Осенний день клонился к вечеру. Пожилой джентльмен с худощавым лицом и пышными седыми бакенбардами, толкнув распашную дверь, вошел в вестибюль одной знаменитой библиотеки и, обратившись к дежурному, сказал, что хотел бы воспользоваться своим правом взять книгу навынос. Да, конечно, – если его имя значится в списке лиц, обладающих этой привилегией. Он протянул свою визитную карточку: «Мистер Джон Элдред». Имя сверили с упомянутым списком, и разрешение было получено.

– Спасибо, только знаете что, – сказал посетитель, – я давно не был здесь, боюсь заплутать в ваших коридорах. К тому же до закрытия остается мало времени, а бегать вверх-вниз по лестнице мне здоровье не позволяет. Вот тут записано название книги. Нельзя ли попросить кого-нибудь из сотрудников сходить за ней?

Дежурный на секунду задумался и подозвал проходившего мимо молодого человека.

– Мистер Гарретт, у вас не найдется свободной минутки помочь этому джентльмену?

– С удовольствием помогу, – ответил мистер Гарретт, забирая листок с названием. – Кажется, я даже знаю, где искать: месяц или два назад я проводил переучет в том отделе. Но на всякий случай посмотрю в каталоге. Как я понимаю, сэр, вас интересует именно это издание?

– Да, будьте любезны, это – и никакое другое, – подтвердил мистер Элдред. – Вы меня очень обяжете.

– Ну что вы, сэр, какие пустяки! – И мистер Гарретт поспешно удалился.

– Так я и думал, – сказал он сам себе, когда его палец, скользивший по страницам каталога, остановился на нужной записи. – «Талмуд: трактат Миддот, с комментариями Нахманида. Амстердам, 1707. 11.3.34». Отдел гебраистики, разумеется. Найти не составит труда.

Мистер Элдред, расположившись в глубоком кресле, с нетерпением ожидал в вестибюле своего гонца, и, когда тот сбежал вниз по лестнице с пустыми руками, лицо его разочарованно вытянулось.

– Сожалею, что вынужден огорчить вас, сэр, – сказал молодой человек, – но книга сейчас у другого читателя.

– О господи! – воскликнул мистер Элдред. – Неужели? Вы уверены? Тут не может быть ошибки?

– Вряд ли, сэр. Но если вы еще немного подождете, то, вероятно, встретите джентльмена, который взял ее. Он должен вскоре покинуть библиотеку. Я почти уверен, что видел, как он снял с полки эту самую книгу.

– Что вы говорите! Случайно, не знаете, кто он? Какой-нибудь профессор – или студент?

– Не думаю. Определенно не профессор, иначе я узнал бы его. Правда, вечером в той части библиотеки неважное освещение, а лица его я не видел. Невысокий, в летах… возможно, священник, судя по облачению. Это все, что я могу сказать. Если дождетесь его, я спрошу, не уступит ли он вам эту книгу. Может быть, она не так уж срочно нужна ему.

– Нет-нет, – воспротивился мистер Элдред, – я не… Я не могу здесь задерживаться. Спасибо, но… нет. Мне надо идти. Загляну опять завтра утром. Надеюсь, вам удастся выяснить, кто взял книгу.

– Непременно выясню, сэр. Книга будет ждать вас, если мы с ним…

Но мистер Элдред уже выскочил за дверь, хотя излишняя торопливость, по его же словам, грозила навредить его здоровью.

У Гарретта оставалось немного времени до конца рабочего дня, и он подумал: «Вернусь-ка в отдел и поговорю со стариком. Скорее всего, он сможет на день-другой расстаться с книгой. Чутье подсказывает, что второй претендент не будет долго держать ее у себя». И он снова поднялся в отдел гебраистики. Однако внутри никого не было, а том с индексом 11.3.34 стоял на своем месте на полке. Выходит, он напрасно обманул ожидания клиента. Гарретту стало досадно: в каком-то смысле это задевало его профессиональную честь. Будь его воля – не уважай он библиотечные правила, – он тут же отнес бы книгу в вестибюль, чтобы наутро ее вручили мистеру Элдреду. Впрочем, мистер Элдред наверняка попросит вызвать его. Перед уходом мистер Гарретт сказал вахтеру-дежурному, чтобы тот немедля послал за ним, как только появится мистер Элдред. Однако утром он сам столкнулся с мистером Элдредом в вестибюле – через несколько минут после открытия библиотеки, когда там еще никого, кроме штатных сотрудников, не было.

– Прошу меня простить, – сказал он, – обычно я не допускаю таких глупых ошибок. Понимаете, сэр, тот старый джентльмен при мне снял том с полки, но не раскрыл его – так поступают, когда хотят забрать книгу с собой, а не просто свериться с каким-то местом в тексте, и я был совершенно уверен… Не важно, я мигом сбегаю наверх и уж на этот раз вручу ее вам.

Потянулись минуты. Мистер Элдред прохаживался взад-вперед по вестибюлю, читал объявления, поглядывал на часы, садился, устремив взгляд на лестницу, – словом, делал все, что способен проделать за двадцать минут человек, снедаемый нетерпением. Наконец он не выдержал и спросил дежурного, очень ли далеко находится тот отдел, куда удалился мистер Гарретт.

– Я и сам удивляюсь, сэр, вообще-то он шустрый малый. Должно быть, его затребовал к себе старший библиотекарь, но все равно это странно: он сказал бы начальству, что вы ждете его внизу. Сейчас свяжусь с ним по переговорной трубе и выясню, в чем загвоздка.

Дежурный подошел к переговорному устройству, задал свой вопрос и приник ухом к трубе. Выслушав ответ, он переменился в лице и снова что-то спросил. Ему коротко ответили. Он вернулся к своей конторке и, понизив голос, сказал:

– К сожалению, сэр, опять какое-то недоразумение. Кажется, мистеру Гарретту стало плохо. Начальник вызвал ему кеб к служебному входу и отправил домой. Какой-то удар, не иначе.

– Что? В самом деле? Его ударили?

– Нет, сэр, ничего такого, я говорю про удар в медицинском смысле, ну там внезапный приступ, обморок или еще что… Не больно-то крепок наш мистер Гарретт. Но если вы беспокоитесь о книге, сэр, так, может быть, вы сумеете сами найти ее. А то некрасиво получается – вы уже второй раз подряд приходите зря…

– Э-э… Даже не знаю. Я огорчен, что мистеру Гарретту стало плохо, пока он пытался оказать мне услугу. Думаю, книга подождет, сейчас будет правильнее навестить мистера Гарретта. Вы ведь дадите мне его адрес?

С этим не возникло затруднений. Взглянув на адрес, мистер Элдред понял, что молодой человек живет в меблированных комнатах неподалеку от вокзала.

– Да, и последний вопрос. Вчера, после того как я ушел, вы не заметили, выходил ли из библиотеки старый джентльмен, по виду священник, в таком… э-э… черном облачении? Я подумал, вдруг он… то есть, возможно, он еще оставался… в общем, вдруг я его знаю.

– Нет, сэр, точно нет. После вас отсюда вышли только два джентльмена, оба нестарые: мистер Картер с нотами и один профессор с парой романов. Больше никто не выходил. И я наконец сел выпить чаю… Премного благодарен, сэр.

Встревоженный оборотом событий, мистер Элдред нанял кеб и поехал к мистеру Гарретту, однако молодой человек был не в состоянии принимать посетителей. По мнению квартирной хозяйки, ему стало лучше, но он все еще не оправился от случившегося. Сославшись на доктора, она посоветовала мистеру Элдреду перенести свой визит на утро. В сумерках мистер Элдред вернулся в гостиницу, где провел, сдается мне, не самый веселый вечер.

На следующий день ему удалось-таки повидаться с мистером Гарреттом. Когда мистер Гарретт пребывал в добром здравии, это был жизнерадостный молодой человек весьма приятной наружности. Но сейчас он являл собой какое-то жалкое, бледное существо, обложенное подушками в кресле у камина; он ежеминутно вздрагивал и косился на дверь. Впрочем, если больной и опасался нежелательных визитеров, мистер Элдред был очевидно не из их числа.

– Нет, это вы примите мои извинения! Я ужасно переживал, что не знаю вашего адреса и не могу с вами объясниться. И теперь очень рад видеть вас у себя. Простите великодушно, что доставил вам столько беспокойства, но, поверьте, я никак не мог предвидеть такого… того, что случилось со мной.

– Само собой! Однако… Я в некотором роде доктор. Могу я спросить вас… Не сомневаюсь, вы уже получили необходимые рекомендации, и все же… Вы упали?

– Нет. То есть я действительно рухнул на пол… но не с высоты, не оттого что закружилась голова. Я упал от… потрясения.

– Иными словами, вас что-то напугало. Померещилось что-нибудь?

– Боюсь, не померещилось. Я на самом деле кое-что увидел. Помните тот день, когда вы в первый раз пришли в библиотеку?

– Ну конечно. Только прошу вас, не надо ничего описывать… Воспоминания не пойдут вам на пользу.

– Напротив. Думаю, мне станет легче, если я расскажу об этом кому-то вроде вас: возможно, вы сумеете найти рациональное объяснение. Едва я зашел в отдел, где хранится ваша книга…

– Не нужно, мистер Гарретт, я настаиваю. Помимо всего прочего, у меня не так много времени, я еще должен собрать вещи и успеть на поезд. Нет, ни слова больше – это расстроит вас сильнее, чем вы можете себе представить. Напоследок позвольте мне сказать… Я поневоле чувствую свою вину за ваше нездоровье и хотел бы возместить вам расходы, которые выражаются в… мм?..

Его предложение было решительно отклонено. Мистер Элдред не стал тратить время на уговоры и откланялся, но, прежде чем он вышел за дверь, мистер Гарретт сунул ему в руку записку с библиотечным индексом трактата Миддот, чтобы он при желании мог самостоятельно отыскать книгу в библиотеке. Но мистер Элдред там больше не появлялся.

В тот же день Уильяма Гарретта посетил некий Джордж Эрл – его сверстник и коллега. Эрл был среди тех, кто обнаружил Гарретта лежащим без чувств на полу у выхода из так называемого отдела гебраистики – закутка с книгами на иврите, примыкавшего к центральному проходу в широкой галерее. С той минуты он не переставал тревожиться о здоровье товарища. Едва библиотека закрылась для читателей, Эрл примчался к нему.

– Послушай, старина, – сказал он (сперва потолковав о том о сем), – я понятия не имею, отчего ты вдруг почувствовал себя скверно, но у меня такое впечатление, будто скверной отравлен самый воздух нашей библиотеки. Хочешь верь, хочешь нет, но перед тем, как мы наткнулись на тебя, я шел с Дэвисом по галерее и говорил ему: «Откуда здесь этот спертый, затхлый запах? Даже не знаю, с чем сравнить его. Таким надышишься – заболеешь». На минуту представь, что кто-то долго живет в атмосфере зловония, – а ничего отвратительнее мой нос в жизни не нюхал, уверяю тебя!.. Ведь раньше или позже организм насквозь пропитается этим мерзким духом и сам начнет источать его, как ты думаешь?

Гарретт замотал головой.

– Запах запахом, но он не висит в воздухе постоянно, хотя в последние два дня я тоже замечал… что-то вроде невероятно сильного запаха трухи или тлена. Нет, не в том дело – на меня подействовало не это, а то, что я увидел. Давай я тебе расскажу. Я зашел в отдел гебраистики взять книгу для читателя, который ожидал меня в вестибюле, – ту самую, с которой я накануне допустил оплошность. Тогда я по просьбе того же человека поднялся в отдел и увидел, как старик-священник в рясе снял ее с полки. Своему клиенту я сообщил, что книга «на руках». С тем он и ушел, чтобы назавтра снова прийти за ней. А я вернулся наверх спросить у священника, нельзя ли ненадолго забрать ее у него, но священника нигде не было, а книга стояла на месте. На следующий день, то есть вчера, я опять поднялся в отдел, как уже сказал тебе, и – кто бы мог подумать! – в десять часов утра, при наилучшем освещении, какое только бывает в этих темных отделах, – я вновь вижу давешнего священника: стоит спиной ко мне и разглядывает книги на нужной мне полке, и голова у него такая страшная, лысая!.. (Шляпу он оставил на столе.) Я уставился на него, точно завороженный. На редкость уродливая лысая голова, говорю я тебе. И вид у нее был какой-то неживой, словно она вся высохла и наполовину истлела, а редкие тонкие волоски больше напоминали паутину, чем обычный человеческий волос. Я кашлянул, шаркнул ногой – словом, немного пошумел, желая привлечь его внимание. Он обернулся, и я увидел его лицо – совершенно мне незнакомое. Говорю тебе, я не мог ошибиться! Хотя нижней части лица я по какой-то причине не разглядел, зато верхнюю разглядел лучше некуда: сухая, как у мумии, с провалами глазниц, затянутыми от бровей до скул паутиной… густой паутиной! Вот отчего я лишился чувств, как принято выражаться, и больше мне сказать нечего.

Какие бы объяснения вышеописанному феномену ни предложил Эрл, нам нет до них дела, поскольку они не смогли убедить Гарретта, что он не видел того, что видел.

Прежде чем Уильям Гарретт вновь вернулся к работе, он – по настоянию старшего библиотекаря – взял недельный отпуск, дабы сменить обстановку и окончательно прийти в себя. Через несколько дней после странного происшествия молодой человек уже шел по железнодорожной платформе, высматривая подходящее купе для курящих в поезде, который должен был доставить его в прибрежный городок Бёрнстоу, где прежде Гарретт никогда не бывал. Только одно купе отвечало его желаниям, но, едва он приблизился к двери, в проеме возникла мужская фигура, так живо напомнившая мистеру Гарретту о недавнем жутком случае в библиотеке, что ему сделалось тошно и он не раздумывая рванул на себя дверь соседнего купе, лишь бы поскорее спрятаться, словно за ним по пятам гналась смерть. Поезд тронулся. Должно быть, Гарретт снова лишился чувств – очнулся он от запаха нюхательной соли, которую кто-то поднес к его лицу. Его лекарем оказалась миловидная пожилая леди; она и ее дочь были единственными пассажирами в этом вагоне.

Если бы не обморок, Гарретт навряд ли вступил бы в беседу с попутчицами. Однако при сложившихся обстоятельствах неминуемо воспоследовали изъявления благодарности, вежливые вопросы и ни к чему не обязывавший дорожный разговор. К концу пути Гарретт обзавелся не только заботливым лекарем, но и квартирной хозяйкой: миссис Симпсон сдавала в Бёрнстоу комнаты, которые, судя по их описанию, его более чем устраивали. В это время года городок был пуст, поэтому Гарретт довольно много времени проводил в обществе матери и дочери, находя его весьма приятным. На третий день своего пребывания в Бёрнстоу он уже так подружился с хозяйками, что те позвали его провести вечер в их гостиной.

В ходе вечерней беседы невзначай всплыл тот факт, что Гарретт служит в библиотеке.

– Ах, библиотеки – это чудесно! – сказала миссис Симпсон, со вздохом опустив рукоделие себе на колени. – Однако же книги сыграли со мной злую шутку… Вернее, не книги, а книга.

– Книги кормят меня, миссис Симпсон, и я не скажу о них дурного слова. Мне очень жаль, что вам они принесли несчастье.

– Возможно, мама, мистер Гарретт сумел бы помочь нам разрешить загадку, – вставила мисс Симпсон.

– Я не хочу обременять мистера Гарретта поисками, на которые может уйти вся жизнь, моя милая, не хочу докучать ему нашими неурядицами.

– Нет-нет, миссис Симпсон. Если я хоть в какой-то мере могу вам помочь, прошу вас, скажите мне, в чем заключается эта загадка. Если нужно что-либо разузнать о книге, я к вашим услугам, у меня есть и навык, и возможности.

– Да, я понимаю… Беда только в том, что мы не знаем названия книги.

– А о чем она, вы тоже не знаете?

– Увы, и этого не знаем.

– Мы знаем, мама, что, скорее всего, она не на английском… Хотя для поисков этого явно мало.

– Пожалуй, мистер Гарретт, – произнесла миссис Симпсон, которая так и не возобновила свое шитье и теперь задумчиво смотрела на огонь в камине, – я расскажу вам нашу историю. Надеюсь, вы сохраните ее в тайне? Благодарю. История такая. У меня был дядя… доктор Рант. Возможно, вы слыхали о нем. Не потому что он был человек выдающийся, а потому что для своего погребения он избрал очень странный способ.

– Кажется, я встречал это имя в каком-то путеводителе.

– Вот-вот, – отозвалась миссис Симпсон. – Он завещал – старый негодник! – похоронить себя сидящим за столом и одетым как при жизни, для чего заранее выстроил под землей, прямо в поле за домом, большой кирпичный склеп. Надо ли удивляться, что люди из окрестных деревень до сих пор уверяют, будто знакомую фигуру в черном облачении постоянно видят тут и там. Но не будем, голубчик, рассуждать о загробных делах, – продолжила миссис Симпсон. – Так или иначе, он умер, лет двадцать с лишком тому назад. Мой дядя был священник, хотя каким чудом ему удалось принять сан, ума не приложу. В последние годы жизни он совсем забросил обязанности пастора – и хорошо сделал, по правде говоря! – и жил на доходы от имения… Очаровательная усадьба, неподалеку отсюда. У него не было ни жены, ни детей; из родни – только племянница, то бишь я, да племянник, и обоих он не больно-то жаловал. Впрочем, дядюшка никого не любил, надо отдать ему справедливость. Но из нас двоих он все-таки больше благоволил к моему кузену – во многом они были под стать друг другу, чего нельзя сказать обо мне: Джон пошел в дядю и характером, и повадками, в которых, уж простите за прямоту, проявлялась его грубая и коварная натура. Возможно, мой дядя тем не менее предпочел бы меня, если бы я не вышла замуж, но я вышла, к его великому неудовольствию. Ну да ничего не поделаешь. Итак, у него было имение и куча денег, как выяснилось впоследствии, и всем своим богатством он распоряжался единолично. Предполагалось, что после его смерти мы с кузеном унаследуем его состояние в равных долях. Однажды зимой, лет двадцать назад, как я уже говорила, он сильно занедужил и послал за мной. Мой муж был тогда жив, но старик не желал и слышать о том, чтобы мы приехали вместе. Подъезжая к усадьбе, я увидела, как кузен Джон в открытой коляске отбывает в превосходном расположении духа, по крайней мере, мне так показалось. Я поселилась в дядином доме и прилежно ухаживала за больным, хотя очень скоро поняла, что он уже не поправится; да он и сам это понимал. За день до своей кончины он ни на шаг не отпускал меня от себя, и я сердцем чувствовала: дядя собирается сообщить мне что-то… скорее всего, неприятное… и до последнего откладывает – боюсь, намеренно, желая заставить меня томиться неопределенностью. Наконец час пробил.

«Мэри, – сказал он, – Мэри, я составил завещание в пользу Джона: ему достанется все, Мэри».

Что и говорить, это был удар для меня. Мы с мужем жили небогато, и, если бы муж мог позволить себе свободнее распоряжаться деньгами, это продлило бы его дни. Так я подумала, но дяде ничего или почти ничего не сказала: лишь заметила, что он вправе поступать, как ему угодно, – отчасти потому, что не находила слов, отчасти потому, что ждала продолжения. И я не ошиблась, продолжение последовало.

«Однако ж, Мэри, – сказал он, – я недолюбливаю Джона и потому написал еще одно завещание – в твою пользу. Ты можешь получить все. Только сперва тебе придется найти это завещание. Ведь я не скажу, где оно! – Он захихикал, очень довольный собой, а я молча ждала, догадываясь, что он еще не закончил. – Умница, – похвалил он меня, – наберись терпения, и я сообщу тебе ровно столько, сколько уже сообщил Джону. Но имей в виду: ты не сможешь обратиться в суд на основании моего устного заявления – тебе нечего будет предъявить, кроме своего честного слова, а Джона голыми руками не возьмешь, он на одно твое слово найдет десять таких, что хоть святых вон выноси! Ну, с этим ясно, теперь к делу. Видишь ли, мне пришла фантазия написать завещание каким-нибудь необычным способом, и я написал его в книге – в печатной книге, Мэри. А у меня в доме тысячи книг. Но – внимание! Не трать на них время, ибо той книги нет среди них. Она хранится в надежном месте – там, куда Джон мог бы запросто пойти, если бы знал, где искать, и куда тебе хода нет. Завещание выправлено как полагается, подписано и засвидетельствовано, только на свидетелей не очень рассчитывай, навряд ли ты их скоро отыщешь».

Я по-прежнему молчала. Если бы я позволила себе малейшее движение, то, боюсь, схватила бы старого негодника за плечи и хорошенько встряхнула. Он лежал да посмеивался.

«Так-так, – наконец изрек он, – ты приняла эту новость с похвальным спокойствием, и, раз уж я хочу предоставить вам обоим равные шансы, а у Джона есть небольшое преимущество в виде свободного доступа в то место, где хранится книга, я сообщу тебе две дополнительные подробности, о которых ему не сказал. Завещание написано по-английски, но ты не поймешь этого, даже если тебе посчастливится увидеть его. Вот тебе первая подсказка. Вторую ты обнаружишь после моей смерти в письменном столе, в конверте с твоим именем: внутри будет некое указание для поиска книги, если, конечно, тебе хватит ума им воспользоваться».

Через несколько часов дядя скончался, и, хотя я обратилась к Джону Элдреду в попытке…

– К Джону Элдреду? Простите, миссис Симпсон… На днях я повстречал человека по имени Джон Элдред. Как выглядит ваш кузен?

– Мы с ним не виделись уже лет десять. Должно быть, теперь это сухопарый стареющий джентльмен, и, если он не сбрил свои чудовищные бакенбарды на пол-лица, которые, кажется, называют «дандрери»…

– Так и есть! Это он.

– Где же вы повстречали его, мистер Гарретт?

– Не знаю, можно ли вам сказать… – слукавил мистер Гарретт. – В одном публичном месте. Но вы не закончили рассказ.

– Собственно, рассказывать больше нечего. Джон Элдред, как и следовало ожидать, письма мои попросту игнорировал. После дядиной смерти он завладел всем его имуществом, включая усадьбу, а мы с дочерью не от хорошей жизни стали сдавать внаем комнаты, хотя на поверку это оказалось вовсе не так ужасно, как я поначалу опасалась.

– Но вы остановились на конверте…

– Ах да! Загадка вот в чем… Достань-ка у меня из стола записку и покажи мистеру Гарретту.

На маленьком листке бумаги не было ничего, кроме пяти цифр, написанных подряд, без пробелов и разделительных знаков: 11334.

Мистер Гарретт задумчиво воззрился на них, хотя в первый миг глаза его вспыхнули. Потом он состроил недовольную гримасу и спросил:

– Как вы думаете, у мистера Элдреда есть какие-то возможности, которых нет у вас, чтобы выяснить название книги?

– Должно быть, есть; во всяком случае, у меня мелькала такая мысль, – ответила миссис Симпсон, – и вот почему. Вероятно, дядя составил завещание в мою пользу незадолго до смерти (кажется, он и сам говорил мне об этом) и книгу с завещанием незамедлительно удалил из своей библиотеки. Но все его книги учтены и описаны в каталоге, а каталог, понятное дело, у Джона, и Джон всегда строго следил за тем, чтобы ни одна книга не была продана. Мне говорили, что он без конца ездит по книготорговцам и библиотекам. Полагаю, он давно сверил с каталогом все книги в дядюшкиной библиотеке и знает, каких именно недостает, – за ними-то он и охотится.

– Да-да, так и есть, – кивнул мистер Гарретт и погрузился в размышления.

На следующий день ему пришло письмо с приказом прервать отпуск в Бёрнстоу и срочно вернуться на службу, о чем он с большим сожалением известил миссис Симпсон.

Как ни жаль было Гарретту расставаться с милыми хозяйками (а им с ним), у него появилось предчувствие, что близится некий кризис, исход которого чрезвычайно важен для миссис (и мисс! – добавим мы от себя) Симпсон.

В поезде Гарретт изнывал от нетерпения и беспокойства. Он всю голову себе сломал, пытаясь припомнить библиотечный шифр той книги, которую запрашивал мистер Элдред, чтобы сопоставить его с цифрами на листке миссис Симпсон. Очевидно, недавнее потрясение так ужасно подействовало на него, что он напрочь забыл не только название и содержание книги, но даже отдел, куда сам не единожды ходил за ней! Вся прочая топография библиотеки, как и прочие обстоятельства, связанные с его работой, послушно всплывала у него в памяти, и оттого он еще больше досадовал на себя.

Имелся и другой повод для недовольства. Надо же быть таким олухом – в раздражении Гарретт даже топнул ногой, – чтобы сперва замешкаться, а после и вовсе забыть спросить у миссис Симпсон, как называется усадьба, где живет Элдред! Ну, это хотя бы поправимо: всегда можно написать ей.

Хорошо еще, что у него был при себе секретный ключ, а именно ряд цифр, записанных на листке бумаги. Если они соотносятся с маркировкой книг в библиотеке, вариантов совсем не много: 1.13.34, 11.33.4 или 11.3.34. Он в два счета проверит их все и, если какой-то книги не окажется на месте, легко выяснит, где она. И Гарретт не мешкая приступил к делу. Правда, несколько минут ему все же пришлось потратить на то, чтобы объяснить свое преждевременное возвращение квартирной хозяйке и коллегам. Номер 1.13.34 был на месте и не содержал никаких посторонних записей. Далее следовало наведаться в одиннадцатый отдел, расположенный в той же галерее, и тут Гарретт почувствовал, как внутри у него все сжалось – вероятно, от подспудных ассоциаций. Но он обязан был завершить начатое. Бегло взглянув на 11.33.4 (этот номер первым попался ему на глаза – на корешке какой-то новенькой книги), он скользнул взглядом по полке с изданиями ин-кварто, соответствовавшими коду 11.3. Там и обнаружился пропуск: отсутствовал номер 34. В мгновение ока убедившись, что книгу не переставили по ошибке на другое место, Гарретт помчался в вестибюль.

– Кто-нибудь выносил книгу одиннадцать – три – тридцать четыре? Не помните, не попадался вам на глаза такой номер?

– Номер? Вы хотите, чтобы я помнил номер? За кого вы меня принимаете, мистер Гарретт! Вот вам формуляры, сами и ройтесь в них, если вам нечем заняться.

– Ну хорошо, а мистер Элдред без меня не заходил? Пожилой джентльмен, который был здесь в тот день, когда я занемог. Вы должны его помнить!

– Обижаете. Ясное дело, я его помню. Нет, он больше не появлялся. После того как вы уехали отдыхать, его здесь не было. Хотя, кажется… Сейчас! Робертс должен знать. Робертс, фамилия Хелдред тебе о чем-то говорит?

– Еще бы! – отозвался Робертс. – Вы про клиента, который заплатил шиллинг сверх цены за пересылку? Все бы так поступали!

– Вы что, отправляли в мое отсутствие книги мистеру Элдреду? Говорите, говорите же! Отправляли?

– Послушайте, мистер Гарретт, если джентльмен делает запрос, оформленный как полагается, и секретарь разрешает отправить книгу, и к заявке приложена коробка с адресом и нужная сумма денег для доставки по железной дороге, как бы вы поступили в таком случае, мистер Гарретт, позвольте вас спросить? Потрудились бы исполнить просьбу или выбросили бы заявку в мусорное ведро и…

– Вы все сделали правильно, Ходжсон… абсолютно правильно. Только… Не позволите ли взглянуть на заявку мистера Элдреда и не сообщите ли мне его адрес?

– Да пожалуйста, мистер Гарретт! Когда меня не учат жить и не рассказывают, что я не знаю своих обязанностей, я всегда рад помочь. Вот формуляр. Последняя отметка: Дж. Элдред, одиннадцать – три – тридцать четыре. Название: Т-а-л-м… Понимайте сами как хотите… в общем, не роман, насколько я могу судить. А вот и собственноручная заявка мистера Хелдреда, тут у него книга значится как… «тракт».

– Спасибо, спасибо… Но где адрес? В заявке он не указан.

– Да, верно, хм… адрес… Погодите, мистер Гарретт, есть у меня его адрес! Заявка-то была вложена в пакет с пустой коробкой, чтобы, значит, мы без лишних хлопот отправили коробку назад вместе с книгой… Очень предусмотрительно. И если я все же допустил какую-то промашку, то только в одном: я не записал адрес доставки в своей книжечке, которую для того и завел. Словом, оплошал, сам не знаю почему, ну да ладно, дело прошлое, сейчас ни у меня, ни у вас нету времени разбираться, отчего так получилось. А что до… Нет, мистер Гарретт, увольте, я не стану забивать себе этим голову!.. Иначе зачем было заводить эту книжечку? С виду обычная записная книжка, но я как раз для того ее и держу – записываю туда все нужные имена и адреса.

– Славная привычка, поистине… однако… Превосходно, благодарю вас. И когда же отправили посылку?

– Сегодня утром, в половине одиннадцатого.

– Это хорошо, сейчас только час пополудни.

Гарретт в задумчивости поднялся по лестнице. Как же узнать адрес? Телеграфировать миссис Симпсон? Но пока ждешь ответа, опоздаешь на поезд. Впрочем, есть один способ. Она говорила, что Элдред поселился в усадьбе дяди. Если так, адрес, возможно, отыщется в библиотечной книге пожертвований. Теперь, когда он знает, как называется издание, пролистать записи не займет много времени. Вскоре журнал поступлений от дарителей уже лежал перед ним. Памятуя о том, что старик умер больше двадцати лет назад, Гарретт на всякий случай прибавил еще несколько лет и начал просмотр с 1870 года. Интересующая его книга упоминалась только в одной записи: «1875, 14 августа. Talmud: Tractatus Middoth cum comm. R. Nachmanidæ. Amstelod[40], 1707. Даритель: Дж. Рант, д-р богословия, Бретфилд-мэнор».

Согласно географическому указателю, Бретфилд находился в трех милях от маленькой станции на главной железнодорожной линии. В вестибюле Гарретт спросил дежурного, не видел ли тот в адресе на посылке чего-то похожего на «Бретфилд».

– Нет, ничего такого. Хотя, мистер Гарретт, вы мне напомнили: там было… то ли Брадфилд, то ли Бритфильт, но ничего похожего на то, что вы сказали.

Пока все сходится, поздравил себя Гарретт. Теперь расписание. Так, поезд отходит через двадцать минут, до нужного полустанка идет два часа. Один шанс из ста, что ему повезет, но упускать его нельзя! И Гарретт сел в поезд.

Если на пути в город после разговора с миссис Симпсон его одолевало беспокойство, то теперь от роившихся в голове мыслей он чуть с ума не сошел. Допустим, он найдет Элдреда – и что он ему скажет? Что, оказывается, эта книга – библиографическая редкость и ее необходимо вернуть? Ложь, шитая белыми нитками. Или что в ней, по сведениям из надежного источника, содержатся важные рукописные пометки? Разумеется, Элдред предъявит книгу, из которой к тому времени уже вырвет лист с завещанием. Даже если удастся обнаружить место отрыва – скажем, на форзаце, – кто сможет разоблачить Элдреда, когда тот объявит (непременно объявит!), что тоже заметил рваный край и посетовал на варварское обращение с книгой? По всей видимости, погоня не сулила успеха. Единственный же вышеупомянутый шанс заключался в следующем. Книга покинула библиотеку в 10:30, но, возможно, не уехала с ближайшим поездом, который отправился в 11:20. И если повезет, Гарретт одновременно с ней прибудет на станцию и состряпает какую-нибудь историю, чтобы вынудить Элдреда расстаться с нею.

Когда он сошел на платформу, уже вечерело. Как на большинстве сельских полустанков, здесь было неправдоподобно тихо. Гарретт подождал, пока один или два пассажира, сошедших с поезда вместе с ним, удалятся, и спросил у станционного смотрителя, проживает ли где-то в окрестностях мистер Элдред.

– Да, и вроде бы совсем близко отсюда. Кстати, он собирался заехать за посылкой. Один раз сегодня уже приезжал, верно, Боб? – обратился он за подтверждением к носильщику.

– Верно, сэр, и говорил со мной так, будто я виноват, что его посылку не доставили с двухчасовым. Ну вот, теперь она у меня. – Носильщик приподнял прямоугольный пакет, взглянув на который Гарретт уверился: в нем заключено то самое, что в настоящее время занимало все его мысли. – Бретфилд, сэр? Знаю… отсюда всего мили три. А напрямик, через вон те три поля, еще на полмили короче. Смотрите-ка: никак мистер Элдред пожаловал!

К домику смотрителя подкатила одноколка, в которой сидели двое; одного из них Гарретт, оглянувшись (он успел пересечь небольшой станционный двор), сразу узнал. Тот факт, что Элдред сам правил лошадью, был на руку Гарретту: навряд ли хозяин тут же, на глазах у слуги, вскроет посылку. Однако Элдред наверняка постарается как можно быстрее добраться до дому, и, если Гарретт не настигнет его там в первые минуты после возвращения, пиши пропало! Значит, надо поторапливаться. И Гарретт побежал вперед. Путь напрямик лежал вдоль одной стороны условного треугольника, тогда как повозке нужно было проехать по двум сторонам; к тому же она несколько задержалась на станции, и Гарретт услыхал приближавшийся грохот колес, находясь уже на третьем из трех полей. Как ни ускорял он свой бег, повозка двигалась явно быстрее, и это приводило его в отчаяние. При такой разнице в скорости его опередят минут на десять, а десяти минут Элдреду с лихвой хватит, чтобы осуществить свою бесчестную затею.

И тут удача улыбнулась Гарретту. В неподвижной вечерней тишине слышен был каждый звук. Но никогда еще никакой звук не радовал его больше, чем тот, который он внезапно услыхал тогда, – звук замедлившей ход и остановившейся повозки. Ездоки обменялись короткими фразами, и копыта вновь застучали. Гарретт в волнении притаился возле перелаза и увидел, как мимо проехала одноколка – со слугой, но без Элдреда! Тот остался позади и дальше пошел пешком. Из-за высокой живой изгороди у перелаза на дорогу Гарретт наблюдал за его сухопарой фигурой. Вскоре Элдред поравнялся с ним, на ходу роясь в карманах (посылка торчала у него под мышкой), миновал перелаз… И вдруг у него из кармана что-то выпало в траву на обочине, почти бесшумно – Элдред ничего не заметил. Немного выждав, Гарретт вылез на дорогу и поднял… коробок спичек. Элдред стремительно шел вперед, нелепо взмахивая руками; о назначении этих резких, торопливых движений догадаться было сложно – мешала тень от нависших над дорогой деревьев. Однако, пока Гарретт крадучись преследовал его, стали появляться подсказки: тут обрывок бечевки, там клочок упаковочной бумаги – все то, что застряло в изгороди, не перелетев через нее, как рассчитывал Элдред.

Теперь Элдред шел намного медленнее. Насколько можно было разглядеть в потемках, он раскрыл книгу и начал листать страницы. Потом остановился, очевидно испытывая затруднения из-за недостатка света. Гарретт проскользнул в открытые ворота, но продолжал следить за мошенником. Подозрительно оглядевшись по сторонам, Элдред сел на ствол поваленного дерева у дороги и поднял раскрытую книгу к самым глазам. Внезапно он опустил ее на колени, все в том же раскрытом виде, и пошарил в карманах. Очевидно, поиски не дали результата и лишь привели его в раздражение. «Ага, дружок, сейчас тебе очень пригодились бы твои спички», – злорадно подумал Гарретт. Наконец Элдред приподнял книжный лист и потихоньку начал его вырывать. И тут случилось невероятное. Сперва на белый лист бумаги как будто упало и соскользнуло вниз что-то черное. Элдред вздрогнул и медленно обернулся, не ведая, что у него за спиной из тени поваленного дерева возникла темная форма небольшого размера, но с двумя простертыми вперед руками, словно бы обнимавшими неясную, густо-черную массу. Элдред уткнулся в нее лицом и по самую шею погрузился в загадочный сгусток тьмы. Несколько мгновений он яростно дергал руками и ногами, хотя не издал ни единого звука; потом замер. Рядом с ним никого не было. Элдред навзничь рухнул в траву позади древесного ствола. Книга отлетела на дорогу. Под впечатлением от чудовищной борьбы с таинственной силой Гарретт позабыл про свой праведный гнев и кинулся к жертве с криком «Помогите!». К его огромному облегчению, с такими же криками ему на подмогу поспешил работник, возвращавшийся с поля на противоположной стороне дороги. Вдвоем они приподняли Элдреда за плечи, но их усилия ни к чему не привели: тот был безнадежно мертв.

– Бедняга! – вздохнул Гарретт, когда они осторожно уложили его на землю. – Что приключилось с ним, как вы думаете?

– Я был всего в паре сотен ярдов, – ответил работник, – когда увидел, что сквайр Элдред сидит и читает книгу. Я бы сказал, у него случился припадок, иначе с чего бы он вдруг почернел лицом!

– Да, верно, – согласился Гарретт. – Вы никого не заметили рядом с ним? Не мог кто-то напасть на него?

– Нет, точно нет, не растворился же этот кто-то! Мы бы увидели его – не вы, так я.

– Вот и я так думаю. Что ж, надо сходить за помощью, вызвать доктора, сообщить в полицию… и, пожалуй, мне стоит передать им эту книгу на время разбирательства.

Для следствия случай был самоочевидным – как и то, что Гарретту придется задержаться в Бретфилде для дачи показаний. Медицинская экспертиза установила наличие мелких черных частиц на лице и во рту покойного, однако смерть наступила не от асфиксии, а от сердечного приступа, вызванного внезапным волнением. К делу приобщили злосчастную книгу – солидный том ин-кварто с текстом на иврите: явно не то издание, которое могло бы чересчур взволновать даже самого восприимчивого читателя.

– Мистер Гарретт, вы говорите, что покойный джентльмен за несколько секунд до приступа пытался, как вам показалось, вырвать лист из этой книги?

– Да, скорее всего форзацный.

– Действительно, правый форзац наполовину оторван. Тут от руки что-то написано на иврите. Не взглянете?

– Три имени написаны по-английски, сэр, как и дата. А ивритом я, к сожалению, не владею.

– Благодарю. Имена, судя по их расположению, напоминают подписи: Джон Рант, Уолтер Гибсон и Джеймс Фрост. Дата: двадцатое июля одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Кто из присутствующих знает кого-нибудь из вышеперечисленных?

Находившийся в комнате настоятель местной церкви заявил, что фамилию Рант носил дядя покойного и что после дядиной смерти племянник унаследовал его состояние.

Когда священнослужителю показали запись в книге, он озадаченно покачал головой.

– Это совсем не тот иврит, которому меня обучали.

– Но иврит тем не менее, вы уверены?

– Что? Да… полагаю… Нет, сэр, простите, вы совершенно правы!.. То есть ваше сомнение вполне обоснованно. Разумеется, это… никакой не иврит. Это английский – и это завещание.

Через несколько минут все убедились, что перед ними и впрямь завещание доктора богословия Джона Ранта и что, согласно воле покойного, все его имущество должна была унаследовать миссис Мэри Симпсон. Стоит ли говорить, что, обнаружив сей документ, мистер Элдред, завладевший наследством дяди, мог прийти в болезненное возбуждение. Касательно надорванного форзаца коронер высказался в том духе, что любые предположения на этот счет бесполезны, ибо их невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

Трактат Миддот коронер забрал для дальнейшего исследования. Мистер Гарретт в частном порядке изложил ему историю, связанную с этой книгой, и всю цепь событий, о которых он знал или догадывался.

На другой день Гарретт вернулся к работе. Путь к станции пролегал мимо того места, где накануне вечером разыгралась трагедия. Соблазн еще раз взглянуть на него был слишком велик, хотя при воспоминании о вчерашней сцене ему делалось жутко, несмотря на приветливое солнечное утро. Он боязливо зашел за поваленное дерево. На земле что-то темнело. Гарретт даже попятился, но темная масса не шелохнулась. Всмотревшись, он понял, что это густая черная шапка паутины, и, когда он осторожно поворошил ее концом трости, на траву выбежали огромные пауки.

Не нужно обладать богатым воображением, чтобы догадаться, каким образом Уильям Гарретт, младший сотрудник одной из крупных библиотек, достиг положения будущего владельца усадьбы Бретфилд-мэнор, где ныне безбедно живет его теща, миссис Мэри Симпсон.