До чего же приятная картина: первый день продолжительного отпуска, ты один в купе первого класса, поезд тащится медленно, с остановками на каждой станции, за окном – английские пейзажи, с какими ты еще не знаком. На коленях у тебя разложена карта, и ты выискиваешь на ней деревушки, церковные шпили которых показываются то справа, то слева. На станциях – поразительная тишина, нарушаемая лишь скрипом гравия под чьими-то шагами. Впрочем, наверное, особое удовольствие все это доставляет после захода солнца, а неспешное путешествие человека, которого я имею в виду, пришлось на самый разгар солнечного дня во второй половине июня.

Дело происходило в провинции. Где именно, уточнять не стану, скажу только, что, если поделить карту Англии на четверти, моего героя мы бы нашли в юго-западной.

По роду занятий он был университетским преподавателем, и у него как раз начались каникулы. Он собирался посетить своего недавнего знакомца, старше его летами. Эти двое познакомились в городе, на каком-то официальном мероприятии, обнаружили, что очень близки по вкусам и привычкам и симпатичны друг другу, и в результате мистер Фэншо был приглашен в гости к сквайру Ричардсу, куда сейчас и направлялся.

Железнодорожная поездка завершилась около пяти. Жизнерадостный местный носильщик сообщил Фэншо, что на станцию из Холла был выслан автомобиль, но шоферу понадобилось прихватить какой-то груз в полумиле отсюда, и он оставил записку с просьбой, чтобы джентльмен подождал его буквально несколько минут. «Но у вас, как я вижу, с собой велосипед, – продолжил носильщик, – и вам, небось, будет приятней поехать в Холл самому. Это прямо по дороге, а потом первый поворот налево – мили две, не больше, а я присмотрю, чтобы шофер, когда вернется, прихватил вашу поклажу. Вы уж простите, что я вмешиваюсь, но, сдается мне, в такой вечер грех не прокатиться. Да, сэр, погода как раз для сенокоса; ага, вот у меня ваш билет на провоз велосипеда. Спасибо, сэр, премного благодарен; вы не заблудитесь» и т. д. и т. п.

После целого дня в поезде две мили на велосипеде оказались весьма кстати, чтобы взбодриться и нагулять перед чаем аппетит. Порадовал и Холл, суливший все необходимое, чтобы спокойно отдохнуть после бесконечных заседаний и совещаний. Здание не было ни настолько старым, чтобы будоражить воображение, ни настолько новым, чтобы его угнетать. Оштукатуренные стены, подъемные окна, старые деревья, гладкие лужайки – все это сразу бросилось в глаза Фэншо, когда он приближался к дому по подъездной аллее. Сквайр Ричардс, грузный мужчина за шестьдесят, с явно довольной миной ждал его на крыльце.

– Вначале чай, – предложил он, – или предпочтете что-нибудь прохладительное? Нет? Ладно, чай уже приготовлен в саду. Идемте, о велосипеде позаботятся. В такие дни я люблю пить чай под липой у ручья.

Место было такое, что лучшего и желать нечего. Летний вечер, тень, аромат раскидистой липы и в пяти ярдах – прохладный бурливый ручей. Хозяин с гостем надолго засиделись за столом. В шесть, однако, Ричардс встал, выбил трубку и произнес:

– Слушайте, жара уже спала, что, если нам прогуляться? Вы не против? Хорошо, тогда предлагаю пройти через парк к холму и оттуда осмотреть местность. Прихватим карту, я покажу вам, где что, а дальше по желанию: можете покрутить педали или поедем вместе на автомобиле. Если вы готовы, отправляемся прямо сейчас и без особой спешки сможем вернуться еще до восьми.

– Готов. Возьму только трость. А полевой бинокль у вас есть? Я одолжил свой на прошлой неделе одному знакомому, а тот укатил с ним неведомо куда.

Мистер Ричардс задумался.

– Бинокль у меня есть, но такой, что сам я им не пользуюсь и не уверен, подойдет ли он вам. Он старомодный и тяжеленный, современные раза в два легче. Если хотите – берите, но чур не я его понесу. Кстати, что вы будете пить после обеда?

Уверения гостя, что его устроит любой вариант, были отвергнуты, в результате переговоров согласие было достигнуто в переднем холле, где Фэншо нашел свою трость, а Ричардс, раздумчиво пожевав нижнюю губу, обшарил ящик столика, извлек ключ, отпер стенной шкаф, достал с полки шкатулку и поставил ее на столик.

– Бинокль здесь, – сказал он, – но запирается она хитро, и я забыл, как именно. Попробуйте вы.

Фэншо послушно попробовал. Замочное отверстие отсутствовало, шкатулка была тяжелая, с абсолютно гладкой поверхностью. Напрашивался вывод, что нужно куда-то нажать. «Наверняка на один из углов, – сказал себе Фэншо. – Но до чего же они, собаки, острые», – добавил он, поднося большой палец ко рту после того, как попытал нижний угол.

– В чем дело? – спросил сквайр.

– Да оцарапала меня эта чертова штуковина. Она от Борджа, не иначе, – пожаловался Фэншо.

Сквайр бесчувственно хихикнул.

– Ну ладно, зато она открылась.

– Точно, открылась! Что ж, ради хорошего дела не жалко капли крови. Вот он, бинокль. И впрямь очень тяжелый, но, думаю, я справлюсь с этой ношей.

– Готовы? – спросил сквайр. – Тогда вперед, через сад.

Пройдя по саду, они вышли в парк, приметный подъем которого вел к холму – самому высокому месту в округе, как углядел Фэншо еще из окна поезда. Это был отрог крупной гряды, расположенной дальше. По пути сквайр, большой дока во всем, что относится к земляным работам, указывал на обнаруженные им – реальные или воображаемые – следы траншей.

– А здесь, – сказал он, остановившись на более-менее плоском участке в кольце мощных деревьев, – была римская вилла Бакстера.

– Кто такой этот Бакстер? – поинтересовался Фэншо.

– Я и забыл, что вы о нем еще не знаете. Это тот самый малый, от которого мне достался бинокль. Наверное, Бакстер его и смастерил. Это был старый часовщик из здешней деревни, большой знаток древностей. Мой отец разрешил ему вести раскопки где вздумается, а когда обнаружится находка, давал в помощь двоих-троих работников. Бакстер собрал на удивление большую коллекцию, а когда он умер, тому лет десять-пятнадцать, я ее выкупил и подарил местному музею. Мы на днях туда заглянем и ее осмотрим. Бинокль мне достался со всем прочим, но его я, разумеется, сохранил. Вы убедитесь, что это в основном кустарная работа, хотя линзы, конечно, он взял готовые.

– Да, заметно: поделка принадлежит искусному ремесленнику, однако не специалисту в данной области. Только я не пойму, отчего бинокль такой увесистый. А что, Бакстер в самом деле нашел здесь римскую виллу?

– Да; мы как раз стоим на каменном полу, заросшем дерном. Он был слишком грубый и топорный, раскрывать его полностью не стоило труда, но, конечно, сохранились зарисовки. А вот посуда и другие мелочи оказались вполне неплохи в своем роде. Он был умница, старик Бакстер, и с поразительным чутьем на подобные вещи. Ходячее сокровище для наших археологов. Бывает, запрёт лавку на несколько дней и бродит по окрестностям, отмечает на топографической карте места, где что-то почует; а еще он вел журнал, куда заносил подробности. После его смерти многие из этих мест осмотрели исследователи и каждый раз убеждались, что он был прав.

– Какой замечательный человек! – воскликнул Фэншо.

– Замечательный? – Сквайр резко остановился.

– Я хотел сказать, что полезно иметь такого соседа, – пояснил Фэншо. – А разве он был негодяем?

– Об этом мне ничего не известно; могу сказать только одно: замечательный или нет, но точно не счастливый. И соседи его не любили; я, к примеру, не любил, – добавил сквайр, чуть поколебавшись.

– Да? – полюбопытствовал Фэншо.

– Да, не любил; но довольно о Бакстере; здесь самый крутой подъем, и на ходу не больно-то поговоришь.

Солнце действительно припекало, и карабкаться по скользкому травянистому склону было непросто.

– Я обещал провести вас коротким путем, – посетовал, отдуваясь, сквайр, – и зря. Но когда вернемся, сможем принять ванну. Ну вот и добрались; здесь можно присесть.

Вершину венчали несколько старых сосен; на краю, откуда открывался роскошнейший вид, помещалась широкая основательная скамья. На ней приятели и расположились, вытирая со лба пот и отдуваясь.

– А вот сейчас самое время воспользоваться вашим биноклем, – напомнил сквайр, как только прошла его одышка. – Но сперва лучше будет просто обозреть местность. Клянусь, в жизни не видывал лучшей панорамы!

Сейчас, когда в темные окна стучится зимний ветер, а в сотне ярдов беснуется прибой, я, сидя за своими записками, с трудом внушаю себе нужное настроение и подыскиваю слова, чтобы убедительно воссоздать для читателя тот июньский вечер и прелестный английский пейзаж, о котором говорил сквайр.

За широкой плоской равниной тянулись гряды больших холмов; на их склонах, частью лесистых, частью поросших травой, играли лучи солнца, которое начало клониться к западу, но стояло еще высоко. Это была плодородная равнина, хотя реки на ней Фэншо не разглядел. Виднелись рощи, зеленая нива, живые изгороди, пастбища; бежало плотное белое облачко дыма от вечернего поезда. Затем взгляд стал выхватывать красные фермерские постройки и серые домики; ближе обнаружились разбросанные там и сям хижины и под самым холмом – Холл. Из труб струился вертикалью густо-синий дым. В воздухе пахло сеном, кусты шиповника по соседству с нами стояли в полном цвету. Лето было в самом разгаре.

Несколько минут прошло в безмолвном созерцании, а потом сквайр принялся знакомить собеседника с наиболее приметными холмами и долинами, с расположением городов и деревень.

– А теперь, – предложил он, – если вы воспользуетесь биноклем, то сможете разглядеть Фулнейкерское аббатство. Найдите большое зеленое поле, за ним лес, а дальше – ферму на пригорке.

– Да-да, – подтвердил Фэншо. – Нашел. Какая красивая башня!

– Вы, наверное, не туда смотрите. Насколько помню, там не должно быть башни, разве что вам попалась на глаза Олдборнская церковь. И если это вы называете красивой башней, то, выходит, вам нетрудно угодить.

– Олдборнская то башня или нет, но она мне действительно нравится, – заявил Фэншо, продолжая смотреть в бинокль. – И это явно центральная башня большой церкви: четыре больших пинакля по углам, а между ними четыре поменьше. Я должен непременно там побывать. Как далеко она находится?

– До Олдборна миль девять, не больше. Давненько я там не был, да меня и не тянуло. А сейчас я покажу вам еще кое-что.

Фэншо опустил бинокль, глядя по-прежнему в сторону Олдборна.

– Нет, – сказал он, – невооруженным взглядом я ничего не различаю. А что вы собирались мне показать?

– Левее, намного левее; найдете без труда. Видите, на ровном месте торчит округлый холмик, на макушке – лесные заросли? На одном уровне с одиноким деревом, что на гребне большой горы.

– Вижу, – ответил Фэншо, – и даже запросто угадаю, как он называется.

– Да что вы? И как?

– Висельный холм, – последовал ответ.

– Как вы догадались?

– Ну, если бы название хотели скрыть, там бы не поставили макет виселицы с куклой вместо висельника.

– Как так? – воскликнул сквайр. – На холме ничего такого нет, только лес.

– Напротив, там просторная лужайка, а в центре – макет виселицы; и с первого взгляда мне показалось, на ней что-то есть. Но теперь вижу, она пустая… или нет? Не пойму.

– Ерунда, Фэншо, ерунда, нет там никаких виселиц, ни фальшивых, ни настоящих. Макушка плотно заросла лесом, он посажен не так давно. Я сам там бывал, еще и года не прошло. Дайте-ка мне бинокль, хотя я наверняка ничего такого не увижу. – И после паузы: – Ну да, я так и думал, ничего.

Тем временем Фэншо обшаривал взглядом холм, благо расположен он был всего в двух-трех милях.

– Чудеса, – проговорил он, – без бинокля и вправду лес лесом. – Он снова взял бинокль. – Какой поразительный эффект! Ясно вижу виселицу, лужайку и даже народ… повозки… или одна повозка, с людьми. А без бинокля все исчезает. Вечернее освещение, полагаю, игра теней. Нужно будет прийти сюда пораньше, когда солнце стоит высоко.

– Говорите, вы видели на холме людей и повозку? – осведомился сквайр недоверчиво. – Что им там делать в это время дня, даже если деревья вырублены? Одумайтесь, посмотрите внимательно.

– Мне определенно казалось, что я их вижу. Да, было несколько человек, и те расходились. А теперь… ей-богу, на виселице, похоже, что-то болтается. Но этот бинокль такой тяжелый, что мне не под силу долго его удерживать в неподвижном положении. Как бы то ни было, можете мне поверить, что леса нет. Если вы покажете мне по карте маршрут, я завтра туда отправлюсь.

Сквайр немного посидел, размышляя. Потом поднялся на ноги.

– Да, это лучший способ выяснить истину. А теперь нам пора возвращаться. Ванна и ужин придутся в самый раз.

Почти весь обратный путь сквайр молчал.

Вернувшись через сад, приятели вошли в парадную дверь, чтобы оставить трости и прочее, как полагается, в переднем холле. Их встретил несколько встревоженный Паттен, старик-дворецкий.

– Прошу прощения, мастер Генри, – сразу начал он. – Боюсь, приключилась неприятность.

Он указал на открытую шкатулку от бинокля.

– Только и всего, Паттен? – поинтересовался сквайр. – Разве я не вправе взять мой собственный бинокль и одолжить его другу? Купленный на мои собственные деньги, как вы должны помнить? На распродаже вещей старика Бакстера?

Паттен поклонился, всем видом выражая сомнение.

– О, очень хорошо, мастер Генри, раз вы знаете, кому он принадлежал. Но я подумал, что надо бы об этом сказать, потому что, сдается мне, к шкатулке никто не прикасался с тех пор, как вы ее принесли и поставили на полку, а, уж простите, после того, что случилось…

Паттен понизил голос, и дальнейшее Фэншо не расслышал. Сквайр ответил двумя-тремя фразами и грубоватым смехом и позвал Фэншо смотреть его комнату. Похоже, вечером и ночью не случилось ничего такого, что имело бы отношение к моей истории.

Единственным исключением стало, пожалуй, странное чувство, овладевшее Фэншо под утро: словно бы он выпустил на свободу что-то, что должно было оставаться под спудом. Это чувство проникло в его сны. Ему снилось, что он прогуливается по смутно знакомому саду и останавливается перед горкой, состоящей из обломков каменной кладки, фрагментов затейливых церковных окон и даже скульптуры. Один из обломков привлек его любопытство; это была резная капитель с фигурами. Фэншо захотелось непременно вытащить ее и рассмотреть, и он на удивление легко удалил все мешавшие ему камни. Когда он поднимал капитель, к его ногам упала, звякнув, цинковая бирка. Подобрав ее, он прочел: «Ни в коем случае не сдвигайте этот камень. Искренне Ваш, Дж. Паттен». Как часто бывает в снах, Фэншо почувствовал, что это предписание крайне важно; с почти мучительной тревогой он всмотрелся, гадая, успел ли стронуть камень с места. И в самом деле, камня там не было; собственно, его не было нигде. Вместо него зияла дыра, и Фэншо наклонился, чтобы в нее заглянуть. Что-то зашевелилось во тьме, и Фэншо, цепенея от ужаса, увидел руку: в аккуратном рукаве с опрятной манжетой, чистая правая ладонь протянута словно для рукопожатия. Он даже подумал, прилично ли будет не откликнуться. Рука тем временем начала обрастать волосами и грязью, истончилась и вытянулась еще больше, точно нацелилась схватить его за ногу. Отбросив мысли о приличиях, Фэншо решил пуститься наутек, вскрикнул и проснулся.

Таков был сон, оставшийся у Фэншо в памяти, но, как ему показалось (что тоже часто бывает), этому последнему сну предшествовали другие в том же роде, только не такие яркие. Он немного полежал, укладывая в памяти подробности увиденного и в особенности задаваясь вопросом, что за фигуры он мимолетно различил на резной капители. Ни с чем не сообразные – в этом он не сомневался, однако сверх того ничего не смог припомнить.

То ли из-за этого сна, то ли потому, что пошел лишь первый день отпуска, Фэншо немного залежался в постели, а также не кинулся с места в карьер исследовать окрестности. Утро он провел расслабленно, однако не без пользы, просматривая многотомные труды местного Археологического общества, куда сделал немалый вклад мистер Бакстер, который описывал свои находки – кремневые орудия, римские поселения, руины монастырей. Собственно, отдел археологии был более чем наполовину заполнен его заметками. Написанные чудны́м высокопарным языком, они выдавали в авторе недоучку. Если бы Бакстер раньше начал учиться, подумал Фэншо, из него вышел бы выдающийся антикварий; хотя, пожалуй (как решил Фэншо немного позднее), этому помешали бы излишний полемический задор и неприятный покровительственный тон с претензиями на высшее знание. Бакстер мог бы стать и изрядным архитектором. Вид восстановленной силой воображения монастырской церкви был весьма удачен. В первую очередь обращала на себя внимание центральная башня с пинаклями, напомнившая Фэншо ту, которую он видел с холма и которую сквайр отнес к Олдборну. Но на рисунке был не Олдборн, это было Фулнейкерское приорство. «А, понятно, – сказал себе Фэншо. – Наверное, Олдборнскую церковь построили фулнейкерские монахи, и Бакстер скопировал Олдборнскую башню. Нет ли к рисунку комментария? А, вижу. Рисунок был опубликован после смерти Бакстера… найден в его бумагах».

По окончании ланча сквайр спросил, чем Фэншо собирается заняться.

– Думаю в четыре съездить на велосипеде в Олдборн и вернуться через Висельный холм. Прогулка миль на пятнадцать, так?

– Около того, – подтвердил сквайр, – и по пути вам встретятся Лэмзфилд и Уонстон, где тоже есть что посмотреть. В Лэмзфилде – витражи, в Уонстоне – мегалит.

– Отлично. Чаю попью где-нибудь в дороге. А можно взять с собой бинокль? Приторочу его к велосипедному багажнику.

– Конечно, если хотите. Надо бы мне завести другой, получше. Выберусь сегодня в город, заодно и посмотрю.

– Зачем же беспокоиться, если для себя он вам не нужен?

– Ну не знаю, хороший бинокль должен быть в хозяйстве, а еще… старик Паттен считает, что этот не годится.

– Разве он такой знаток?

– Он слышал какие-то разговоры… не знаю… что-то про старика Бакстера. Я пообещал его выслушать. Похоже, с минувшей ночи он ни о чем другом думать не может.

– Отчего? Ему, как и мне, приснился кошмар?

– Что-то в этом роде. Утром он выглядел постаревшим лет на десять и уверял, что всю ночь не смыкал глаз.

– Хорошо, пусть тогда придержит свой рассказ до моего возвращения.

– Попрошу, но не уверен, что он послушает. А надолго вы собрались? Если в восьми милях от дома вы проколете себе шину и придется идти пешком? Не доверяю я этим велосипедам; скажу, чтобы нам припасли какой-нибудь холодной еды.

– Я не против, даже если вернусь рано. Но у меня есть чем починить шину. А теперь – в путь.

Очень кстати сквайр распорядился о холодном ужине – в очередной раз подумалось Фэншо около девяти, когда он, крутя педали, приближался по подъездной аллее к дому. То же самое несколько раз повторил, встретив его в холле, сквайр, скорее довольный тем, что оказался прав относительно велосипедов, чем преисполненный сочувствия к своему усталому и проголодавшемуся другу.

– Чего-нибудь прохладительного? Сидр с фруктами подойдет? Отлично. Слышали, Паттен? Охлажденного сидра нам, и побольше. Поторопитесь с ванной, Фэншо, не застревайте там на весь вечер. – Это было все, к чему свелись его заботы о благополучии гостя.

В половине десятого приятели сели ужинать, и Фэншо принялся докладывать о своих успехах, если они заслуживали такого наименования.

– До Лэмзфилда я добрался легко и видел витражи. Они очень интересные, только там полно надписей, которые я не смог прочитать.

– И бинокль не помог? – спросил сквайр.

– Внутри церкви от него нет никакого толку – да, надо полагать, в любом другом помещении тоже. Но я с ним заходил только в церкви.

– Хм! Продолжайте.

– Однако же я несколько раз сфотографировал это окно и, наверное, на увеличенном снимке разгляжу все, что хотел. Далее Уонстон; полагаю, мегалит в этих местах большая редкость; впрочем, я не очень разбираюсь в этом типе древностей. Кто-нибудь пробовал раскапывать курган, где он стоит?

– Бакстер собирался, но тамошний фермер не дал разрешения.

– Затея сто́ящая, по-моему. Но так или иначе, дальше были Фулнейкер и Олдборн. Знаете, с башней, которую я видел с холма, что-то не так. Олдборнская церковь совсем на нее не похожа, и, конечно же, в Фулнейкере нет ничего выше тридцати футов, хотя центральная башня там имеется. Говорил я вам, что на архитектурной фантазии Бакстера Фулнейкерская башня выглядит в точности как та, которую я видел?

– Так вам подумалось вроде бы, – ввернул сквайр.

– Нет, не просто подумалось. Рисунок действительно напомнил мне увиденное, и я решил, что это Олдборн, прежде чем прочитал название.

– Да, Бакстер хорошо знал архитектуру. Я бы сказал, ему ничего не стоило воссоздать верную форму башни на основании того, что осталось.

– Вполне возможно, однако я сомневаюсь, что даже опытному профессионалу доступна такая точность. От Фулнейкера не осталось ничего, кроме оснований опорных столбов. Но это еще не самое странное.

– А что насчет Висельного холма? – спросил сквайр. – Вот-вот, Паттен, послушайте. Что мистер Фэншо рассказывал про вид с холма, вы уже знаете от меня.

– Да, мастер Генри, знаю и не могу сказать, что так уж удивлен.

– Ну хорошо, хорошо. Отложим ваше объяснение. Мы хотим послушать, что мистер Фэншо видел сегодня. Продолжайте, Фэншо. Полагаю, обратно вы поехали через Акфорд и Торфилд?

– Да, и заглянул в обе церкви. Потом был поворот на вершину Висельного холма. Я решил, что, добравшись до вершины, пересеку на велосипеде лужайку, спущусь и выкачу на дорогу, ведущую к дому. Вершины я достиг около половины седьмого; справа, где и полагается, была калитка, за ней – лесная полоса.

– Слышали, Паттен? Сказано – лесная полоса.

– Полоса – это я так думал. Но оказалось, там не полоса. Вы были совершенно правы, а я ошибался. Уму непостижимо. Вершина сплошь заросла лесом. Где на велосипеде, где волоча его за собой, я углублялся в чащу и ждал, что вот-вот передо мной откроется поляна, и тут начались злоключения. Виной, наверное, был терновник; сдулась передняя шина, а потом задняя. Единственное, что можно было бы сделать, – это найти проколы и пометить, но и с этим я не справился. Я потащился дальше, и с каждым шагом это место нравилось мне все меньше.

– Нельзя сказать, что в этих зарослях прохожие так и кишат, а Паттен? – усмехнулся сквайр.

– Да уж, мастер Генри, таких раз-два и обчелся…

– Знаю-знаю, но довольно об этом. Продолжайте, Фэншо.

– Не осуждаю никого, кто обходит это место стороной. Какие только страсти мне не лезли в голову: то послышится за спиной хруст веток под чьей-то ногой, то мелькнут впереди, меж деревьев, расплывчатые силуэты, то ляжет на плечо невидимая рука. Я резко застывал на месте и озирался, но не находил поблизости ни куста, ни сука, который бы меня задел. На самой середине участка мне стало чудиться, будто кто-то смотрит на меня сверху – и намерения у него отнюдь не добрые. Я снова остановился, по крайней мере замедлил шаг и запрокинул голову. И тут я потерял равновесие и в кровь ободрал голени, споткнувшись – обо что бы вы думали? – о каменный блок с большим квадратным отверстием на вершине. В нескольких шагах обнаружились еще два таких блока. Вместе они составляли равносторонний треугольник. Догадываетесь, для чего они предназначались?

– Думаю, да, – сказал сквайр, разом помрачнев. На его лице был теперь написан взволнованный интерес. – Садитесь, Паттен.

Это приглашение подоспело вовремя: старик едва держался на ногах, опираясь рукой о стену. Упав на стул, он произнес дрожащим голосом:

– Вы не проходили между этими камнями, сэр?

– Нет-нет, – замотал головой Фэншо. – Допускаю, что был ослом, но, когда наконец понял, куда меня занесло, я взвалил велосипед на плечо и пустился наутек. Чувство было такое, будто меня окружает кладбище, от которого веет отнюдь не миром и благочестием, и я от души радовался тому, что этот день – один из самых длинных в году и до сумерек еще далеко. Пробежать пришлось всего несколько сотен ярдов, но это было жуткое бегство. Все вокруг чинило мне помехи, злонамеренно (или это мне казалось) хватая за руль, спицы, багажник, педали велосипеда. Раз пять я падал. Наконец впереди показалась живая изгородь, и я не позаботился поискать в ней калитку.

– С моей стороны никакой калитки нет, – вмешался сквайр.

– Так или иначе, я не стал тратить время. Кое-как перекинул велосипед на ту сторону и скатился на дорогу разве что не кубарем: в последний момент меня зацепила за лодыжку то ли ветка, то ли что-то еще. Наконец я выбрался из леса, весь ободранный, но как никогда радостный и благодарный. Потом я взялся чинить шины. Принадлежности у меня что надо, и навык хороший, но дело оказалось безнадежным. Из леса я выбрался в семь и пятьдесят минут провозился с одной шиной. Нашел дыру, наложил заплату, стал накачивать – и шина снова сдулась. И я решил идти пешком. От холма до вас меньше трех миль, так ведь?

– Это по прямой, а по дороге почти шесть.

– Примерно так я и рассчитывал. Подумал, пути осталось меньше пяти миль, на велосипеде я выиграл бы всего час с небольшим. Такова моя история, а что расскажете вы с Паттеном?

– Я? У меня нет никакой истории, – отозвался сквайр. – Но вы были недалеки от истины, когда сравнили лес с кладбищем. Наверняка там немало этих самых. Как думаете, Паттен? Сдается мне, распавшиеся на куски тела никто не уносил.

Паттен, от волнения не способный произнести ни слова, кивнул.

– Довольно об этом, – сказал Фэншо.

– Ну что, Паттен, вы слышали, что приключилось с мистером Фэншо. Что вы об этом думаете? Мистер Бакстер здесь как-то замешан? Налейте себе стакан портвейна и рассказывайте.

– Ага, мастер Генри, теперь я взбодрился, – начал Паттен, осушив стакан. – Если вы и вправду желаете знать, что я думаю, то мне остается только подтвердить. Да, – продолжил он, оживляясь, – тот, кого вы назвали, еще как замешан в сегодняшних приключениях мистера Фэншо. И по-моему, мастер Генри, у меня есть право это говорить, потому что в давние времена мне случалось с ним общаться, и еще потому, что десять лет назад я участвовал в коронерском следствии; вы, мастер Генри, если припомните, ездили тогда за границу, и представлять семью было некому.

– Следствие? – поинтересовался Фэншо. – В отношении мистера Бакстера?

– Да, сэр, в отношении этого… этого самого человека. Расследование было вот из-за чего. За покойным, как вы, наверное, догадались, замечались странности – то есть по мне странности, но ведь это уж кому как. Ни с кем этот человек, как говорится, не водился, не братался, пень, да и только. И как проводил свои дни – об том мало кто мог догадаться.

– Он жил один, и что почил – о том никто не знал, – пояснил сквайр, обращаясь к своей трубке.

– Прошу прощения, мастер Генри, к этому я как раз подхожу. Но если речь идет о том, как он проводил свои дни, это мы знаем точно: без устали рылся и копался в местной истории и чего только не собрал; о музее Бакстера повсюду гремит слава; и он, когда нападет стих, а у меня выдастся свободный часок, показывал мне горшки и всякое такое и толковал о старых временах начиная еще с древних римлян. Но вам, мастер Генри, об этом известно куда больше, чем мне, а я собирался сказать вот о чем: рассказы он плел интересней некуда, но было в нем что-то эдакое… начать хотя бы с того, что никто ни разу не видел его на службе в церкви или в часовне. И народ стал болтать всякое. Приходской священник побывал у него в доме всего однажды. «Не спрашивайте меня никогда, что я от него услышал», – сказал священник и ничего к этому не пожелал добавить. А как Бакстер проводил ночи, в особенности вот такие, летние? Случалось, его встречал на дороге народ, идучи на работу: народ туда, а он навстречу, слова не скажет, а на вид – будто сбежал из сумасшедшего дома. Глаза закачены, белки сверкают. Шел, как замечали, всегда одной дорогой и нес непременно корзинку для рыбы. И поползли слухи, что ходит он за делом, и делом очень нехорошим, и примерно в то самое место, где вы, сэр, побывали сегодня в семь вечера.

После такой ночи мистер Бакстер запирал лавку и старой леди, которая у него вела хозяйство, не велел туда входить, а она, зная, какой он ругливый, не решалась ослушаться. Но однажды, часа в три пополудни, за закрытыми, как я уже говорил, дверями его дома послышался страшный грохот, из окон повалил дым, раздались истошные крики. Ближайший сосед, узнав голос Бакстера, побежал к черному ходу и вместе с другими соседями вломился внутрь. Как он мне потом рассказывал, вонь в кухне стояла такая, что не приведи Господь. Похоже, Бакстер кипятил что-то в кастрюле и опрокинул ее себе на ногу. Он лежал на полу и силился не кричать, но не мог сдержаться, а когда увидел вбежавший народ, разразился такой бранью, что, если бы его язык вздулся хуже ноги, было бы поделом. Соседи подняли Бакстера, усадили в кресло, позвали врача, а один хотел подобрать с пола кастрюлю, но Бакстер завопил, чтобы тот к ней не прикасался. Сосед отошел, но внутри вроде бы не было ничего, кроме нескольких старых бурых костей. Другие стали говорить: «Доктор Лоренс будет с минуты на минуту, мистер Бакстер; он быстро вас поправит». И тут Бакстер снова раскричался. Пусть отнесут его в комнату, доктору нельзя сюда, в такой беспорядок; пусть набросят что-нибудь на пол… что угодно, хотя бы скатерть из гостиной; ладно, они так и сделали. Но наверняка в кастрюле варилась какая-то отрава, потому что проболел Бакстер почти что два месяца. Прошу прощения, мастер Генри, вы что-то хотели сказать?

– Да, – кивнул сквайр. – Странно, что всего этого я раньше от вас не слышал. Так или иначе, я вот о чем: припоминаю, старик Лоренс рассказывал мне, как лечил Бакстера. Большой чудак – так Лоренс о нем отозвался. Как-то Лоренс у него в спальне взял лежавшую там маску, обтянутую черным бархатом, ради шутки надел ее и подошел к зеркалу, чтобы посмотреться. Но не успел, потому что старик Бакстер закричал с кровати: «Положите немедленно, вы что, сбрендили? Глазами мертвеца решили поглядеть?» Лоренс так испугался, что положил маску на место и только после этого спросил, что Бакстер имел в виду. Бакстер настоял, чтобы тот отдал ему маску, и пробормотал какую-то чушь вроде того, что человек, продавший ему маску, умер. Однако Лоренс, отдавая маску, ощупал ее и уверился, что она сделана из лицевой стороны черепа. На распродаже имущества Бакстера он купил дистиллятор, но пользоваться им так и не смог: как ни чистил, все равно дистиллятор все подряд окрашивал. Продолжайте, Паттен.

– Да, мастер Генри. Я уже заканчиваю, да и пора: в людской, небось, гадают, куда я делся. История с кипятком случилась за несколько лет до того, как мистера Бакстера забрали, а тогда он поправился и принялся за старое. Одна из его последних работ – он доделал тот самый бинокль, с которым вы вчера ездили. Корпус был припасен уже давно, линзы тоже, но для полной готовности нужно было что-то еще, а что – я не знаю, только однажды я взял заготовку и спрашиваю: «Отчего же вы, мистер Бакстер, никак не доделаете эту штуковину?» А он мне: «Когда доделаю, это будет новость из новостей: другого такого бинокля во всем свете не найдется, когда он будет наполнен и запечатан». Тут он примолк, а я говорю: «Вы, мистер Бакстер, словно о винной бутылке говорите. Наполнен и запечатан – какая в этом надобность?» – «Я сказал – наполнен и запечатан? Ну я так выразился, чтобы вам было понятней». Подошла, как нынче, вторая половина июня, в один пригожий вечер шел я домой мимо лавки Бакстера, а он стоит на крыльце довольный-предовольный и говорит мне: «Ну вот, дело сделано; такой работы у меня еще не бывало: завтра я собираюсь с ним выйти». – «Вы что, закончили бинокль? – спрашиваю. – Можно мне взглянуть?» – «Нет-нет, – говорит он, – на сегодня я отложу его в сторону, а когда буду показывать вам, вы еще деньги за это заплатите, так и знайте». И это, джентльмены, были последние слова, которые я от него слышал.

Это было семнадцатого июня, а ровно неделю спустя произошла та диковинная штука, из-за которой мы на следствии вынесли вердикт «помрачение рассудка», хотя никому, кто прежде вел с Бакстером дела, такое и в голову не пришло бы. Джордж Уильямс, который жил, да и сейчас живет, по соседству с домом мистера Бакстера, проснулся ночью от трам-тарарама у соседа, встал с постели и подошел к окну – узнать, нет ли где какого хулиганья. Ночь была очень ясная, и он убедился, что никого нет. Он погодил, прислушался и услышал, как мистер Бакстер шаг за шагом спускался по своей парадной лестнице – так медленно, точно (подумалось Уильямсу) кто-то его тянет и толкает, а он цепляется за все, что попадет под руку. Потом хлопнула наружная дверь, и Бакстер в дневном платье и в шляпе выходит за порог и спускается с крыльца: руки вытянуты по швам, губы что-то шепчут, голова мотается из стороны в сторону, а походка такая странная, будто его тащат на аркане. Джордж Уильямс поднял раму и уловил его слова: «Смилуйтесь, джентльмены!», после чего Бакстер разом замолк, как будто ему ладонью прихлопнули рот, и откинул голову назад, потеряв при этом шляпу. И лицо у него было такое жалостное, что Уильямс, не сдержавшись, крикнул: «Вам нездоровится, мистер Бакстер?» – и хотел предложить, чтобы позвали доктора Лоренса, но в ответ услышал: «Не суй нос в чужие дела и заткнись». Однако принадлежал ли тот голос, хриплый и тихий, мистеру Бакстеру, Уильямс так и не понял. Правда, на улице никого, кроме Бакстера, не было, и все же Уильямса этот голос так напугал, что он отшатнулся от окна, отошел и сел на кровать. Но, слыша на улице шаги мистера Бакстера, он не утерпел, снова выглянул в окно и снова увидел его идущим на тот же чудной манер. И еще Уильямс вспоминал, что мистер Бакстер не наклонялся, чтобы подобрать шляпу, и все же она опять оказалась у него на голове. После этого, мастер Генри, никто не видел Бакстера с неделю или больше. Многие говорили, что он уехал по делам или сбежал, ввязавшись в какую-то историю, но в округе его хорошо знали, и никому ни на железной дороге, ни в пивной он не попадался на глаза. Потом обшарили пруд и ничего не нашли, и наконец как-то вечером в деревню спустился Фейкс, лесник, и рассказал, что на Висельном холме, в лесу, черным-черно от птиц и это странно, потому что раньше он их там ни одной не видывал. Сельчане стали переглядываться, и один сказал: «Схожу-ка я туда», а за ним другой: «Если ты идешь, то я тоже», и тем же вечером шестеро их, прихватив с собой доктора Лоренса, отправились на холм и, как вы знаете, мастер Генри, нашли между трех камней мистера Бакстера со свернутой шеей.

О чем пошла речь после этого рассказа, гадать бесполезно. Этого никто не запомнил. Но Паттен, прежде чем выйти, обратился к Фэншо:

– Простите, сэр, но, как я понял, бинокль сегодня был при вас? Я подумал, вы его брали. А нельзя ли спросить: вы им пользовались?

– Да. Только чтобы что-то рассмотреть внутри церкви.

– О, выходит, вы его заносили в церковь, сэр?

– Да, в Лэмбзфилдскую церковь. Кстати, боюсь, я его оставил привязанным к велосипеду, и теперь он на дворе у конюшни.

– Не важно, сэр. Утром я первым делом его принесу, и не будете ли вы так добры его проверить?

И вот, до завтрака, после спокойного, честно заслуженного сна, Фэншо вышел в сад и направил бинокль на далекий холм. Тут же опустил бинокль, осмотрел сверху и снизу, подкрутил колесики, проверил еще и еще раз, пожал плечами и вернул на столик в холле.

– Паттен, – сказал он, – от него никакого толку. Я ничего не увидел, как будто кто-то заклеил линзы черной пленкой.

– Испортили мой бинокль? – вздохнул сквайр. – Вот спасибо, другого у меня нет.

– Попробуйте сами. Я с ним ничего не делал.

После завтрака сквайр вынес бинокль на террасу и остановился на ступеньках. Испробовав бинокль безуспешно раз-другой, он буркнул нетерпеливо: «Ну и тяжесть!» – и тут же уронил его на камни. Линза треснула, корпус раскололся, по каменной плите растеклась лужица. От чернильно-черной жидкости пошел не поддающийся описанию запах.

– «Наполнен и запечатан», так ведь? – воскликнул сквайр. – Если бы я заставил себя это потрогать, мы наверняка нашли бы печать. Так вот к чему были кипячение и перегонка! Старый упырь!

– О чем вы, бога ради?

– Дружище, неужели не ясно? Помните, что он сказал доктору про «глядеть глазами мертвеца»? А это другой способ. Но, как я догадываюсь, им не понравилось, что их кости затеяли варить, и в конце концов они явились и уволокли его. Ладно, принесу-ка я лопату, и мы устроим этой штуке достойные похороны.

Когда они разровняли дерн, сквайр отдал лопату Паттену, благоговейно наблюдавшему за процедурой, и заметил, обращаясь к Фэншо:

– Я готов пожалеть, что вы занесли бинокль в церковь. Если бы не это, вы бы увидели гораздо больше. У Бакстера, как я понимаю, он пробыл всего неделю, и тот за это время ничего не успел.

– Не уверен, – промолвил Фэншо, – есть ведь зарисовка Фулнейкерской церкви.