Мистер и миссис Анструтер завтракали в гостиной Уэстфилд-холла, что в графстве Эссекс, и обсуждали планы на день.

– Джордж, – сказала миссис Анструтер, – почему бы тебе не съездить на автомобиле в Молдон и не прикупить что-нибудь из тех вязаных вещиц, про которые я говорила? Они нужны мне для благотворительной ярмарки.

– Конечно, Мэри, съезжу, если хочешь. Хотя я собирался поиграть утром в гольф с Джеффри Уильямсоном. Ярмарка ведь только в следующий четверг, разве нет?

– При чем тут это, Джордж? А если не получится ничего достать в Молдоне, что прикажешь делать? Мне придется написать во все окрестные лавки, а они сначала наверняка пришлют самый низкопробный или дешевый товар. Если ты назначил встречу с мистером Уильямсоном, то не стоит нарушать свои планы; но вообще-то, ты мог бы меня предупредить.

– Нет-нет, у нас с ним не было уговора. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и съезжу куда пожелаешь. А ты чем займешься?

– Сперва закончу с работой по дому, а потом примусь за розарий. И еще, прежде чем ехать в Молдон, будь так любезен, покажи Коллинзу уголок, который я выбрала для цветника. Ты, конечно, знаешь это место.

– Боюсь, что не знаю, Мэри. В дальнем конце парка, со стороны деревни?

– Бог мой, да нет же, дорогой Джордж! Я ведь тебе объясняла. Нет, я присмотрела уголок рядом с дорожкой, что ведет мимо кустарника к церкви.

– Ах да, мы с тобой решили, что там, должно быть, когда-то стояла беседка. От нее остались деревянные скамейки и столб. Но не слишком ли это тенистое место для роз?

– Джордж, дорогой, не считай меня совсем уж несмышленой и не приписывай мне своих фантазий насчет беседки. Если избавиться от нескольких кустов самшита, света будет вполне достаточно. Я знаю, что ты сейчас скажешь, и я, как и ты, вовсе не хочу выкорчевывать все подчистую. Пусть Коллинз уберет старые скамейки и столб, только и всего. Я подойду через час. Надеюсь, ты быстро обернешься. После ланча я, пожалуй, вернусь к своему наброску церкви. Ну а ты, если пожелаешь, можешь отправиться на поле для гольфа или же…

– Ах, прекрасная идея, прекрасная! Да, Мэри, ты заканчивай набросок, а я с удовольствием сыграю раунд.

– Я хотела сказать – ты можешь навестить епископа. Но думаю, тебе бесполезно что-либо предлагать. Как бы то ни было, поторопись, а то пол-утра пройдет впустую.

Помрачневший было мистер Анструтер вновь воспрянул духом и поспешно вышел из комнаты; вскоре из коридора донесся его голос, отдававший необходимые распоряжения. Миссис Анструтер, величавая дама лет пятидесяти, бегло просмотрела утреннюю корреспонденцию и принялась за домашние дела.

Через несколько минут мистер Анструтер отыскал Коллинза в оранжерее, и они вместе направились к участку, где планировалось разбить розарий. Должен признаться, я не большой знаток того, какие условия являются наилучшими для устройства подобного цветника, но склоняюсь к мысли, что миссис Анструтер хотя и мнила себя «великим садоводом», выбрала для своего начинания не самое подходящее место. То была тесная, сырая прогалина, огражденная с одной стороны дорожкой, а с другой – зарослями самшита, лавра и других вечнозеленых кустарников. На черной земле почти не росло травы, а посреди этого невзрачного участка высился старый, растрескавшийся дубовый столб, окруженный полусгнившими садовыми скамейками, из-за чего мистер Анструтер и предположил, что тут когда-то находилась беседка.

Коллинз, как выяснилось, был не в курсе планов хозяйки насчет этого места, а, узнав о них от мистера Анструтера, не выказал энтузиазма.

– Скамейки-то я легко уберу, – сказал он. – Очень уж они неприглядные, мистер Анструтер, да и прогнили насквозь. Взгляните, сэр, – он отломил крупный кусок доски, – да, совсем трухлявые. Я их отсюда уберу, можете не сомневаться.

– И столб, – добавил мистер Анструтер. – От него тоже нужно избавиться.

Коллинз подошел ближе и потряс столб обеими руками, после чего почесал подбородок.

– Крепко засел, – заметил он. – Сдается мне, он тут уже много лет, мистер Анструтер. С ним будет не так просто управиться, как со скамейками.

– Твоя хозяйка хочет, чтобы через час этого столба тут не было, – уточнил мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.

– Вы уж простите, сэр, но попробуйте сами сдвинуть его с места. Нет, сэр, как ни старайся, а выше головы не прыгнешь, правда ведь, сэр? Тут придется долго копать, сэр, к вечернему чаю, может быть, и закончим. Я скажу напрямик, сэр, уж не взыщите: сначала нам с мальчишкой нужно будет взрыхлить землю вокруг столба, а с этим быстро не управиться. Ну а скамейки… – Коллинз, кажется, хотел продемонстрировать сметливость, – скамейки убрать – пара пустяков, нужна лишь тележка. И часа не понадобится, только слово скажите. Но…

– Что – «но», Коллинз?

– Ну, мне негоже противиться приказанию, как и вам… и всякому другому, – прибавил он несколько торопливо, – но, уж простите, сэр, не лучшее это место для роз. Вы только поглядите на эти кусты самшита да калины – сюда же свет совсем не пробивается…

– Ах да, некоторые кусты, само собой, придется срубить.

– Ну да, срубить! Конечно, как же иначе. Вот только… Прошу простить, мистер Анструтер…

– Извини, Коллинз, мне пора. Я слышу, что автомобиль уже у ворот. Хозяйка тебе все объяснит. Я ей передам, что скамьи ты уберешь сейчас, а столб – ближе к вечеру. Всего хорошего.

И Коллинз остался на прогалине один, задумчиво почесывая подбородок. Миссис Анструтер выслушала доклад с некоторой досадой, но смирилась с неизбежным.

К четырем часам дня она отпустила мужа поиграть в гольф, дала необходимые указания Коллинзу, покончила с делами по дому и распорядилась поставить в нужном месте складной стул и зонтик от солнца. Едва она уселась, чтобы поработать над наброском церкви, видневшейся из-за кустов, как к ней торопливо приблизилась служанка и сообщила о визите мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была среди немногих еще остававшихся в округе членов семьи, у которой Анструтеры несколько лет назад купили Уэстфилд-холл. Теперь она готовилась к переезду, и, по всей видимости, это был ее прощальный визит в поместье.

– Пригласи ее, пожалуйста, сюда, – велела миссис Анструтер, и вскоре перед ней появилась мисс Уилкинс, дама зрелых лет.

– Да, завтра я покидаю Ясени. С удовольствием расскажу брату, как преобразилась усадьба благодаря вам. Ему, конечно, немного жаль старого дома, как и мне, – но сад выглядит просто чудесно.

– Мне очень приятно это слышать. Но не думайте, что все новшества уже позади. Взгляните, где я решила посадить розы. Здесь недалеко.

И миссис Анструтер принялась многословно излагать свои планы, однако мисс Уилкинс, кажется, слушала ее вполуха.

– Очаровательно, – ответила она наконец рассеянным тоном. – Но знаете, миссис Анструтер, боюсь, я задумалась о былом. Я очень рада, что мне довелось напоследок узреть это место в его первозданном виде. Мы с Фрэнком однажды пережили здесь небольшое приключение.

– Вот как? – Миссис Анструтер улыбнулась. – Прошу вас, расскажите. Наверняка что-то необычное и прелестное.

– Не сказать чтобы прелестное, но довольно любопытное. В детстве мы никогда не приходили на это место поодиночке, да и сейчас мне порой делается не по себе при мысли о нем. Знаете, бывают такие чувства, которые сложно выразить словами – по крайней мере мне, – а если и пытаешься кое-как объяснить, то звучит это донельзя нелепо. Но я расскажу вам, как смогу, почему этот закуток вызывал у нас ужас, когда мы были одни. Однажды душным осенним вечером Фрэнк куда-то запропастился, и я пошла искать его, чтобы позвать к чаю. Внезапно, идя по дорожке, я заметила его – он не прятался в кустах, как я предполагала, а сидел на скамейке в деревянной беседке, что стояла здесь раньше, в самом уголке. Фрэнк спал, и на лице его застыло такое жуткое выражение – я подумала, что он, верно, заболел или даже умер. Я подбежала, окликнула его и потрясла за плечи, чтобы разбудить. Он проснулся с воплем. Уверяю вас, бедняжка был вне себя от страха. Он потащил меня в дом и потом всю ночь не мог сомкнуть глаз. Помнится, кому-то пришлось сидеть у его постели. Вскоре он пришел в себя, но еще несколько дней не мог рассказать мне, что же его так напугало. Потом все же выяснилось, что он задремал в беседке и увидел очень странный, бессвязный сон. В этом сне Фрэнк мало что мог увидеть, но очень многое ощутил – и притом весьма явственно. Поначалу он оказался в просторной зале, наполненной людьми, и напротив него был некто «очень властный». Ему задавали вопросы, крайне важные вопросы, но кто-то – то ли человек напротив, то ли кто-то еще – превратно истолковывал каждый его ответ и обращал его слова против него самого. Голоса доносились как будто издалека, однако Фрэнк запомнил кое-какие обрывки: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Ваш ли это почерк?» и тому подобное. Теперь-то я понимаю, что ему приснилось заседание некоего суда, но в детстве нам не дозволяли читать газет. Никак не возьму в толк, откуда восьмилетний мальчишка мог так ясно представлять себе, что происходит в судебном зале. Во сне Фрэнк ощущал всепоглощающее отчаяние, страх и подавленность (хотя, думаю, он выразил это другими словами). Потом наступил перерыв, в течение которого он не находил себе места от беспокойства и тоски. А дальше последовала новая сцена: мрачным промозглым утром Фрэнка вывели наружу. Шел легкий снег. Он стоял на улице, по крайней мере, вокруг него были дома, и повсюду толпились люди. По скрипучим деревянным ступеням его потащили наверх, на какой-то помост, но все, что он видел, – это небольшой костер, разведенный где-то подле него. Человек, державший Фрэнка за локоть, отпустил его и направился к костру; и тогда, рассказывал брат, он испытал ни с чем не сравнимый ужас, гораздо более сильный, чем прежде. Он не знал, что с ним сталось бы, если б я его не разбудила. Чудной сон для ребенка, вы не находите? Впрочем, довольно о том дне. Той же осенью, несколько позже, мы с Фрэнком как-то коротали время в том месте; я сидела в беседке. Начало смеркаться, и я послала его в дом спросить, готов ли чай, а сама осталась дочитывать главу в какой-то книге. Фрэнк долго не возвращался, а сумерки сгущались так быстро, что мне пришлось склониться к самым страницам, чтобы различать буквы. И вдруг я услышала чей-то шепот, раздавшийся прямо в беседке. Я почти ничего не смогла разобрать, только пару слов: «Тяни, тяни. Я подтолкну, а ты тяни».

Я в страхе вскочила. Голос – чуть громче шепота – был крайне хриплым и сердитым, но при этом звучал словно издалека, совсем как те голоса, которые брат слышал во сне. Несмотря на страх, мне хватило смелости оглядеться по сторонам, дабы понять, откуда он исходит. И – только не смейтесь, я клянусь, что это сущая правда, – громче всего он зазвучал, когда я прижалась ухом к старому деревянному столбу, служившему опорой скамьи. Я была совершенно в этом уверена и, помнится, даже достала ножницы из корзинки с рукоделием, чтобы сделать на столбе несколько надрезов, – сама не знаю для чего. Интересно, не тот ли самый это столб… Да, на нем виднеются какие-то царапины… впрочем, я не уверена. Как бы то ни было, он похож на тот столб. Отец прознал, что нас обоих здесь что-то сильно напугало, и как-то вечером сам наведался в беседку, после чего ее очень скоро снесли. Я случайно подслушала разговор отца со стариком, которому случилось тогда работать в усадьбе, и тот сказал: «Не извольте беспокоиться, сэр, он надежно заперт и сам нипочем не сможет выбраться». Когда я спросила, о ком они ведут речь, отец ничего толком не ответил. Возможно, родители и рассказали бы мне, что к чему, когда я подросла; но, как вы знаете, мы с Фрэнком рано осиротели. Должна признаться, эта история еще долго не давала мне покоя и я не раз принималась расспрашивать деревенских стариков и старух об этом месте; однако они либо ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Ах, я совсем утомила вас своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка и впрямь долго будоражила наши с Фрэнком мысли. Можете сами вообразить, каких историй мы про нее насочиняли! Что ж, любезная миссис Анструтер, я вынуждена вас покинуть. Мы наверняка повидаемся зимой в городе, не так ли?

И после еще нескольких прощальных фраз разговор завершился.

К вечеру на лужайке не осталось ни скамеек, ни столба. Как известно, на исходе лета погода часто бывает изменчива, и простывший на ветру Коллинз во время ужина послал супругу попросить у хозяев немного бренди, опасаясь, что на следующий день не сможет работать.

Наутро миссис Анструтер пребывала не в лучшем расположении духа. Она была уверена, что ночью в поместье пробрались какие-то бродяги.

– И еще, Джордж, как только Коллинз поправится, вели ему прогнать этих ужасных сов. Я никогда не слышала такого уханья. Одна из них, я уверена, сидела прямо у нас за окном – очень крупная, судя по голосу. Я с ума бы сошла, если б она залетела в спальню. Неужто ты не слышал? Нет, конечно нет, ты крепко спал, как и всегда. Впрочем, не могу не заметить, Джордж, выглядишь ты неважно.

– Дорогая, еще одна ночь вроде этой – и я буду вконец разбит. Ты не представляешь, какие сны мне снились. После пробуждения мне не хотелось их даже вспоминать, да и сейчас я не решился бы заговорить, не будь у нас в столовой так светло и солнечно.

– Послушай, Джордж, это совсем на тебя не похоже. Наверное, ты съел что-то не то… Хотя вчера мы ужинали вместе. Разве что ты решил перекусить в этом своем несносном клубе.

– Нет-нет, я всего лишь выпил там чаю и съел кусок хлеба с маслом. Хотелось бы мне знать, чем навеян этот сон, – ведь обычно наши сны складываются из обрывков увиденного или прочитанного. Я расскажу тебе, Мэри… надеюсь, ты не заскучаешь…

– Мне будет интересно послушать, Джордж. А если я заскучаю, то прерву тебя.

– Что ж, хорошо. Позволь заверить, что это был не обычный ночной кошмар. Я не видел никого, кто говорил бы со мной или дотрагивался до меня, и тем не менее я пребывал в жуткой уверенности, что все это происходит наяву. Мне привиделось, будто я сижу… или нет, хожу взад-вперед… по какой-то старинной комнате, обшитой панелями. В камине догорала кипа бумаг, а я чувствовал себя крайне обеспокоенным. В комнате был еще кто-то, вероятно слуга, и я велел ему: «Лошадей, да поскорее!» Потом, спустя некоторое время, я услышал, что по лестнице поднимаются несколько человек, царапая шпорами дощатые ступени. Дверь распахнулась, и случилось то, чего я боялся.

– Но что именно?

– В том-то и дело, что я не знаю; я испытал потрясение, от которого либо просыпаешься, либо проваливаешься в черноту. Со мной случилось второе. Потом я очутился в просторной мрачной зале, тоже обшитой панелями. Там было много людей, и меня, очевидно…

– Полагаю, тебя судили, Джордж.

– Боже! Так и есть, Мэри. Неужели тебе приснился такой же сон? Как странно!

– Нет-нет. Я почти не спала и не видела снов. Продолжай, Джордж, я объясню тебе позже.

– Ты права; меня судили и, судя по моему ужасу, хотели приговорить к казни. Никто не выступал в мою защиту, и где-то вдалеке… на скамье… сидел ужаснейший человек – он был предвзят, извращал смысл моих слов, задавал отвратительные вопросы…

– Что за вопросы?

– В какие дни я бывал там-то и там-то, какие письма я якобы писал, почему сжег такие-то бумаги. Я помню, как он смеялся над моими ответами, вконец сбивая меня с толку. Знаю, в этом вроде бы нет ничего страшного, но, Мэри, во сне я испытывал полное отчаяние. Я отчего-то уверен, что этот человек в самом деле когда-то жил на земле и был отъявленным злодеем. Он говорил мне такие вещи…

– Достаточно, я не хочу знать, что он говорил. Я могу в любой день послушать чужую брань, придя на поле для гольфа. Какой приговор тебе вынесли?

– Обвинительный, можешь не сомневаться. Он об этом позаботился. Мэри, если б я только мог объяснить тебе, в каком чудовищном напряжении я пребывал после суда! Я несколько дней ждал чего-то, писал письма, крайне для меня важные, но не получал на них ответа. Потом меня вывели на улицу…

– Ах!

– Что такое? Ты знаешь, что я увидел?

– Стоял холодный, пасмурный день, шел снег, и неподалеку был разведен костер?

– Боже мой, да! Тебе приснился тот же кошмар! Нет? Ты уверена? Как странно! Да, я убежден, что это была казнь за государственную измену. Я помню солому, на которую меня бросили, и жуткую тряску. Потом меня повели вверх по ступеням, и кто-то крепко держал меня за руку. Я мельком увидел лестницу и услышал гомон огромной толпы. Боюсь, теперь я не смогу находиться в толпе людей и слышать гул их голосов. Одно хорошо – я не досмотрел сон до конца. Он прервался, оставив лишь оглушительный шум у меня в голове. Но Мэри…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Полагаю, это что-то вроде чтения мыслей на расстоянии. Вчера меня навестила мисс Уилкинс и рассказала про сон, который приснился в далеком детстве ее брату. Должно быть, я вспомнила ее рассказ прошлой ночью, когда лежала без сна, слушая, как ухают те ужасные совы и хохочут в кустах те проходимцы. Кстати, стоило бы проверить, не набедокурили ли они там, да и сообщить в полицию тоже не помешает. Так или иначе, я полагаю, что мои мысли неким образом передались тебе, пока ты спал. Крайне удивительное явление, но мне жаль, что из-за него у тебя выдалась такая скверная ночь. Сегодня тебе лучше побыть на свежем воздухе.

– Мне уже намного лучше, но я и в самом деле не прочь отправиться в клуб и с кем-нибудь сыграть. Ну а ты?

– Утром у меня хватает забот. А после обеда, если ничто не помешает, я хочу закончить свой рисунок.

– Конечно. Мне не терпится его увидеть.

Как выяснилось, кустам не было причинено никакого ущерба. Мистер Анструтер с рассеянным любопытством осмотрел место будущего розария, где лежал на земле выкопанный столб, и яму, что зияла рядом. Коллинз пошел на поправку, но пока не готов был вернуться к работе. По словам жены, он выразил надежду, что, расчищая прогалину, сделал все правильно. Вдобавок миссис Коллинз пожаловалась на жителей Уэстфилда, которые любят пустословить, а хуже всех – прежние владельцы: считают себя великими знатоками только потому, что прожили здесь всю жизнь. Что именно они наговорили, осталось загадкой; было ясно лишь, что этот вздор сильно расстроил Коллинза.

Немного вздремнув после ланча, миссис Анструтер удобно устроилась на складном стульчике у дорожки, что вела через кусты к боковым воротам церковного кладбища. Больше всего миссис Анструтер любила рисовать здания и деревья, и здесь у нее была отличная возможность запечатлеть и то и другое. Она усердно взялась за работу, и к тому моменту, когда солнце скрылось за лесистыми западными холмами, рисунок был почти закончен и оказался весьма неплох. Миссис Анструтер хотела было его доделать, но из-за недостатка света решила отложить заключительные штрихи на завтра. Она встала и, прежде чем направиться к дому, немного полюбовалась чистым зеленоватым небом на западе. Потом, проходя мимо темных зарослей самшита, она еще раз остановилась на границе между дорожкой и прогалиной, окинула взглядом безмятежный вечерний пейзаж и мысленно отметила, что на горизонте, похоже, виднеется башня одной из церквей Рутинга. В кустах слева от нее что-то зашуршало – наверное, птица. Миссис Анструтер обернулась и вздрогнула, обнаружив среди ветвей нечто, напомнившее ей одну из ноябрьских масок. Она пригляделась.

Нет, то была не маска, а человеческое лицо – крупное, гладкое, розовощекое. Миссис Анструтер запомнила бисеринки пота на лбу, чисто выбритые скулы и подбородок и закрытые глаза. Также она запомнила, с невыносимой для нее ясностью, слегка приоткрытый рот и зуб, выглядывавший из-под верхней губы. Прямо у нее на глазах лицо опять скрылось в темных зарослях. Вбежав под спасительный домашний кров и захлопнув дверь, миссис Анструтер упала без чувств.

Они с мужем провели неделю или больше в Брайтоне, приходя в себя после этих потрясений, а затем получили из Археологического общества Эссекса письмо с вопросом, нет ли в их поместье некоторых исторических изображений, которые было бы желательно воспроизвести в книге об эссекских портретах, готовящейся к печати при содействии упомянутого Общества. К этому письму было приложено другое, от секретаря организации, содержавшее следующий пассаж:

«В особенности нас интересует подлинник гравюры, фотокопию которой я прилагаю к письму. На гравюре изображен сэр ***, лорд главный судья времен царствования Карла II; оказавшись в опале, он, как вам, несомненно, известно, уехал в Уэстфилд и там, как принято считать, умер, терзаемый муками совести. Возможно, вас заинтересует запись, обнаруженная недавно в приходских книгах не Уэстфилда, а приорства Рутинг. Там говорится, что после смерти сэра *** в приходе начали твориться совершенно невообразимые вещи и настоятель был вынужден заручиться помощью служителей со всего Рутинга, дабы его похоронить. Заканчивается эта запись так: „Столб стоит в поле, к западу от церковного кладбища Уэстфилда“. Возможно, в вашем приходе сохранились какие-то предания, связанные с этой историей».

Приложенная к письму фотокопия вызвала у миссис Анструтер воспоминания, которые повергли ее в глубокое потрясение. Было решено, что зиму ей стоит провести за границей.

Когда мистер Анструтер вернулся в Уэстфилд, чтобы приготовиться к отъезду, он, само собой, рассказал обо всем случившемся приходскому священнику, престарелому джентльмену, который, выслушав его, не слишком удивился.

– Я и сам, надо сказать, догадывался о чем-то подобном. Кое-что узнал от стариков, а кое-что подметил у вас в поместье. Ведь и мы в известной мере от этого пострадали. Да, поначалу было страшно: то упомянутое вами уханье сов, то чьи-то голоса. В иную ночь – здесь, в этом саду, в другую – возле некоторых домов. Но это происходит все реже, и со временем, я думаю, неприятности сойдут на нет. В наших приходских книгах не значится ничего, кроме даты погребения и фразы, которую я долго принимал за надпись на фамильном гербе; но совсем недавно я присмотрелся и обнаружил, что она добавлена позже и подписана инициалами одного из наших настоятелей, жившего в самом конце семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Вот, взгляните: «Quiēta non movēre»[39]. Я думаю… Впрочем, я сам не знаю, что́ я думаю.