Двое мужчин, расположившись в курительной комнате, предавались воспоминаниям о школьных деньках.

– В нашей школе, – сказал А., – был след ноги призрака на лестнице. Как он выглядел? О, крайне сомнительно. Просто отпечаток тупоносого башмака, если мне не изменяет память. А лестница была каменная. Никакой истории, с ним связанной, я ни разу не слышал. Если вдуматься, это странно. Почему, спрашивается, никто не придумал хотя бы одну?

– С этими мальчишками ничего нельзя утверждать наверняка. У них своя мифология. Вот вам, кстати, и готовая тема для исследования: «Фольклор частных школ».

– Пожалуй, только урожай будет довольно скудный. Подозреваю, что, если внимательно изучить истории о привидениях, которыми пугают друг друга ученики в пансионах, получится краткий пересказ прочитанных ими книжек.

– Нынче обильно черпают из «Стрэнда», «Пирсона» и так далее.

– Несомненно; но в мое время их еще не было – или их еще даже не придумали. Дайте сообразить. Интересно, смогу ли я припомнить хотя бы самые расхожие из тех, что мне доводилось слышать. Ну, во-первых, была история про дом с комнатой, в которой многие хотели провести ночь; всех их поутру находили стоящими в углу на коленях, и, едва успев произнести: «Я видел это…» – они испускали дух.

– Это, часом, не тот злополучный дом на Беркли-сквер?

– Полагаю, да. Еще был рассказ о человеке, который проснулся ночью от шума в коридоре, открыл дверь спальни и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках с глазом, выкатившимся на щеку. Кроме того, была… дайте подумать… да! Была история о комнате, где обнаружили в постели мертвеца с отпечатком подковы на лбу, и такими же следами – уж не знаю почему – оказался испещрен пол под его кроватью. Наконец, была история о леди, которая, ночуя в гостях, заперла дверь отведенной ей спальни и услышала из-под складок полога тоненький голосок: «Ну вот, теперь нас до самого утра никто не побеспокоит». Ни одна из этих историй не имеет ни объяснения, ни продолжения. Интересно, в ходу ли сейчас эти байки.

– О, весьма вероятно – с добавлениями из журналов, как я уже говорил. А вам никогда не приходилось слышать о настоящем школьном привидении? Думаю, нет; никто из моих знакомых не слышал.

– Вы говорите так, будто сами-то слышали.

– Утверждать наверняка не могу, но кое-что в этом роде я помню. Это произошло в школе, где я учился, тридцать с лишним лет назад, и у меня нет никаких объяснений случившемуся.

Школа, о которой я говорю, находилась неподалеку от Лондона. Она располагалась в просторном старинном здании – величественном особняке из белого камня, откуда открывался вид на великолепие окрестных земель; в парке возле школы росли высокие кедры – обычное дело для многих старых парков в долине Темзы – и древние вязы на тех трех-четырех лужайках, где мы что ни день играли. Мне кажется, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко готовы признать за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил туда в сентябре, году, наверное, в семидесятом или чуть позже, и среди мальчиков, которые прибыли в один день со мной, был шотландский паренек, с которым мы вскоре сблизились; назовем его Маклеодом. Нет нужды тратить время на рассказ о нем, главное – я с ним сдружился. Не скажу, что он как-то выделялся в учебе или в играх, но мне он пришелся по душе.

Школа была большая: в ней одновременно обучалось сто двадцать – сто тридцать мальчиков, и поэтому требовался значительный штат преподавателей, которые довольно часто менялись.

В один из семестров (вероятно, третий или четвертый с момента моего поступления) у нас в классе появился новый учитель по фамилии Сэмпсон – высокий полноватый бледный мужчина с черной бородой. Насколько я помню, он нам понравился: заядлый путешественник, он успел повидать мир и во время общих прогулок рассказывал нам увлекательные истории, так что между нами даже возникало своего рода соперничество за право шагать подле него. Помню также – боже правый, с той поры это впервые пришло мне на ум! – что у него имелся брелок на цепочке от часов, который однажды привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его вблизи. Это была, как я теперь понимаю, византийская золотая монета; на одной ее стороне красовался портрет какого-то смешного императора, а на другой – почти начисто стертой – владелец несколько варварски нацарапал собственные инициалы, Дж. У. С., и дату: двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Да, эта монета и сейчас как будто лежит передо мной; учитель сказал, что приобрел ее в Константинополе. Размером она была с флорин, возможно чуть меньше.

Так вот, вскоре произошло первое странное событие. Сэмпсон обучал нас латинской грамматике. Один из его любимых преподавательских методов – вероятно, и вправду хороший – заключался в том, что он заставлял нас самостоятельно составлять предложения, иллюстрирующие те правила, которые нам следовало усвоить. Конечно, для глупого мальчишки это отличная возможность сочинить какую-нибудь пакость: школьных историй про то, как это бывает, предостаточно, – или, во всяком случае, такое несложно себе представить. Однако Сэмпсон был поборником строгой дисциплины, и никому из нас даже в голову не пришло бы отчебучить нечто подобное. В тот раз он объяснял нам, как выразить на латыни запоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом «memini» («я помню»). Ну, почти все сочинили расхожие фразы вроде «Я помню своего отца», «Он помнит свою книгу» и тому подобную банальщину; скорее всего, большинство так и написало: «memino librum meum»[37]; мальчик же, о котором я упоминал, Маклеод, явно обдумывал что-то более замысловатое. Остальным хотелось поскорее сдать свои примеры и заняться чем-нибудь другим, поэтому сосед сзади пнул Маклеода под партой, а я, сидевший рядом, ткнул его локтем и шепотом призвал поторапливаться. Но он, похоже, продолжал витать в облаках. Я заглянул в его листок и обнаружил, что там нет ни слова. Тогда я толкнул его посильнее и сердито бросил, что он всех нас задерживает. Это произвело некоторый эффект. Маклеод вздрогнул, как будто очнувшись, а затем очень быстро нацарапал на листке пару строк и сдал вместе с товарищами. Поскольку он оказался последним или предпоследним, а у Сэмпсона было что сообщить ученикам, написавшим «meminiscimus patri meo»[38] и тому подобное, то прежде, чем учитель добрался до Маклеода, часы пробили полдень и опоздавшему пришлось задержаться в классе, пока его задание не проверят. Я вышел из школы, но, не найдя там ничего интересного, решил подождать своего приятеля. Когда он наконец появился, то ступал так медленно, что я тотчас догадался: что-то случилось.

«Ну, – спросил я, – и сколько ты получил?»

«О, не знаю, – отозвался Маклеод, – не много; но мне показалось, я сильно огорчил Сэмпсона».

«Чем же? Ты что, подсунул ему какую-то ересь?»

«Вряд ли, – сказал он. – По-моему, там все было правильно. „Memento“ совершенно точно означает „помни“ и предполагает далее родительный падеж, ну я написал: „Memento putei inter quatuor taxos“».

«Ну и чушь! – воскликнул я. – С фига ты это накатал? Что это значит?»

«Смешнее всего, – признался Маклеод, – что мне и самому это невдомек. Помню лишь, что это просто пришло мне в голову, вот я и нацарапал. Но я знаю, что́ я тогда об этом подумал, – потому что перед тем, как я это написал, у меня в уме возникло что-то вроде картинки. Мне кажется, это значит: „Помни колодец между четырьмя…“ А как называются эти темные деревья с красными ягодами?»

«Ты, наверное, говоришь о рябинах», – предположил я.

«Никогда о них не слышал, – возразил Маклеод. – Нет, сейчас сам вспомню… вот – тисы».

«Так, и что сказал Сэмпсон?»

«Ну, он повел себя очень странно. Прочел, вскочил, подбежал к камину и надолго застыл возле него спиной ко мне, не говоря ни слова. А затем, не поворачиваясь, тихо-тихо спросил: „Ну и что, по-твоему, это означает?“ Я сказал ему, что думал, только никак не мог вспомнить название этих дурацких деревьев; тут он стал допытываться, почему я это написал, и пришлось что-то наплести в ответ. Он сменил тему и принялся расспрашивать, давно ли я здесь учусь, где живут мои родители и все в таком духе; потом я ушел – а у него видок был немногим лучше, чем до этого разговора».

Что еще мы тогда сказали друг другу об этом странном эпизоде, я, признаться, уже запамятовал. На следующий день Маклеод слег с простудой или чем-то вроде того и вернулся в класс лишь спустя неделю, если не больше. Минул месяц, за который не случилось ничего примечательного. Если мистер Сэмпсон и впрямь был напуган, как считал Маклеод, он ничем не выдавал своего страха. Теперь-то я, конечно, совершенно уверен, что в его прошлом скрывалась какая-то крайне интригующая тайна, но, само собой, мы были в ту пору недостаточно проницательны, чтобы смекнуть о чем-то подобном.

А затем произошло другое событие – похожего толка. С того памятного дня мы несколько раз сочиняли примеры, иллюстрирующие те или иные правила, но ни разу не получали за них нагоняй – разве что когда делали ошибки. И вот однажды нам пришлось разбирать унылую штуку, именуемую условными предложениями, и Сэмпсон велел каждому придумать фразу с простым условием, которое предполагало бы следствие в будущем. Мы – хорошо ли, плохо ли – выполнили задание, сдали листочки, после чего Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он поднялся, издал горлом какой-то чудной звук и выскочил за дверь, находившуюся рядом с его столом. Мы посидели минуту-другую, а затем – допускаю, это было не вполне тактично – я и еще несколько учеников подошли к его столу взглянуть на разложенные там листочки. Я, разумеется, заподозрил, что один из учеников написал какую-нибудь гадость и Сэмпсон побежал жаловаться. Однако от меня не укрылось, что никаких бумаг он с собой не прихватил. Так вот, верхний листок был исписан красными чернилами (какими никто в классе не пользовался), и притом почерком, не принадлежавшим ни одному из нас. Все посмотрели на листок – Маклеод и прочие, – и каждый клятвенно заверил товарищей, что ничего похожего не писал. Тогда мне пришло в голову пересчитать листочки. Сомневаться не приходилось: их оказалось семнадцать, мальчиков же в классе было шестнадцать. Лишний листок я прихватил с собой и сберег – думаю, он сохранился у меня по сию пору. А теперь вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Вынужден заметить, ничего особенного – вполне простая и вполне безобидная фраза: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что, судя по всему, означает: «Если ты не придешь ко мне, я сам приду к тебе».

– Вы можете показать мне этот листок? – перебил рассказчика слушатель.

– Да, могу; но с ним связана еще одна странность. Когда в тот же день, ближе к вечеру, я вынул его из шкафчика – а это, несомненно, был именно тот листок, поскольку я намеренно оставил на нем отпечаток своего пальца, – никаких записей на нем не было и в помине. Как я уже сказал, я сохранил эту бумагу и с тех пор провел с нею ряд опытов, пытаясь отыскать следы симпатических чернил, но ничего не добился.

Впрочем, довольно об этом. Приблизительно через полчаса Сэмпсон вернулся, сказал, что ему сделалось дурно, и объявил урок оконченным. С опаской проследовав к своему столу, он мельком взглянул на верхний листок и, похоже, решил, что ему все почудилось; так или иначе, он не задал нам ни единого вопроса.

Тот день оказался наполовину выходным, а на следующий день Сэмпсон снова как ни в чем не бывало появился в школе. В ту же ночь произошел третий, и последний эпизод моей истории.

Мы – Маклеод и я – ночевали в дортуаре, расположенном под прямым углом к главному зданию школы, а Сэмпсон – на втором этаже этого здания. Той ночью было полнолуние. Где-то между часом и двумя пополуночи – точно сказать не могу – я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Маклеод – и он выглядел изрядно взволнованным.

«Вставай! – произнес он. – Вставай же! В окно Сэмпсона лезет грабитель».

«Так почему бы не разбудить остальных?» – спросил я, как только очухался ото сна.

«Нет-нет, – возразил он. – Я не уверен, кто это, так что не шуми; лучше пойди и взгляни сам».

Разумеется, я пошел и взглянул, – и, разумеется, там никого не оказалось. В сердцах я готов был отругать Маклеода; и вместе с тем, сам не знаю отчего, мне показалось, что тут было что-то не так… было нечто, заставлявшее радоваться, что я в этот миг не один. Мы долго стояли возле окна, и, когда ко мне вернулся дар речи, я спросил приятеля, что именно он услышал или увидел.

«Слышать я ничего не слышал, – ответил он, – но минут за пять до того, как тебя растолкать, я выглянул из вот этого самого окна и обнаружил, что на карнизе окна спальни Сэмпсона сидит на корточках человек, заглядывает внутрь комнаты и как будто подзывает к себе».

«Что за человек?»

Маклеод поежился.

«Я не знаю, – признался он, – но скажу тебе вот что: он был страшно худой и как будто насквозь мокрый. И, – обернувшись, зашептал он, словно боялся звуков собственного голоса, – я не уверен, что он был живой».

Мы еще пошептались некоторое время, а затем крадучись вернулись в свои постели. Ни один из наших однокашников не проснулся и даже не шелохнулся. Наверное, мы еще немного поспали, но наутро чувствовали себя прескверно.

А мистер Сэмпсон на следующий день исчез: его нигде не смогли найти, и с тех самых пор о нем, полагаю, нет ни слуху ни духу. Если вдуматься, самым удивительным во всем этом мне представляется тот факт, что ни Маклеод, ни я никогда никому не рассказывали о событиях той ночи. Конечно, нас никто о них и не спрашивал, но если бы спросили, то, склонен думать, мы не сумели бы ничего ответить – даже не смогли бы заговорить об этом.

Такова моя история, – заключил рассказчик. – Единственное подобие школьной истории о привидениях, какое я знаю, но, сдается мне, всего лишь подобие.

Продолжение этой истории может показаться чересчур заурядным; однако оно существует, и я считаю своим долгом предать его огласке. Вышеприведенный рассказ слышали несколько человек, и в конце того же (а быть может, следующего) года одному из них случилось гостить в загородном доме где-то в Ирландии.

Как-то вечером хозяин дома рылся в ящике стола в курительной комнате, набитом всякой всячиной, и внезапно наткнулся на маленькую шкатулку.

– Вот, – заговорил он, – вы знаете толк в старинных вещах. Скажите мне, что это такое.

Мой приятель открыл шкатулку и обнаружил внутри золотую цепочку, к которой был прикреплен какой-то предмет. Взглянув на вещицу, гость снял очки и поднес предмет к самым глазам, чтобы разглядеть его вблизи.

– Как это к вам попало? – поинтересовался он.

– Довольно необычным образом, – ответил владелец. – Вы помните тисовые заросли, окруженные кустарником? Так вот, год или два назад мы чистили старый колодец, там, на прогалине, – и угадайте, что мы нашли на дне?

– Может быть, труп? – отчего-то занервничав, предположил гость.

– Так и есть; больше того – во всех смыслах слова больше, – мы нашли два трупа.

– Господи Боже! Два? И что, есть объяснение тому, как они туда попали? Эта вещица была при них?

– Именно так. Среди обрывков одежды на одном из тел. Что бы там ни произошло, дело прескверное. Один мертвец крепко стиснул руками другого. Должно быть, они угодили туда лет тридцать назад или даже раньше – задолго до того, как мы здесь поселились. Сами понимаете, колодец мы сразу засыпали. Вы можете разобрать, что нацарапано на этой золотой монете?

– Думаю, да, – сказал мой приятель, поднося находку к свету, хотя он уже и без того легко прочел надпись. – По-моему, здесь значится следующее: «Дж. У. С., двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года».