру Ингеборг была вдовой Скееля, а о Скееле поговаривали, что за несколько лет до своей смерти он незаконно отобрал луга у жителей деревни Агерстед. Они и поныне называются Агерстедскими лугами – и поныне принадлежат Воэргору. Скеель довольно сурово притеснял крестьян, а его жена – и того хуже. Как-то раз она поехала в церковь – это было аккурат в годовщину кончины ее благоверного – и по дороге говорит вознице: „Хотелось бы мне знать, как теперь живется моему покойному супругу“. А возница (звали его Клаусом, и был он человеком, который за словом в карман не полезет) возьми да ответь ей: „Ну, госпожа, об этом трудно судить, но я уверен – от холода он не страдает“. Госпожа разгневалась и пригрозила вознице, что если к третьему воскресенью начиная с сего дня он не сообщит ей, как поживает ее муж, то не сносить ему головы.

Клаус знал: эта женщина держит слово – и потому первым делом решил посоветоваться с приходским священником, ибо молва гласила, что тот не уступает в учености любому епископу; но священник сказал лишь, что его брат, который держит приход в Норвегии, смыслит в таких вопросах куда больше и лучше бы Клаусу наведаться к нему. Клаус так и поступил, и тот священник, пораздумав некоторое время, промолвил: „Что ж, я сумею устроить тебе встречу с твоим покойным хозяином, но дело может обернуться скверно, если ты его убоишься, – ведь ты должен будешь сам напрямую к нему обратиться“. Они условились, что ночью отправятся в обширный лес и призовут хозяина. Очутившись в урочном месте, священник начал декламировать нараспев – да так, что у Клауса волосы на голове встали дыбом. Вскоре послышался ужасный шум и к ним из чащи леса подкатила огненно-алая карета, запряженная лошадьми, которые изрыгали во все стороны искры пламени. Она остановилась, и Клаус мигом узнал своего хозяина. „Кто хочет говорить со мной?“ – прорычал тот из кареты. Клаус снял шапку и произнес: „Моя госпожа просила передать привет моему господину и узнать, как он поживает после смерти“. – „Скажи ей, – ответил хозяин, – что я в аду и что там сооружают кресло и для нее. Оно почти готово, осталось приделать последнюю ножку, и, когда это произойдет, мою жену призовут туда – если только она не вернет Агерстедские луга. В доказательство того, что ты со мной говорил, я дам тебе свое обручальное кольцо, и ты вручишь его ей“.

Клаус подставил шапку, кольцо упало в нее; карета и лошади исчезли. В третье воскресенье, стоя возле церкви, он увидел, как подъезжает госпожа Ингеборг. Заметив его, она тотчас спросила, какую весть он ей принес, и Клаус поведал ей обо всем, что видел и слышал, и передал кольцо, которое она сразу узнала.

„Хорошо, – сказала она. – Ты сумел сохранить себе жизнь, а я, когда умру, присоединюсь к своему мужу; несомненно, так оно будет – но я ни за что на свете не отдам Агерстедские луга“».

Существуют другие варианты сюжета, в которых земли все же передаются обратно, и я убежден, что в одном из многочисленных собраний Э. Т. Кристенсена содержится версия, где играет важную роль расписка о сдаче лугов в аренду.

Три новеллы – «Лигейя», «Оборотень» и «Живописец Схалкен» – были опубликованы в 1838–1839 годах. Первая являет собой образец сновидческого, рапсодического, квазиаллегорического жанра. Редактор-составитель издания новелл По в серии «Всеобщая библиотека» называет ее «столь законченной и совершенной, что в ней нет ни малейшей щелочки, куда мог бы проникнуть кинжал критики», и наверняка можно было бы привести и другие, не менее восторженные описания. Очевидно, что, по мнению очень многих людей, это безусловная классика. «Оборотень», бесспорно, старомоден («Посему приготовьтесь услышать удивительную историю…») – и, так же бесспорно, хорошо написан. Однако «Схалкен» наиболее точно соответствует моим идеалам. Сказать по правде, это одно из лучших творений Ле Фаню. В нашем распоряжении имеются (если мне позволено на минутку погрузиться в библиографические материи) два текста «Схалкена». Один из них – первоначальный – представлен на страницах этой антологии; он появился в «Дублин юниверсити мэгэзин» в 1839 году как часть цикла «Бумаги Перселла» и был перепечатан в 1883 году в одноименном сборнике. Второй впервые увидел свет в раритетном ныне томе, который был анонимно издан в Дублине в 1851 году и назывался «Рассказы о привидениях и таинственные истории». Каждый рассказ в этой книге предваряется эпиграфом, удачно подобранным в Библии. Эпиграф к «Схалкену» взят из Книги Иова: «Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд! Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас. Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня…»

Затем начинается сам рассказ: «До нашего времени сохранилось, причем в хорошем состоянии, одно из замечательных полотен Схалкена…» – а короткий диалог между отцом Перселлом и капитаном Вэнделом целиком заменяется повествованием от третьего лица; вся преамбула сокращена, и дальнейший текст сплошь подвергнут изменениям; заканчивается же он словами о Розе Вельдеркауст, «чьей загадочной судьбе суждено было навеки остаться предметом домыслов и догадок», – второе (и довольно необязательное) описание картины автором опущено. Где, кстати, находится эта картина? Совершенно ясно, что речь идет о реально существующем полотне, однако я никогда его не видел и не знаю ни одной его репродукции. Скорее всего, Ле Фаню видел ее в каком-то частном доме. Если так, то есть все основания полагать, что она не пережила более вдохновенных порывов друзей свободы.

Рассказы Бульвер-Литтона и Джордж Элиот появились в печати в 1859 году. Первый успел с тех пор снискать заслуженную известность. Обязан ли он некоторыми своими деталями «подлинной» истории мельницы с привидениями в Уиллингтоне, где проживала семья Прокторов?[72] Я полагаю, что да. У этого рассказа также имеются два варианта, и в более позднем встреча с джентльменом, напоминающим графа Сен-Жермена или Калиостро, отсутствует. Попутно хочу спросить, многие ли читатели разделяют мое раздражение избитым приемом, предполагающим именование «мистер Дж*** с Г***-стрит».

Наверное, все согласятся с тем, что «Открытая дверь» (1885) – самый красивый рассказ в этом томе. Я ставлю его вровень со столь же прекрасной книгой «Осажденный город» и считаю оба эти произведения лучшими путешествиями в потусторонний мир, которые предпринимала миссис Олифант. В данном случае я опять-таки задаюсь вопросом, не навеяна ли идея этого рассказа какой-то старинной легендой. Я имею в виду историю мистера Раддла из Лонсестона. Он рассказывает ее как реально пережитый им опыт, имевший место в 1665 году. В ней также фигурирует мальчик, которого тревожили появления призрака женщины, скончавшейся восемью годами ранее; ее дух ежедневно подстерегал его на дороге, что вела в школу и пролегала через поле. История эта рассказана занимательно; не знаю, подвергалась ли она когда-либо критическому разбору. Единственный источник, попавшийся мне сейчас под руку, – это «Вести из незримого мира» Т. Чарли. Мистер Раддл умалчивает о том, что именно призрак (коего он в конце концов сумел разговорить и изгнать) сообщил ему; в итоге фантом «тихо исчез и больше ни разу не показывался – и не покажется, к чьему-либо беспокойству».

Многие из лучших произведений такого рода на деле являются вариациями былых тем и с неизбежностью в той или иной мере основаны на легендах; поэтому я не вижу ничего зазорного в предположении, что некий старый сюжет, возможно, невольно вертелся в голове у автора, когда тот обдумывал новый – свой собственный.

Однако я не думаю, что у «Обезьяньей лапки» (1902) или других сверхъестественных историй мистера Джейкобса имеется подобная родословная. Они выглядят абсолютно оригинальными. Каждая из них вызывает страх и является великолепным примером применения метода, рекомендованного мною в самом начале: оставлять лазейку для рационального объяснения, которой тем не менее невозможно воспользоваться. Вы не сомневаетесь, что призрак действительно вмешался в ход событий, но подчас затрудняетесь точно указать, в какой момент он это сделал.

О других рассказах сборника, которые, надеюсь, доставят читателю удовольствие, я мало что могу сказать. В «Хрустальном яйце» (1900) мистер Уэллс восхитительным образом демонстрирует свое несравненное умение подчинять естественные науки литературным целям. Мистер Блэквуд, похоже, избрал местом действия «Древних чар» (1908) Лан – хотя тамошний кафедральный собор, к счастью, не разрушен. Самоочевидные похвалы «Похитителю трупов» (1884) и «Рабыне луны» (1901) были бы столь же нелепы, сколь и бесполезны.

Надеюсь, все сочтут эту книгу поистине образцовым собранием историй о привидениях, написанных за два столетия. Конечно, любой читатель, хоть немного сведущий в обсуждаемой области литературы, без труда мог бы предложить (как и я) собственные добавления и замены. Но я осмелюсь заявить, что каждый из представленных в настоящем томе рассказов находится в нем не без оснований – тех или иных.

Позвольте мне закончить это нескладное предисловие пассажем, который защищает все истории о призраках разом и ставит их на заслуженное ими место:

Гермиона

Присядь ко мне и расскажи мне сказку.

Мамилий

Веселую иль грустную ты хочешь?

Гермиона

Хочу повеселее.

Мамилий

А зиме

Подходит грустная. И есть одна такая –

Про гоблинов и духов.

Гермиона

Вот и славно.

Присядь и расскажи, да постарайся

До дрожи напугать меня – ты сможешь.

Мамилий

Жил-был…

Гермиона

Нет, сядь сперва. Итак?

Мамилий

Жил как-то человек вблизи кладбища…

Я тихо, чтоб сверчков не разбудить.

Гермиона

Да-да, шепчи на ушко. Продолжай.