Климово, поместье боярина Шереметева

Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров сегодня с трудом сдерживает зевоту. Раннее утро выдалось неспокойным, а день предстоит ещё более напряжённый. Он едет верхом, и его тощее тело резко выделяется на фоне коренастых стрельцов в красных кафтанах, шагающих позади. Пётр Лаврентьевич вновь оборачивается глянуть на свой небольшой отряд со служилыми и двумя подьячими, сидящими в повозке — худым, вечно испуганным Семёном и невозмутимым, как идол, толстоватым Антипом. Ухабистая дорога медленно, но верно приводит к цели — высоким бревенчатым воротам усадьбы Климово. Виден и дым из труб, низко стелющийся над заснеженной крышей огромного трёхэтажного боярского особняка. Невдалеке стоят жалкие избы крестьян, что своим убожеством лишь придают контраст хозяйскому богатству.

— Ну, началось, — думает Фёдоров, поправляя меховой воротник. Он помнит наказ: быть твёрдым, как кремень, ничего не бояться и не давать никаких поблажек.

Отряд подходит к воротам. На гульбище (наружная терраса или галерея, окружающая здание по периметру поверх перекрытий подклета, что-то вроде огромного балкона) показывается фигура в добротной овчинной шубе.

— Стой! — кричит вышедший на гульбище, хотя отряд уже и так стоит. — Это поместье боярина Ивана Петровича Шереметева. Я его управляющий — Никита Михайлович. Вы кто такие? По какому делу?

Пётр Лаврентьевич выезжает вперёд.

— Стольник Пётр Лаврентьевич Фёдоров! По государеву указу! Прибыл для переписи тяглового люда и земель в слободе Климово. Открывай ворота!

Управляющий поместьем лишь усмехнулся.

— Какая ещё перепись, стольник? Слобода наша белая. Государева тягла не тянет, знаешь ли. Боярин наш, Иван Петрович Шереметев подтверждающую грамоту имеет. Так что езжайте с миром, дел у нас своих хватает.

Пётр Лаврентьевич внезапно чувствует, как внутри его поднимается гнев.

— Старая грамота не в силе. Вышел новый указ государя Алексея Михайловича. Отныне все белые слободы на общем положении. Печать государева стоит, — смотри!

В ответ Никита Михайлович плюёт вниз прямо с гульбища. Плевок даже близко не долетает до Петра Лаврентьевича, но такое действие управляющего вызывает бурный хохот со стороны боярских холопов.

— Печать? — фыркает Никита Михайлович. — Да кто эту бумагу состряпал? Сам вор Бориска Морозов, что ли? Знаем мы его «указы»! Без Боярской думы, — бумажка зад подтирать, а не документ официальный! Иван Петрович приказал: никого не пущать! Так что скатертью дорога, стольник. Нечего под воротами стоять и гадить где ни попадя.

Пётр Лаврентьевич чувствует, как кровь бьёт ему в виски. Он, конечно, не боярин и совсем неровня Шереметеву, но унижать так себя на государевой службе никому не позволит.

— Последний раз говорю, Никита! — кричит дрожащим от гнева голосом чиновник. — Открывай ворота! По государеву слову!

— Не открою! — орёт в ответ управляющий. — Иди назад к Морозову и его бумажки там целуй!

Фёдоров резко поворачивается к сотнику стрельцов, Борису с седыми усами, до этого времени хмуро слушающего пререкания чиновника и боярского слуги.

— Сбивай запоры! Силой!

Сотник согласно кивает.

— Понял, ваше благородие! Эй, хлопцы! Таран давай!

Несколько крепких стрельцов хватают заранее подготовленное стенобитное бревно. Разбег. Удар. Дубовые ворота содрогаются, но держатся. Ещё удар! Раздаётся треск дерева. Сверху несётся поток брани управляющего, но его уже не слышно за грохотом. Третий удар, — запоры с шумом ломаются. Ворота распахиваются.

— Взять его! — кричит Фёдоров, тыча пальцем в Никиту Михайловича.

Стрельцы словно волки, бросаются вперёд.

— Разбой! Грабёж! Шереметеву доложу! Всех вас на кол посадят! — орёт управляющий.

Из боярских хором, из людских изб высыпают беломестцы (население белых слобод). В руках некоторых виднеются топоры и вилы.

— Не пущать! — кричит кто-то из толпы. — Не отдадим наших! Боярских людей бьют! Позор!

Завязывается свалка. Стрельцы, уже знающие, что жалование и награды, они получат после подчинения белых слобод, не церемонились совершенно. Мгновение и в дело пошли бердыши. Послышались крики боли, мат, треск кольев. Несколько крестьян уже лежат в крови. Женщины визжат.

Фёдоров стоит весь бледный, молча наблюдая кровавую драку.

— Хватит! — командует Борис, видя, что сопротивление сломлено, а избитого управляющего уже вытащили из дома. — Всех согнать из изб наружу!

Стрельцы выгоняют из домов и строений сотни людей и выстраивают всех в длинные ряды.

— Мужикам и бабам кнутов! За неповиновение государеву указу! — приказывает сотник.

Служивые бьют кнутами хлёстко. Теперь уже кричат все. Бабы падают в снег, визжа и закрывая головы руками. Их поднимают пинками. Дети ревут. Ярость сопротивления окончательно сменяется страхом и покорностью.

— Теперь слушать! — гремит Фёдоров, стараясь перекрыть плач. — Сейчас каждого перепишут. Говорить всё, о чём спросят. Подьячие за работу!

Семён и Антип начинают ходить вдоль выстроившихся дрожащих людей.

— Имя? Лет? Чем занимаешься? Откуда пришёл? Когда? — монотонно сыпят вопросами подьячие. Записывают. Цифры, имена. Люди бормочут ответы, глядя в землю и украдкой вытирая кровь с лиц.

После переписи всех загоняют обратно по домам, а опытный землемер Антип идёт осматривать земли поместья. Его сопровождают несколько стрельцов и местный, дрожащий от страха, староста. Подьячий ходит, сверяясь со старой, потрёпанной межевой книгой, тычет палкой в землю и мерит шагами. Наконец, с мрачным лицом возвращается к стольнику.

— Пётр Лаврентьевич, — говорит он тихо, но отчётливо. — Безобразие. По старым книгам — у Шереметева здесь пятьсот десятин (1 десятина — примерно 1,1 гектара) пашни да сто лесу. А по факту… — он показывает рукой. — Гляди. Пашни — все семьсот, не меньше. Лес вырубили ещё на две сотни десятин. Всё — самозахват. Ни грамоты, ни откупа. У казны нагло забрано.

Стольник старается не показывать вида, но внутри у него поднимается злорадство. Когда он пошёл на штурм поместья, то сильно струхнул. Боярин — всё-таки человек не из последних. Но теперь выясняется причастность его к грабежу государева имущества. А это уже совсем другой расклад. Допрыгался, гад!

— Записывай, Антип, — приказывает он хрипло. — Всё. Точные границы захвата. Оценку ущерба. Штраф… — Фёдоров задумывается. — Штраф тройной за годы незаконного использования земли. За лес — в пятикратном размере. И чтобы всё захваченное в недельный срок освободили и привели в порядок! Под расписку старосты и…этого. — Он кивает на избитого Никиту Михайловича, который теперь молчит и испуганно смотрит на происходящее.

Подьячие пишут быстро. Составляют акт и заставляют старосту с управляющим поставить свои подписи.

Отряд вновь собирается. Фёдоров окидывает взглядом плачущих баб, злобно молчащих мужиков, а ещё десяток валяющихся убитых, чья кровь продолжает растекаться на утоптанном снегу.

— Двигаемся дальше! — командует он. — Успеем проверить ещё одну слободу…

Чёрная слобода «Котельники»

В избе кузнеца Никиты душно и шумно. За вечерним столом тускло освещённом сальной свечой, собрались ближайшие его соседи, — Семён да Иван. Аромат кислых щей, лука и пота привычно смешивается с запахом горячего железа, доносящимся из приоткрытой двери кузницы. Жена Никиты, Аглашка вместе с дочкой Любавой уже накрыли стол и сейчас сидят в сторонке на лавке у печи. Но сидят они, не сводя глаз со стола. Кушанья и медовуха не должны заканчиваться, а поэтому работы у них допоздна. Сам же кузнец со своим обычно хмурым, обожжённым искрами лицом, сегодня выглядит иначе. Глаза Никиты кажутся то ли менее уставшими, то ли неожиданно подобревшими.

— Слыхали? — говорит он, отхлёбывая из глиняной кружки нечто мутное. Его голос, привыкший перекрывать грохот молота, звучит чересчур громко. — Слыхали, что у Шереметевых в Климове ворота стрельцы поломали?

— Как не слыхать? — отзывается Семен, торговец с Овощного ряда. Его лицо резко оживляется. Микитка — ямщик мимо ехал, видал! Говорит, стрельцы — звери, управляющего чуть не прикончили, холопов — плетьми. Вроде и убили кого…

— Жуть-жутью, — подтверждает сапожник Иван. С хрустом разминая пальцы, он объясняет. — Но ты подумай, Сёма, зачем? Почему царь-батюшка так круто повернул? Указ ведь ещё на той неделе на Ивановской дьяки зачитали. (В Москве на Ивановской площади в Кремле в XVII столетии располагались правительственные учреждения — приказы. На площади всегда было многолюдно и шумно, так как возле колокольни Ивана Великого оформлялись многочисленные сделки. Около приказов площадные подьячие громко оглашали различные постановления властей, так, чтобы их было слышно по всей площади. Вот отсюда и пошло выражение «кричать на всю Ивановскую»). Все белые слободы — под тягло! Как мы, теперь будут!

На миг в комнате повисает тишина. Слова «как мы» звучат непривычно, почти невероятно.

— Правда, что ли? — спрашивает Никита. — Всех? И боярских, и монастырских?

— Всех! — твёрдо кивает Иван. — Сам слышал от подьячего приказа Большого Прихода. Они уже списки составляют! Кто в белых слободах сидел, торговал, ремесло имел — все платить будут! В казну! По полной!

— Так…так это же… — Семён замирает соображая. — Это значит…налоги наши…они должны полегчать?

— Должны! — восклицает Иван, и его глаза вдруг заблестели. — Помните, раньше, как было? Бежали от нас в белые слободы кто посильнее, побойчее? Васька, Гришка к беломестцам удрали. Удрали! А налог-то остался прежний! На всех! Только нас, дураков, меньше оставалось!

— А меньше нас оставалось — значит, каждому нашему двору платить больше приходилось! — подхватывает Никита с раскрасневшимся от чувств лицом. Вот где собака зарыта! Вот отчего мы последнюю рубаху с себя снимали! Чтобы казне заплатить! А бояре да монахи в белых слободах жирели, торговали втридорога, а в казну — шиш!

— Так и было! — говорит Семён с горечью в голосе. — Я на ряду (речь о торговом месте)…Раньше народу было — не протолкнуться от покупателей. А как побежали ремесленники да крестьяне в белые, кто покупать стал? Бояре? Им со своих слобод приносят! Посад беднеет! И у меня товар залёживается…А налог с лавки — плати! Сколько в долг залезал уже!

— Не в этом дело, братцы. Не понимаете главного, — восклицает Иван. — Теперь с нас, с чёрных слобод спрос будет меньше. Нам дышать легче станет!

— Если правда…Царь-батюшка… Может, и впрямь пастырь о нас подумал? Свечку за него поставить надобно… — соглашается Никита.

* * *

Тени в боярских хоромах Морозова сегодня кажутся особенно густыми. Восковые свечи пляшут на стенах, но не могут прогнать холодок волнения и тревоги. Боярин не сидит за столом, а ходит взад-вперёд по горнице, и шаги гулко отдаются по дубовым половицам. Его лицо, обычно надменное и уверенное в этот раз искажено раздражённым недоумением.

Леонтий Стефанович Плещеев сидит за столом, грузный и неподвижный. Он медленно жуёт кусок пирога, запивая медовухой. Его спокойствие только сильнее бесит хозяина дома.

— Ну⁈ — Борис Иванович резко останавливается перед Плещеевым. — Говори, Леонтий! Почему ничего не вышло? Опять провал? Снова этот мальчишка ходит, дышит и вершит свой бред? — спрашивает он сдавленно.

Леонтий Стефанович откладывает пирог, вытирает губы рукавом. Его широкое лицо остаётся невозмутимым.

— Ничего подобного, Борис Иванович. Не горячись. Всё получилось. Как и договаривались.

— Не морочь мне голову, Леонтий Стефанович! Получилось? Сегодня утром я видел его в Грановитой палате! Живого! Здорового! Смотрел на меня своими холодными глазами, а лицо у него смурное, недовольное! Я чуть не поседел! Почему он жив? Почему до сих пор жив? Ты же клялся! — боярин нервно сжимает кулаки.

Плещеев отпивает медовухи и ставит кубок с глухим стуком.

— Я и не говорил, что он должен был упасть замертво вчера же. Не торопись, Борис Иванович. Дело делается. Терпение.

— Дело делается⁈ — Морозов вновь начинает шагать, яростно жестикулируя. — Что это значит, — делается? Ты мне внятно сказал, что точно отравим. А он ходит! Как ни в чём не бывало! Где тут делается?

Леонтий Стефанович вздыхает, почёсывая густую бороду.

— Прямым путём — никак, Борис Иванович. Уж поверь, я пробовал. Все варианты продумал. Отравление еды? Невозможно. Он осторожен как лис. Страшно осторожен. Ни куска не возьмёт в рот, пока стольники не попробуют. Ни глотка воды не сделает, пока чашник не отопьёт. Охрана утроилась. Ни шагу без десятка верных «псов». Подобраться к еде или питью — смерти подобно.

Морозов останавливается, а его глаза выдают ярость и отчаяние.

— Так что же тогда? Какой твой «окольный путь», Леонтий? Говори! Я должен знать!

Плещеев наклоняется вперёд, понижая голос до шёпота, хотя кроме них, в комнате ни души. Слышен лишь треск свечей и завывание ветра за окном.

— Я нашёл слабое место. Не в еде. Не в питье. А там, где он наиболее уязвим…где расслабляется. Где его охрана не так бдит. В его опочивальне. На его ложе.

— На постели? Что ты несёшь? — хмурится Морозов.

— Договорился я, Борис Иванович, — продолжает Плещеев, и в его голосе слышится мрачное удовлетворение. — Договорился с его постельничим, молодым Аничковым. Тот ведает царской спальней, постелью, бельём. Деньги ему в руки сунул — немалые. И поместье пообещал после…после завершения дела. Да чин повыше. Он долго колебался, боялся, но алчность переселила. Взял яд.

Борис Иванович замер, а его глаза расширились. На миг злость и страх уступили место жадному любопытству.

— Яд? Какой? И…как?

— Тихий. Медленный. Коварный, — объясняет Плещеев. — Не тот, что валит с ног сразу, а тот, что подтачивает исподволь. Как червь точит дерево. Вчера Аничков начал. Пропитал им постель государеву. Яд этот…он впитывается. Через поры. Пока царь спит. Не убивает сразу, но день за днём, ночь за ночью…он делает своё дело. Ослабляет. Травит изнутри. Вызывает недомогание, зуд, бессонницу…а потом и худшее.

Борис Иванович медленно опускается на лавку напротив Плещеева. Лицо боярина светлеет и чувствуется, как напряжение спадает.

— А…вот оно в чём дело. Постель…Хитро, Леонтий Стефанович. Очень хитро. А я уж думал… — Он усмехается. — Вот почему Алексей сегодня такой смурной, вид нездоровый…Не выспался, поди. Зуд замучил.

— Именно, — кивает Плещеев. — Аничков будет продолжать. Каждую ночь, пока есть возможность. По чуть-чуть. Чтобы не вызвать подозрение у лекарей. Несколько дней…может, неделя-другая…И конец. Тихий, естественный. От «неведомой немочи». Никто и не заподозрит. Всё точно сработает, Борис Иванович. Жди.

Морозов делает большой глоток медовухи, и его глаза начинают блестеть.

— Надеюсь, Леонтий. Надеюсь. Оставлять его живым — смерти подобно. Опасен он стал. Слишком опасен. Своими начинаниями всех нас в гроб вгонит.

— А что потом, Борис Иванович? После…когда его не станет?

Хозяин откидывается на спинку лавки, а на его лице появляется выражение властной уверенности и даже почти триумфа.

— Всё продумано, Леонтий. Я женюсь на его старшей сестре. А потом…потом буду править. Сам. От ее имени. Или даже…прямо…

— Женишься? На царской сестре? При всём уважении, но кто этому позволит? Бояре точно воспротивятся.

— Бояре? Ха! Они сейчас как щенки слепые мечутся. Одни обижены до глубины души за белые слободы и местничество. Другие напуганы нововведениями и этим «пастырским» бредом. А я…я им дам то, что они хотят. То, что Алексей у них отнял! Пообещаю вернуть белым слободам их вольности. Все льготы! И не только вернуть, — новые дать! Поместий раздарить, — сколько душе угодно! Вот тогда они запоют по-другому, мои «обиженные» бояре. За мной пойдут. А формальности…формальности соблюдём через Земский собор.

— Земский собор? — переспрашивает Плещеев, поражённый размахом плана. — Да разве он тебя, Борис Иванович, царём поставит? Не царского ты рода!

— А отец Алексея прямо царского был рода? А до него кто был, забыл? — парирует Борис Иванович с холодной ухмылкой. — Земский собор ставил не одного царя. Поставит и меня. Главное — подготовить почву. А я готовил, Леонтий. Вовсю готовил. Пока Алексей мне свои дурацкие поручения давал. То водопровод чугунный, то Уложение новое. Всё это время налаживал связи с нужными людьми. Много тех, кто кормится от моей руки, кто должен мне за милость. Кто просто…понимает, куда ветер дует. Они и обеспечат нужное «мнение» на Соборе. Голоса наберу. Уж поверь.

Плещеев удивлённо смотрит на Морозова, и его толстое лицо выражает сейчас смесь восхищения и страха перед этой безудержной амбицией.

— Умно…Очень умно, Борис Иванович. Не ожидал от тебя такой прыти. Зря Алексей Михайлович тебя, своего «дядьку» в сторону списал. Мальчишка! Обычный мальчишка, возомнивший себя божьим помазанником.

— Вот именно! — Морозов встаёт, полный новой энергии. — Алёшка недооценил меня. Его ошибка. Роковая ошибка! — Он подходит к Плещееву и кладёт тяжёлую руку ему на плечо.

— Но теперь Леонтий Стефанович, главное ты не подведи. Эта задумка с постелью…должна сработать. Без осечек. Аничкову — напоминай, подбадривай. Деньгами, посулами. Пусть не дрогнет и выполняет своё дело исправно. Понял?

Плещеев поднимается, и его массивная фигура кажется ещё больше в колеблющемся свете свечей.

— Понял, Борис Иванович. Не подведу. Будь спокоен. Всё сделаю, как ты велел. Пусть его «немощь» крепчает. Скоро конец. — Он кланяется. — С твоего позволения, пойду. Дела ждут.

Хозяин кивает, провожая взглядом. Когда дверь за гостем закрывается, он снова остаётся один в огромной, внезапно опустевшей горнице. Подходит к окну. За окном — темень московской ночи и редкие огоньки вдали. «Скоро Алёшенька» — шепчет он в стекло, и на губах его застывает ледяная улыбка…