– Того, кто бо́льшую часть времени поглощен чтением или написанием книг, любое их скопление притягивает как магнит, и, где бы оно ни подвернулось: на лотке уличного торговца, в лавке, да хотя бы на полке в гостевой спальне, – наметанный глаз не упустит случая выхватить одно-другое название; а уж если такой книголюб окажется в незнакомой библиотеке, значит хозяин дома наперед избавлен от всякой заботы о том, чем занять гостя. Составлять вместе разбежавшиеся по стеллажам тома какого-нибудь собрания или обращать стоймя тех несчастных, коих прислуга, стирая пыль, оставила в апоплексических позах, для книголюба есть дело богоугодное. Так и я однажды приводил в порядок чужую библиотеку, порой раскрывая наугад какое-нибудь октаво восемнадцатого века – полюбопытствовать, «что тут у нас», – и через пять минут возвращая его на место в темном углу (иного оно поистине не заслуживало), и за этим приятным времяпрепровождением незаметно скоротал половину дождливого августовского дня в Беттон-корте…

– Начало совсем викторианское, – высказал я свое мнение. – Вы намерены и дальше продолжать в таком духе?

– Хочу напомнить, – ответил мой приятель, взглянув на меня поверх очков, – что по рождению и воспитанию я викторианец, так с чего бы на викторианской яблоне выросло невикторианское яблоко? Хочу также напомнить, что нынче все, кому не лень, пишут о Викторианской эпохе полную чепуху, весьма, впрочем, тонко и точно рассчитанную. Не надо далеко ходить за примером, – сказал он, опустив на колени стопку исписанных листов, – возьмите хотя бы заголовок статьи, на днях напечатанной в литературном приложении к «Таймс»: «Ветхие годы»! Остроумно? О да, спору нет. Но, ей-богу!.. Сейчас я… Подайте мне газету, будьте любезны, там, на столе возле вас…

– Я думал, вы хотите ознакомить меня со своим новым сочинением, – не двигаясь, произнес я, – но, разумеется…

– Да, вы правы, – согласился он. – Хорошо, сперва прочитаю свое. Но после я все-таки покажу вам, что я имею в виду. Продолжим… – Он снова поднял к глазам свою рукопись и поправил очки.

– …в Беттон-корте, где давным-давно соединились две семьи и две усадебные библиотеки. С тех пор ни один из потомков славных родов не сподобился разобрать книги, чтобы оставить нужное и избавиться от лишнего, хотя бы от дубликатов. Впрочем, я не собираюсь рассказывать здесь о курьезных находках вроде шекспировских кварто под одним переплетом с политическими трактатами; лучше поведаю о том, что случилось со мной на фоне моих библиофильских поисков, – о том, чего я не могу объяснить и что не укладывается в обычную схему моей повседневной жизни.

Как я уже упомянул, стоял дождливый августовский день, в меру ветреный, в меру теплый. Большие деревья за окном дрожали и плакали. Между ними (дом стоит высоко на склоне холма) проглядывали желто-зеленые дали и очертания сизых холмов, наполовину скрытых дождевой кисеей. В вышине происходило беспокойное и какое-то бестолковое движение низких облаков, устремлявшихся на северо-запад. Такую картину я наблюдал, позволив себе небольшой перерыв в работе – если считать работой мою добровольную возню с книгами – и подойдя к окну. Помимо уже описанного, справа виднелась крыша теплицы, с которой на землю неустанно стекала вода, а за ней – высокая церковная башня. Все благоприятствовало моим трудам: ни единого признака, что в ближайшие часы погода может проясниться. Я вернулся к стеллажам, вынул рядок одинаково переплетенных томов с пометкой «Трактаты» и перенес их на стол для более внимательного изучения.

По большей части это были печатные издания времен королевы Анны. Во многих затрагивались темы «недавнего мира», «недавней войны» и «поведения союзников»; в других содержались «Открытые письма к членам Конгрегации», или «Проповеди, прочитанные в церкви Святого Михаила в Куинхайте», или «Комментарии на недавнее послание его преосвященства лорд-епископа Уинчестерского (или, что более вероятно, Уинтонского) к клиру епархии». Во всех так или иначе обсуждались животрепещущие вопросы давно минувшей эпохи, и, надо заметить, полемическое жало авторов до сих пор не утратило своей ядовитой прелести: я не мог устоять перед искушением погрузиться в удобное кресло в эркере и уделить им некоторое время, хотя это и не входило в мои планы. К тому же я, признаться, немного устал за день. Часы на церковной башне пробили четыре – и было действительно четыре, потому что в 1889 году правительство еще не додумалось переводить стрелки часов в погоне за светлым временем суток.

Расположившись отдохнуть, я перво-наперво полистал военные памфлеты, чтобы доставить себе удовольствие по стилю распознать сочинения Свифта, разбросанные среди множества других, не столь выдающихся опусов. Однако сполна насладиться темой войны мне мешало недостаточное знание географии Нижних земель. Посему я обратился к церкви и прочитал изложенную на нескольких страницах речь декана Кентерберийского собора перед ежегодным собранием Общества по распространению христианского знания в 1711 году. От скуки я начал клевать носом, и, когда перешел к памфлету в форме письма некоего «скромного сельского священнослужителя», как обозначил себя автор, епископу Ч-скому, моя способность удивляться настолько притупилась, что в первую минуту я лишь бессмысленно смотрел на следующий загадочный пассаж:

«Сия богопротивная напасть (называя происходящее тем именем, которого оно заслуживает) такова, что, по моему скромному разумению, Ваше Преосвященство (буде осведомлены об оной) употребили бы все силы, дабы положить ей конец. Однако, опять же по моему разумению, Вы знаете о том не более, чем (как поется в деревенской песне)

Затем я встрепенулся, выпрямил спину и заново перечитал эти строки, для верности водя по ним пальцем: хотел убедиться, что мне не пригрезилось. Но нет, все так, никакой ошибки. Из дальнейшего содержания памфлета невозможно было понять, на что именно сетует автор. Переходя к следующему абзацу, он попросту сменил тему, в первом же предложении объявив: «Но я довольно высказался о сем предмете». Обращало на себя внимание и полное инкогнито «скромного священнослужителя», который предпочел не указывать даже свои инициалы, а письмо почему-то напечатал в Лондоне.

Загадка такого сорта способна вызвать некоторый интерес у любого; я же давно неравнодушен к фольклору, и меня она заинтриговала. Я вознамерился разгадать ее, то есть выяснить, какая история стоит за ней, тем более что мне повезло наткнуться на этот таинственный пассаж не в университетской библиотеке за сотни миль от Беттона, а, так сказать, непосредственно на месте событий.

Церковные часы пробили пять, и следом раздался одиночный удар в гонг, означавший: чай подан. Подчиняясь призыву, я нехотя вылез из своего глубокого уютного кресла.

Кроме меня и хозяина, в доме никого не было. Сам он вскоре присоединился ко мне за столом, изрядно вымокший после объезда своих владений и обогатившийся деревенскими новостями, которые я обязан был выслушать, прежде чем, улучив момент, спросить его, существует ли в этих краях место с названием Беттонский лес.

«Беттонский лес был в миле отсюда, – ответил он, – на вершине Беттонского холма. Мой отец вырубил его подчистую, когда стало выгоднее выращивать хлеб, нежели кермесовый дуб. Почему вы спрашиваете?»

«Потому что не далее как час назад в одном старом памфлете я прочел двустишие из народной песни, где этот лес упомянут, и у меня есть подозрение, что за простенькими виршами скрывается любопытная история. В песне кто-то говорит кому-то, что тот знает о чем-то не больше, чем

«Боже правый! – изумился Филипсон. – Уж не потому ли… Надо будет спросить старика Митчелла».

Он что-то пробормотал себе под нос и в задумчивости отпил глоток чаю.

«Не потому ли?..» – повторил я за ним.

«Я хотел сказать, уж не потому ли отец срубил Беттонский лес. Да, я сам только сейчас сказал, что таким образом намеревались увеличить площадь пашни, но я не знаю наверное. По-моему, земля там непаханая. Во всяком случае, теперь это дикое пастбище. Однако в деревне живет один старичок… старик Митчелл… он должен что-то помнить. – Филипсон взглянул на часы. – Зачем откладывать! Схожу расспрошу его. Вас с собой не приглашаю, – прибавил он, – старик не захочет при посторонних говорить о том, что ему самому должно казаться странным».

«Вам виднее. Только хорошенько запомните все, что он скажет, ничего не упустите. Ну а я, если погода разъяснится, выйду прогуляться, а если нет, снова возьмусь за книги».

Погода и впрямь разъяснилась, по крайней мере настолько, чтобы подняться на ближайший холм и с вершины обозреть окрестности. Я не имел представления о здешнем ландшафте: это был мой первый визит к Филипсону, точнее, первый день моего первого визита. Без всякого дальнего умысла я прошел в конец сада и миновал мокрые заросли кустарника, решив не противиться неосознанному стремлению – хотя вполне ли неосознанному? – которое побуждало меня на каждой развилке брать влево. В итоге минут через десять-пятнадцать тропа, окаймленная блестевшими от воды рядами самшита, лавра и бирючины, привела меня к псевдоготической арке в каменной стене, которая окружала всю территорию усадьбы. Дверь запиралась на защелку, и я не стал притворять ее, чтобы она не захлопнулась. Потом перешел через дорогу и по тропе между живыми изгородями начал подниматься в гору. Пройдя с полмили, я оказался перед калиткой; за ней лежало открытое, поросшее травой поле. Отсюда можно было охватить взглядом и усадьбу, и деревню, и все вокруг. Я прислонился спиной к калитке и устремил взор на западное подножие холма.

Полагаю, нам всем знакомы эти пейзажи, хотя бы по гравюрам (кажется, Беркета Фостера – или кого-то из его предшественников?), которые украшают томики стихов, некогда составлявших обязательную принадлежность гостиных наших отцов и дедов. Дивные томики «в декоративных тканевых переплетах с золотым тиснением» – так, если не ошибаюсь, рекламировали их книготорговцы. Я и сам горячий поклонник трогательных пейзажных сценок, особенно таких, где мирный селянин, опершись на воротца изгороди, с высоты любуется на шпиль деревенской церкви, окутанный кронами величественных старых деревьев, и на плодородную долину, исчерченную линиями изгородей и окаймленную далекими холмами… И где-то там, за их грядой, светило дневное садится (или, возможно, встает), лаская облака своим последним, затухающим (или только еще набирающим силу) лучом. Я недаром употребил все эти поэтические обороты: на мой вкус, они лучше других соответствуют вышеупомянутым очаровательным картинкам. Будь моя воля, я дорисовал бы еще и дол, и рощу, и бедную хижину, и быстрый поток. Уверяю вас, подобные пейзажи любы мне, и один из них я сейчас воочию видел пред собою. Он мог бы служить иллюстрацией к сборнику «жемчужин духовной песни», составленному некоей благочестивой леди (один экземпляр был подарен на день рождения Элеоноре Филипсон в 1852 году ее любящей подругой Миллисентой Грейвз).

Внезапно я вздрогнул, будто меня ужалили. В правом ухе раздался пронзительный крик – нестерпимо режущий, визгливый, как писк летучей мыши, только десятикратно усиленный: от эдакого звука невольно усомнишься, в порядке ли твой рассудок. Я охнул, зажал ухо рукой и похолодел от ужаса. Какой-то сбой в кровообращении, подумал я, надо обождать минуту-другую – и немедленно возвращаться в дом. Но напоследок мне хотелось еще раз взглянуть на вид с холма, чтобы он запечатлелся в памяти. Однако, повернув голову, я увидел, что пейзаж уже не тот. Солнце скрылось за соседним холмом, и на зеленые просторы сошел полумрак. И когда часовой колокол на церковной башне пробил семь, все мысли о том, как сладостны часы вечернего досуга, каким благоуханием цветов и леса полон воздух, как в эту самую минуту на ферме в миле или двух отсюда кто-то скажет: «Послушайте, как звонко после дождичка поет наш колокол!» – все благостные мысли покинули меня. Вместо них в голове теснились мрачные видения: почерневшие балки, бесшумно крадущиеся пауки и хищные совы на верхотуре старой башни, а на земле – забытые могилы с их неприглядным содержимым; и неумолимый бег времени, и все, что время у меня отняло. И в тот же миг над моим левым ухом, так близко, как если бы орущий рот был всего в дюйме от моей головы, вновь раздался пронзительный, душераздирающий визг.

Однако по крайней мере в одном я удостоверился: крик раздавался снаружи. Отчего-то сразу вспомнилось: «Один язык мне внятен – это крик!» Никогда, ни до ни после, не доводилось мне слышать звука более омерзительного, но странное дело: я не улавливал в нем никакой эмоции и сомневался, что в нем есть смысл. Казалось, единственным его назначением было загасить всякий проблеск радости, задушить саму возможность радоваться и сделать твое пребывание здесь невыносимым, так чтобы ты сам не чаял убраться отсюда подобру-поздорову. Разумеется, напрасно было бы искать глазами источник звука, однако я не сомневался, что, если замешкаюсь, зловредная тварь, которой суждено нести здесь бессмысленный вечный дозор, вновь атакует меня, и мне невыносимо было думать, что придется в третий раз испытать этот кошмар. Я поспешил вернуться на тропу и скорым шагом спустился с холма, но перед аркой в стене нерешительно остановился. Сумею ли я найти путь среди мокрых аллей в сгустившихся сумерках? Нет, честно признался я себе, мне страшно блуждать одному среди мрака и сырости. Нервы мои были до того расстроены, что малейшая неожиданность вроде вспорхнувшей из-под ног птички или прыснувшего из-под куста зайца могла стать последней каплей. Я почел за лучшее не сходить с дороги, которая тянулась вдоль стены, и через некоторое время с большим облегчением увидел усадебные ворота и сторожку, а главное – Филипсона, приближавшегося ко мне со стороны деревни.

«Ну и где же вы гуляли?» – спросил он.

«Поднялся на холм по тропе – через дорогу от каменной арки в стене».

«Вот как! Считайте, что побывали на том самом месте, где рос Беттонский лес, – если дошли до пастбища на вершине холма».

Верите ли, прозорливый читатель, только после этих слов я сложил в голове два и два. Вы спросите, рассказал ли я Филипсону в ту же минуту, что со мной приключилось. Нет. Прежде я никогда не сталкивался с так называемыми сверхъестественными, или паранормальными, или суперфизическими явлениями, и хотя мне было совершенно ясно, что вскоре так или иначе придется все рассказать, обсуждать эту тему сейчас не хотелось. Кажется, я где-то читал, будто бы такая реакция типична для новичка. Поэтому я только спросил:

«А что ваш старик? Удалось вам поговорить с ним?»

«Старик Митчелл? Да, удалось даже вытащить из него кое-что. Но об этом после ужина. Престранная, скажу я вам, история».

И когда после ужина мы устроились в креслах, Филипсон начал пересказывать – слово в слово, как он заверил, – свой диалог с местным старожилом.

«Митчелл, которому теперь уже под восемьдесят, встретил меня в кресле-каталке. Старик живет вместе с замужней дочерью, которая ходила туда-сюда, собирая на стол к чаю, пока длилась наша беседа.

После обычного обмена приветствиями я приступил к делу:

„Митчелл, я хочу, чтобы ты объяснил мне кое-что про наш лес“.

„Про какой такой лес, мастер Реджинальд?“

„Про Беттонский. Припоминаешь?“

Митчелл медленно поднял руку и укоризненно погрозил пальцем.

„Ваш отец срубил Беттонский лес, мастер Реджинальд, он, и никто другой!“

„Ну, это мне известно, Митчелл. И не надо смотреть на меня так, словно в этом есть моя вина“.

„Ваша вина? Нет, что вы! Я же говорю – отец ваш срубил, он тогда был тут хозяин“.

„Понятно. Но разве не твой отец посоветовал ему избавиться от леса? Интересно знать почему“.

Митчелл лукаво прищурился.

„Так ведь мой-то отец служил у вашего лесником, а прежде служил еще у вашего деда – кому и знать было про лес, как не ему. Коль посоветовал, надо думать, имелись у него на то причины“.

„Разумеется, имелись, вот ты и расскажи мне, что за причины“.

„Помилуйте, мастер Реджинальд, откуда мне знать, какие там у него были причины! Уж сколько лет прошло“.

„Да, лет прошло немало, простительно тебе забыть, даже если и знал. Делать нечего, придется идти к старику Эллису. Может быть, он что-нибудь вспомнит“.

Как я и рассчитывал, мои слова возымели действие.

„К Эллису! – обиженно проворчал Митчелл. – Первый раз слышу, чтобы кто-то понадеялся на Эллиса. От него и раньше-то проку не было, а теперь и подавно. Не ожидал я от вас, мастер Реджинальд, не ожидал. Да что ваш Эллис может рассказать такого, чего я сам не расскажу про Беттонский лес, и по какому праву он будет что-то говорить вперед меня, хотел бы я знать. У кого отец всю жизнь работал здесь лесником, а? Его родитель землю пахал, и только. Кого хотите спросите, кто из нас двоих больше разумеет, любой вам ответит, вот увидите“.

„Ты все верно говоришь, Митчелл, только, если ты не желаешь рассказывать мне про Беттонский лес, хоть и знаешь больше других, я буду вынужден обратиться к кому-то еще и выяснить что смогу, а старик Эллис живет здесь немногим меньше тебя“.

„Меньше – на полтора года меньше! Кто говорит, что я не желаю рассказывать вам про Беттонский лес? Да пожалуйста! Только уж больно чудна́я история. По моему рассуждению, ни к чему о ней знать всей округе. Лиззи, ты давай посиди чуток в кухне. Нам с мастером Реджинальдом надо потолковать с глазу на глаз. Но вы сперва скажите мне, мастер Реджинальд, отчего вдруг сегодня вы завели об этом речь?“

„Просто сегодня я случайно узнал о старой прибаутке про Беттонский лес: дескать, нежить там „шалит-гуляет“… И подумал, нет ли тут связи с решением срубить его. Только и всего“.

„Что ж, мастер Реджинальд, вы правильно подумали, что бы там ни навело вас на эту мысль. И я скорее, чем кто другой в наших краях, не говоря уж о старом дурне Эллисе, расскажу вам всю правду. Значит, дело было так. Самый короткий путь от нашего дома к Алленовой ферме лежал через лес, и, пока мы были мал мала меньше, бедной матушке приходилось ходить на ферму за молоком. Мистер Аллен держал ферму на земле, которая тогда принадлежала вашему отцу, и он был хороший человек, никогда не откажет семье с малыми ребятами – хоть понемногу, но всем хватало. Ну да не о том сказ. Матушка страсть как не любила ходить через лес: за лесом этим водилась дурная слава – теперь вон и до вас докатилась. Но в иной день, бывало, заработается допоздна, и тогда уж хочешь не хочешь, а иди напрямки. В такие дни матушка возвращалась сама не своя. Помню, как-то раз они с отцом говорили об этом, и он сказал ей: „Полно, Эмма, ничего тебе не сделается“. А она в ответ: „Ах, Джордж, ты просто не знаешь и помыслить не можешь! Мне будто голову насквозь проткнули, аж ум за разум зашел: стою и не понимаю, где я. Тебе легко говорить, Джордж, сам-то в потемках не ходишь туда, только днем!“ А он ей: „Само собой, днем! Что я, дурак, в потемках блуждать?“ Долго они препирались… Ну, так она и маялась, бедняжка, год за годом, совсем, поди, извелась, только выхода у нее не было: раньше времени за молоком идти без толку, а послать заместо себя кого-то из детей тоже нельзя – неровен час, перепугаются до смерти. Она даже не рассказывала нам ничего. „Нет уж, – повторяла она, – хватит того, что я терплю эту муку. Никому такого не пожелаю! И незачем другим про это слышать“. Но однажды она все-таки проговорилась при мне: „Сперва вроде как шорох быстрый по кустам идет, то навстречу, то вдогонку, смотря по часу дня, а после крик – такой крик, что в одно ухо шилом вонзается и сквозь голову из другого выходит, и чем позже я иду через лес, тем вернее услышу его дважды. До трех раз покуда не дошло, Бог миловал“. Тогда я возьми и спроси ее: „Получается, кто-то шастает по лесу туда-сюда?“, а матушка мне в ответ: „Вот-вот… И чего ей надобно, ума не приложу“. Я удивился: „Так это женщина, да, мама?“ И она сказала мне: „Да, на мой слух, это женщина“.

Кончилось тем, что мой отец поговорил с вашим, мол, Беттонский лес ни на что не годен. „Ни зверья, ни дичи – во всем лесу птичьего гнезда не сыщешь. Никакой пользы от такого леса нету“. И после многих разговоров ваш отец пришел расспросить мою матушку и увидел, что она не какая-нибудь глупая деревенская курица, которая поднимет переполох на ровном месте. Потом он поспрашивал других и что-то такое для себя уяснил и положил все на бумагу – его записка должна быть где-то в доме у вас, мастер Реджинальд. Вот тогда ваш отец и приказал срубить лес. Как сейчас помню, работали только засветло, после трех – ни-ни“.

„Неужели там ничего не нашли, Митчелл, ничего такого, что все объяснило бы? Чьи-то истлевшие кости… что-нибудь в этом роде?“

„Ничегошеньки, мастер Реджинальд, только след от ограды и канавы посередине – теперь над той старой канавой изгородь из колючки. Там все так раскорчевали, что, если бы чья могила была в лесу, наткнулись бы на нее, не иначе. Да, лес-то вырубили… Только, сдается мне, понапрасну. Здешний народ как не жаловал это место, так досель и не жалует“.

Вот вам рассказ Митчелла, – подытожил Филипсон. – Он не многое добавляет к тому, что нам известно, и, в сущности, ничего не объясняет. Попробую разыскать отцовские записи».

«Почему же отец ничего вам не рассказывал?»

«Он умер еще до того, как я пошел в школу. Наверное, не хотел пугать своих детей страшными историями. Помню, однажды нянька устроила мне хорошую взбучку за то, что я побежал по тропе к лесу: дело было зимой, под вечер, мы с ней вдвоем откуда-то возвращались. Но в светлое время никто не запрещал нам ходить в лес, только почему-то нас туда не тянуло».

«Хм! Как вам кажется, вы сумеете отыскать отцовские записи?»

«Думаю, да. Скорее всего, далеко искать не надо. Полагаю, интересующий нас документ в шкафу у вас за спиной. Там лежит пара связок с разными семейными бумагами, я нарочно держу их под рукой – иногда просматриваю. Мне попадался конверт с надписью „Беттонский лес“, но, поскольку леса больше нет, я не удосужился заглянуть в него. Однако ничто не мешает нам сию минуту это исправить».

«Погодите, – остановил я его (как ни хотелось мне оттянуть свое признание, по всему выходило, что признаться пора). – Если хотите знать мое мнение, Митчелл не зря сомневается, что все неприятности исчезли вместе с лесом, и вот почему».

И я поведал ему все то, что еще раньше поведал вам. Надо ли говорить, что Филипсона мой рассказ чрезвычайно заинтересовал.

«Неужели до сих пор?.. – изумился он. – Просто поразительно. Слушайте, давайте сейчас вместе сходим туда и поглядим, что будет».

«Нет, и не просите, – отрезал я. – Если бы вы испытали подобное на собственной шкуре, то скорее отправились бы за десять миль в противоположном направлении. Даже не думайте. Лучше достаньте этот конверт. Посмотрим, что удалось выяснить вашему отцу».

Филипсон распечатал конверт и вслух зачитал три или четыре страницы торопливых записей, которым был предпослан эпиграф – строка из «Гленфинласа» Вальтера Скотта (по-моему, очень уместная): «Там нечисть ходит и кричит!»

Далее шло изложение отцовской беседы с матерью Митчелла, из которого приведу лишь одну короткую выдержку.

«Я спросил, как ей кажется, не видала ли она чего-нибудь такого, что могло бы издавать эти звуки. Она ответила: только однажды, когда в лесу было темнее, чем всегда в этот час. Что-то заставило ее оглянуться на шелест в кустах позади, и ей показалось, будто странное существо в лохмотьях, с простертыми вперед руками, быстро-быстро настигает ее. Она очертя голову побежала к перелазу в изгороди, впопыхах зацепилась за что-то подолом и порвала платье».

Затем отец посетил еще двух местных жителей, которые говорили с ним весьма неохотно, полагая, вероятно, что творящееся в Беттонском лесу бросает тень на их приход. Тем не менее одна из этих двоих, миссис Эмма Фрост, после долгих уговоров согласилась повторить то, что когда-то слыхала от своей матери. «Говорят, раньше хозяйкой усадьбы была титулованная леди, ее фамилия по первому мужу – потом она снова вышла замуж – Браун или, может быть, Брайан. – („Да, верно, до нас Беттон-кортом владели Брайаны“, – вставил Филипсон.) – Так вот, эта леди будто бы передвинула соседскую межу и прибрала к рукам самое богатое в нашей округе пастбище, по праву принадлежавшее двум сироткам, за которых некому было заступиться. Еще говорят, будто с годами она совсем потеряла стыд и в Лондоне подделала какие-то бумаги, хотела присвоить чужие деньги – тысячи фунтов! – но на сей раз ее разоблачили. Ей грозил суд и, скорее всего, смертный приговор, только она вовремя успела скрыться. Однако нельзя скрыться от проклятия, ибо проклят тот, кто нарушит межу ближнего своего! И потому мы думаем, что она не покинет Беттон, покуда межу не вернут на законное место».

По поводу этого условия автор оставил следующую (и последнюю) запись: «К сожалению, я совершенно не представляю, каким образом установить бывших владельцев земли, прилегающей к лесу. Одно могу сказать со всей определенностью: если бы я знал, кто представляет ныне их интересы, то не пожалел бы сил, чтобы возместить ущерб от несправедливости, учиненной в далеком уже прошлом. Ибо невозможно отрицать, что в Беттонском лесу неспокойно в том смысле, каковой вытекает из рассказов здешних жителей. Пребывая в полном неведении относительно площади неправедно прирезанной земли и личности законных владельцев, я взял себе за правило по крайней мере вести отдельный учет доходов с этой части своего поместья; кроме того, я передаю на общее благо прихода и разные благотворительные цели денежную сумму, условно равную ежегодному прибытку от пяти акров земли, и надеюсь, что мои наследники последуют моему примеру».

Что ж, теперь вы знакомы с содержанием записок мистера Филипсона-старшего. Для тех, кто, как и я, любит перелистывать тома «Государственных процессов», должно быть очевидно: мистер Филипсон узнал довольно, чтобы тайное стало явным. Мы с вами непременно вспомним, что в отчетах за период между 1678 и 1684 годами леди Айви, прежде известная как Феодосия Брайан, фигурирует в нескольких судебных процессах – попеременно то как истец, то как ответчик – и что вся ее долгая тяжба с деканом и капитулом собора Святого Павла связана с попыткой заявить права на земельный участок значительной площади и большой ценности в Шедуэлле. Вспомним и то, как на последнем из этих процессов под председательством лорда главного судьи Джеффриса было неопровержимо доказано, что документы, подтверждающие ее права, являются подложными и были изготовлены по ее приказу; и то, как после брошенного ей обвинения в лжесвидетельстве и подлоге она бесследно исчезла – настолько бесследно, что ни один из специалистов по уголовным делам того времени до сих пор не ответил мне на вопрос, что с нею сталось.

Но не наводит ли моя история на мысль, что эта леди все еще дает о себе знать в том краю, где она провернула одну из своих первых – и более успешных – афер?

– Учтите, – заметил мой приятель, складывая свои бумаги, – здесь нет ни слова выдумки, мне действительно довелось испытать нечто, не поддающееся рациональному объяснению. Ну-с, а теперь…

Однако меня подмывало тотчас же задать ему множество вопросов: например, удалось ли Филипсону отыскать законного владельца земли и оставил ли он на месте живую изгородь – ту самую передвинутую межу; по-прежнему ли вечерней порой кому-то случается вздрагивать от дикого крика; может ли он сообщить мне точное название и дату анонимного памфлета и так далее. Время расходиться по спальням незаметно подошло и миновало, а я все не давал приятелю долгожданной возможности ознакомить меня с возмутительными инсинуациями в литературном приложении к «Таймс».

(Благодаря скрупулезному исследованию сэра Джона Фокса, изложенному в его книге «Процесс леди Айви» (Оксфорд, 1929), мы теперь знаем, что героиня моего рассказа умерла в своей постели в 1695 году и что все обвинения в подлоге, несмотря на очевидную вину обвиняемой, были – бог весть почему – полностью сняты с нее.)