1

Оба, Николас Хардман и Стивен Аш, были членами совета Кингз-колледжа в Кембридже. Как и прочие выпускники Кингз-колледжа, их сверстники, они получили предварительное образование в одноименном колледже в Итоне, где прожили с шести до шестнадцати лет. Сейчас, когда мы впервые знакомимся с ними, их возраст уже приближается к тридцати. Хардман был сыном линкольнширского пастора из Торганби-он-зе-Уолдз, тогда как отец Аша владел фермой в Осприндже, в Кенте.

Хардман был мрачный, угрюмый, замкнутый; говорил хриплым, скрипучим голосом с сильным линкольнширским акцентом, который здесь невозможно воспроизвести. Аш от своих кентских предков унаследовал основательный, хотя и несколько медлительный ум. Поговорка «такого хорошо иметь другом, но плохо – врагом» как нельзя лучше передает мнение о нем его однокашников. Оба имели духовный сан, и можно предположить, что каждый из них надеялся со временем получить от колледжа приход, жениться, вырастить сына или двоих, из которых один, скорее всего, пошел бы по стопам отца, а второй, быть может, осел бы на земле и стал вполне уважаемым, пусть и не очень крупным фермером.

Повторяю: можно предположить, что их амбиции были именно такого рода, ибо так видели свое будущее большинство священников, входивших в советы колледжей того времени. Однако в харвудовском справочнике «Сотрудники» есть свидетельство того, что эти двое придерживались совершенно иного направления мыслей. И может быть, мне стоило бы здесь рассказать, на что они отважились и что из этого проистекло.

Я уже сослался в своем рассказе на «те времена», но так и не объяснил, когда именно жили эти люди. Трон Англии, Шотландии, Ирландии и Франции занимала тогда Анна, а провостом Кингз-колледжа был доктор Джеймс Родерик: его при избрании предпочли сэру Исааку Ньютону, которого прочил на это теплое место принц Оранский, блаженной памяти король Вильгельм III. Члены совета Кингз-колледжа отстояли свое право выбирать, и ректорскую квартиру занял младший мастер Итона, один из «четверки курильщиков», а сэр Исаак остался жить в обсерватории над Главными воротами Тринити-колледжа, где, согласно широко распространенным легендам, очень мягко укорял своего пса Даймонда и проделал в двери две дырки для кошки с котенком. Принято думать, что университет в то время был сонной блаженной обителью, но даже и в ней хватало забав сродни охотничьим: взять хотя бы лозунг «Церковь в опасности» или треволнения, связанные с попыткой лишить ученых званий доктора Ричарда Бентли, ректора Тринити-колледжа. В окрестностях охотничьи угодья были тоже не в пример нынешним. На общинной земле Паркерс-Пис стреляли бекасов; эта безотрадная болотистая местность изобиловала перелетными птицами, не говоря уже о прочих обитателях – о них я надеюсь при случае еще рассказать.

Пора, однако, покончить с общими словами и вернуться к нашим баранам, которых, боюсь, более пристало называть паршивыми овцами. Между собой они тесно дружили, однако мало кто в университете и даже в самом Кингз-колледже мог похвалиться близким знакомством с кем-либо из них. Вдвоем они занимали комнату в старом здании Кингз-колледжа, к северу от часовни; когда хозяева отсутствовали, дверь там всегда бывала заперта на замок. А ведь в те поры отнюдь не было принято, чтобы члены совета, а тем более студенты, запросто заглядывали друг к другу на посиделки с куревом или разбавленным виски. Вся общественная жизнь, в чем бы она ни заключалась, протекала в часовне, в Холле и в гостиной для членов совета.

О «свободном времени» Хардмана и Аша было известно только то, что они совершали вдвоем длительные прогулки и по возвращении вроде бы курили очень скверный табак.

Начало этих событий – а вернее сказать, их кульминация, явившая всем истинное лицо Николаса Хардмана и Стивена Аша, – пришлось на один погожий октябрьский день. Служба в часовне, как полагается, состоялась в три, и оба наших приятеля были на месте, сидя на хорах друг напротив друга. При поддержке гнусавого беспедального органа вялый, нестройный хор исполнял новый хорал доктора Блоу, аккомпанементом ему служило вполне недвусмысленное посапывание провоста Родерика. Ближе к четырем доктор Тадуэй, органист, сопроводил исход немногочисленной паствы маршем собственного сочинения. Певчие заторопились на очередную службу в Тринити-колледже. Мальчики-хористы устремились обратно в город, в свои пристанища. Провост неторопливо прошествовал к себе в резиденцию, располагавшуюся тогда у восточного угла часовни, члены совета и студенты потянулись, придерживая головные уборы (дул свежий западный ветер, и в воздухе носились желтые листья), в Старый двор и к Холлу, на обед. Невзыскательная, полагаю, это была трапеза, и проходила она в молчании. Вице-провост и трое или четверо старших членов совета обедали на возвышении, также были отведены места для магистров искусств, к каковым принадлежали Хардман и Аш, и для привилегированных студентов; прочие занимали бакалавры и старшекурсники, в том числе и не входившие в совет. Всего в комнате собралось человек пятьдесят. За сорок минут, пока длился обед, ничего особенного не произошло; затем члены совета вернулись в помещение совета, а студенты в свои комнаты. Студенты нас сейчас не интересуют, однако за старшими членами совета мы последуем. Вот они уселись за большой стол без скатерти, перед ними несколько графинов вина (уж не знаю, портвейна или кларета, – многое зависит от того, был ли тогда уже заключен договор лорда Метьюэна с Португалией), завязалось подобие беседы.

– Куда вы сегодня ездили, мистер Бейтс? – спрашивает мистер Глинн.

– Всего лишь в Фенстантон.

– Фенстантон. Это где на прошлой неделе окунали ведьму? Там как раз проезжал лорд Блэндфорд. – (Это был сын и наследник герцога Мальборо, бывший привилегированным студентом; вскоре после того он умер.) – Его светлость сгоряча бросился спасать старуху. Там что, были какие-то волнения? Это приход Доджсона из колледжа Магдалины, если он еще оттуда не уехал. Никто туда не рвется, гиблое место этот Фенстантон, даром что на Хантингдонской дороге. – Все это произнес мистер Глинн, который любил подолгу разглагольствовать, не давая собеседникам вставить ни слова.

– Правду сказать, – отзывается Бейтс, – я раньше об этом не слышал, но там раздавался похоронный звон, и мне встретился Доджсон, ехавший на кладбище, – не иначе как его оторвали от пива и трубки. Обронил несколько слов примерно о том же, о чем и вы. Скажите-ка, а не называли вам фамилию – то ли Глинн, то ли Гэлпин, то ли Гибсон, что-то на «Г»?

– Гибсон! Матушка Гибсон! Ну да, именно так! Выходит, бедняжку доокунали до смерти, – покачал головой добросердечный Глинн. – Эти болотные жители недалеко ушли от скота. Ручаюсь, случись это не у Доджсона, а в любом другом приходе, были бы тут и коронер, и слушанье в выездном суде присяжных, и дюжина повешенных. Но боже мой, у этого человека на уме только десятина и пиво.

– Прежде Доджсона там служил Мэттьюс, – сказал Бейтс, – и при нем старуху четырежды пытались искупать. По его словам, все в приходе от мала до велика готовы были поклясться, что она продала душу нечистому. Но Мэттьюс грозился позвать шерифа и не раздумывая сделал бы это, так что они на время утихомирились.

– При всем том, – заметил Глинн, – помню его сказанные прямо тут слова: глядя на нее, он и сам готов был поверить этим толкам. Однажды он мне ее показал; глаза такие, что хоть на портрет нечистого помещай: налитые кровью и зрачки козлиные. – Тут мистер Глинн слегка вздрогнул и умолк.

– Скажите, Бейтс, ее похоронили на кладбище? – спросил доктор Морелл, вице-провост.

– Да, господин вице-провост. Я заметил, в северном конце рыли могилу – не иначе как для нее.

– Все эти разговоры о похоронах ведьм навели меня на мысли о рассказе Уильяма из Малмсбери, что опубликовал недавно доктор Гейл. – В разговор вступил новый собеседник, мистер Ньюборо, впоследствии ректор Итона, больший книгочей, чем многие его сотоварищи. – Знаете, мистер Глинн? Посмотрите у Малмсбери. – И он пустился пересказывать историю, которую Саути переложил в стихи под названием «Старуха из Беркли». После недолгой дискуссии об Аэндорской волшебнице разговор перешел на книгу доктора Ходжеса о версиях Библии, засим, вполне естественным образом, на свежайшие выходки доктора Бентли и, наконец, возвратился к привычным темам: новостям колледжа и вероятным будущим вакансиям.

Не дождавшись окончания разговора, Хардман и Аш поклонились вице-провосту и вышли. За весь обед они не вымолвили ни слова, но доктор Морелл, как человек наблюдательный, заметил, что первая часть беседы очень и очень их заинтересовала.

– Ох и занудливая же парочка, – проговорил доктор Глинн, когда за ними закрылась дверь. – Жалко мне их жен, если они когда-нибудь женятся, и прихожан, если они получат приходы.

– Пусть зануды, зато тихие, – вставил Ньюборо.

– Это еще как сказать, Ньюборо, – вмешался Морелл. – Их нижнему соседу не всегда спится спокойно. Чего ради эта парочка, как мне говорили, топочет ночи напролет и с чего бы им, по словам Бертона, охать и вздыхать, словно две хворых совы? Вы, Глинн, знаете в колледже всех и каждого; скажите, пожалуйста, довелось вам хоть раз побывать в комнатах Хардмана и Аша?

– Мне – нет, – отозвался Глинн. – Помню, в прошлом году я однажды к ним постучался. Что за возню они там устроили, прежде чем открыть дверь, – в жизни такого не слышал. Рассказать мне нечего, только что Хардман явился на пороге бледный как привидение и из комнаты несло, как от костра, где жгут тряпье и кости. Спросил коротко, что у меня за дело, и захлопнул дверь перед самым моим носом!

– Вот уж зря спрашивал, – заметил вице-провост. – У вас, Глинн, насколько мне известно, никаких дел никогда не бывает. Ну ладно, джентльмены, нам пора в кофейню. Я сказал доктору Коутсу, мы там будем еще до восьми, а остается уже меньше четверти часа.

Компания переместилась в кофейню на Рыночной площади и до десяти курила там глиняные трубки в обществе доктора Роджера Коутса и еще нескольких джентльменов из колледжей Тринити, Бенедикт и Куинз.

2

Погожим вечером, под колокольный звон, Хардман и Аш, каждый с узелком и при трости, вышли за ворота Кингз-колледжа и предупредили привратника (старого забулдыгу, какие в те дни преобладали среди слуг в колледже), что, скорее всего, будут отсутствовать всю ночь. Оба молчали, пока, оставив позади город, не выбрались на Хантингдонскую дорогу. Тогда Николас Хардман сказал:

– Если сегодня все сладится как надо, мы с тобой, Аш, узнаем кое-что сто́ящее.

– Да, Ник, и унесем кое-что сто́ящее в одном из наших узлов. Впрочем, готов поклясться, что-нибудь да пойдет не так. Повесть Ньюборо про старую ведьму заставила меня задуматься. Книга у тебя с собой, Ник?

– Книга? Что за книга? Малмсбери в издании доктора Гейла? Толстенный, тяжеленный фолиант, так ведь?

– Нет, не Малмсбери. Наша книга, та самая.

– Зови меня дурнем, Стивен, если хочешь, но не задавай больше таких вопросов, спроси лучше, не забыл ли я дома голову. Что голову, что книгу оставить дома – это для меня одно и то же. Ты мне вот что скажи: почему эта старая повесть осла Ньюборо заставила тебя задуматься?

– Как же, если те же господа, что явились в повести Ньюборо за своей приятельницей, явятся нынче в Фенстантон за нашей приятельницей, то ничего хорошего нас не ждет.

Хардман фыркнул:

– А если и так, думаешь, круг легко разорвать? По-твоему, я не прихватил с собой ничего такого, что их отпугнет? И все же, Стивен, в одном ты прав, как бывал прав прежде. Если мы не поспеем на место действия раньше их, тогда действительно нас ждут неприятности и даже опасность. Но только нам нужно не то, что нужно им. Если мы получим три пряди волос и саван, то станем повелителями элементалей. А тем, другим, нужна душа.

Эта мысль ненадолго их обескуражила, и они замолчали. По луне пробегали облака, в чистом поле свистел ветер, кембриджские колокола звучали все глуше, а двое приятелей молча шагали по дороге в спящую деревню Фенстантон.

3

Люди, знакомые с дорогой между Кембриджем и Фенстантоном, согласятся со мной, если я скажу, что она тянется в длину на одиннадцать миль и проходит по малопримечательной местности. Там есть придорожная гостиница, несколько ферм по сторонам, в ясные дни видны фонарь и западная башня собора в Или, а также немало других церковных шпилей, не столь отдаленных. Ближе всего к дороге расположена церковь Лолуорта, по левую руку, милях в пяти или шести от Кембриджа. Когда Хардман и Аш проходили через Лолуорт, там наблюдалось какое-то движение. Звонил колокол, светились окна. Ночные похороны во времена королевы Анны сделались едва ли не повсеместным обычаем у тех, кто претендовал на знатность и богатство, поэтому наблюдатели не слишком удивились, заметив у церкви два ряда факелов, неспешно двигавшихся среди деревьев, и в белой фигуре, что устремилась из южного портала навстречу кортежу, тотчас угадали священника. Еще немного – и процессия скрылась в церкви, и тогда наши приостановившиеся было путники зашагали дальше.

Чуть впереди, на ответвлении главной дороги, ведущем к Лолуортской церкви, показалась какая-то компания, торопившаяся к развилке. Выйдя на дорогу, они повернули к нашим путникам, чем несколько их смутили: Хардману с Ашем совсем не хотелось, чтобы в этот ночной час кто-нибудь узнал в них пасторов из Кембриджа. Семеро из группы окружали одного, шедшего в середине; все их действия и походка позволяли предположить, что это стражники с арестованным. Чем дальше, тем более правдоподобным казалось это предположение: человек в середине явно шел не по своей воле, остальные его торопили. Пропуская встречных, Хардман и Аш прижались к живой изгороди и всмотрелись в пленника. Лицо у него было из тех, что врезаются в память: нечасто случается видеть человека, потерявшего всякую надежду, но сохранившего в душе место для невыразимого страха. Именно с таким человеком столкнулись двое злополучных священников; сверх того, они заметили, что пленник, как будто бы совсем отчаявшийся, смотрел тем не менее только вперед, словно ничто вокруг не внушало ему такого смертельного ужаса, как семеро его стражей. Впоследствии, вспоминая эту сцену, Хардман с Ашем поняли, что из всей группы разглядели лишь лицо пленника; да и были ли там еще какие-то лица?

Загадочная компания проследовала мимо и безмолвно скрылась из виду, а Хардман с Ашем долго еще стояли в оцепенении, близкие к тому, чтобы или пуститься в бегство, или потерять сознание. Им было ясно: того, что видели они, не видел никто из провожавших покойника в последний путь; и в головах у них засела мысль, что это особое зрение не всегда приносит смертным благо. Бывает, у кого-то перед глазами воздвигнутся горы костей и огненные колесницы, а всем остальным в то же время являются совершенно иные картины. Однако нрав у обоих наших приятелей был упрямый, и ни один не заикнулся о том, что надо бы отказаться от своего зловещего замысла и повернуть домой. Они двинулись дальше.

Вскоре показался шпиль Фенстантонской церкви; пройдя еще полмили, Хардман с Ашем свернули с дороги, пересекли поля и приблизились к кладбищенской стене – туда, где через нее можно было без труда перелезть. Ослабевшим от страха, им это удалось не сразу. Затем они приступили к мрачным ритуалам, призванным оградить их от тех самых сил, с которыми, как предполагалось, у них был сговор: по словам претендующих на знакомство с подобными предметами, верность этим союзникам не свойственна. На северной стороне темного церковного здания, под самой его сенью, в каких-нибудь десяти ярдах от свежей могилы (других таких поблизости не было) Хардман с Ашем выбрали не самый заросший травой участок и начертили два больших круга, один внутри другого. В кольце между кругами они не без труда изобразили символы планет и буквы древнееврейского алфавита, призванные обозначить имена ангелов и Высшей Силы, чьей помощью – одно из странных противоречий, характерных для искусства магии, – надеялись заручиться, дабы выполнить задуманное. Когда оборона была выстроена, Аш поглядел на часы. До двенадцати оставалось чуть больше четверти часа, нужно было ждать полуночи.

Спрашивается, что же задумали эти два ученых пастора? Как получилось, что они затеяли предприятие, каковое – не всегда обоснованно – принято связывать с самыми глухими временами Средневековья, с самыми грубыми и примитивными человеческими сообществами?

Вы догадались уже, что Хардман с Ашем всерьез предались изучению магии – возможно ли было такое в Кембридже времен королевы Анны? Отвечу только, что в те же дни в Германии подобных магов имелось множество, что во все века и во всех цивилизациях природный инстинкт то и дело побуждает людей искать общения с невидимыми существами, населяющими воздух. В иные головы даже закралось представление, что кое-кто достигал этой цели, но разговор сейчас о другом.

План Хардмана и Аша состоял в том, чтобы заполучить ингредиенты, потребные для колдовских операций, и с их помощью обрести власть над силами природы, какой, как они думали, обладали многие их предшественники. Той ночью они затеяли – и верили, что им это удастся, – произнести определенные заклинания, способные поднять из могилы тело похороненной днем старухи, чтобы покойница – страшно и подумать – вручила им обрывок савана и прядь волос, о которых говорил по дороге Хардман. Затем им предстояло вернуть тело в могилу и заново засыпать землей. На следующий день они возвратились бы в колледж, а еще через неделю кто бы сравнялся богатством и властью с Николасом Хардманом и Стивеном Ашем, эсквайрами?

Ближе к полуночи Хардман с необычным волнением извлек из-за пазухи старую, столетней давности, книгу, заполненную неразборчивыми надписями и рисунками наподобие тех, что они с Ашем начертали на земле, в кольце, которое их обоих теперь окружало. Начал читать нараспев латинские заклинания, кощунственную имитацию церковной службы, где во множестве упоминались самые священные из имен; Аш в нужных местах вторил. Погода стояла неспокойная, дул ветер, однако дождя не было, и луна, спустившаяся к самому горизонту, пряталась за тонкими облаками. В вентиляционных башенках церкви стучал ветер, язык колокола вздрагивал, издавая глухой отдаленный звон. Николас Хардман читал все быстрее и громче, отзывы Аша раздавались все чаще. Заклинатели дошли уже до 90-го псалма: «Qui Habitat» («Живущий под кровом») и чаяли скорого избавления от ужаса ночного, но тут из-за необычно густого облака показалась луна и Стивен Аш как подкошенный рухнул к ногам Хардмана. Ибо так было определено, что воззвания двоих безумцев не остались без заслуженного ими отклика.

Я упоминал уже, что могила старой грешницы, убитой обитателями болот, находилась в каком-нибудь десятке ярдов от заклинателей; на нее они поминутно взглядывали как на точку приложения своего колдовства. И вот Хардман обнаружил там приникшее к земле существо, облик которого он ни при каких обстоятельствах не смог бы забыть. С первого взгляда его можно было принять за огромную летучую мышь со сложенными крыльями и с подобием человеческой головы. Хардман различил складки морщинистой кожи или шкуры вдоль щек, гигантские уши, прозрачные в лунном свете, две полосы тусклого красного пламени в щелках прикрытых глаз. Далее, как рассказывал потом Хардман, куча земли под неведомым существом зашевелилась и пошла волнами. Зрителем он оставался недолго: жуткий фантом выпрямился во весь рост и начал озираться, словно в поисках жертвы, которую чуял поблизости. Хардман был близок к отчаянию, но все еще слабо надеялся на защиту заколдованного круга. Однако пришелец резко повернулся и прямиком двинулся к нему; ангельские имена, символы планет не задержали его ни на миг. Когти его потянулись к лицу Хардмана, и больше тот ничего не помнил.

На следующее утро Хардмана отвел в Кембридж его сотоварищ Аш. Он же, и сам потерявший здоровье, в последующие двадцать лет содержал Хардмана в своем приходе Уиллотон и ухаживал за ним до самой его смерти. Но света дня Хардман больше не увидел.

Общественность колледжа так и не узнала правды об этой истории. Через два дня после несчастья мистер Глинн обращается к мистеру Мореллу, вице-провосту:

– Что делалось на утренней встрече старших членов совета, господин вице-провост?

– Окончательно решили, кому дать приход в Уидон-Лоисе, и получили декларацию, Глинн.

– Королевскую декларацию?

– Нет, Глинн; спросите у господина провоста, он, может быть, вам ответит.

И Глинн отправляется в дом ректора колледжа. Провост Родерик, однако, бледен, что ему отнюдь не свойственно, не курит, что уж совсем не свойственно, взбудоражен и неразговорчив. Все, до чего удается доискаться мистеру Глинну: данное дело решено не разглашать. На следующей неделе в деревню Бартон отправляется тележка с грузом вещей, находившихся прежде в одной из квартир Кингз-колледжа, и обратно не возвращается; на протяжении нескольких месяцев едва ли не все старшие члены совета как никогда усердно посещают службы в часовне.

Изложенные мною события я не могу не связать с записью в книге протоколов, согласно которой двум джентльменам, членам совета колледжа, было разрешено скрепить документально свое торжественное отречение от противозаконных деяний, предаваясь коим они совершали тяжкий грех; дополнительно было постановлено, что провост и старшие члены совета обязуются соблюдать строжайшую секретность, дабы данное происшествие не сделалось известно посторонним.