Перевожу взгляд на главу Ямского приказа, Алмаза Чистого. Тот сидит, стараясь выглядеть спокойным, но пальцы, нервно перебирающие край кафтана, его выдают.

Дурацкие дороги. Надеюсь, хоть здесь асфальт зимой не кладут, — мелькает у меня язвительная мысль. Глубоко вдыхаю, стараясь говорить ровно.

— Алмаз Иванович. Дороги…Соболи и поташ — это хорошо, но как их везти? Ты у нас за пути-дороги отвечаешь? Что скажешь? Почему у нас везде такая…разруха?

Чистой встаёт, слегка поклонившись. Говорит он устало, но без ропота.

— Государь. Проблемы…Они не просто есть. Они ужасные. Говорить о настоящих дорогах можно только в самых центральных уездах. И то…После дождей — грязь непролазная, колеи по пояс. Летом — пыль столбом, ухабы. Зимой можно хоть на санях, но снега заметают и проехать трудно. А вдали от Москвы? Там и вовсе направления, а не дороги. Посёлки, тропы лесные. Кое-где гати (древний тип дорожного покрытия, представляющий собой настил из брёвен) через болота, да и те гнилые, проваливаются.

— Почему так? Денег не давали на ремонт? — спрашиваю хмуро.

— Давали, государь, давали… — Чистой качает головой. — Но мизер. Хватало только на самое необходимое. Подлатать мост через реку у большой дороги, кое-где гать подновить. В основном силы и средства уходили на поддержание главных путей — на Тверь, на Смоленск, на юг к Туле и на восток к Нижнему Новгороду. Остальное…Остальное как было, так и есть. Денег на масштабное строительство новых или капитальный ремонт старых не выделяли годами. Людей не хватает, лошади казённые измучены.

В зале тишина. Все понимают масштаб сложностей. Ртищев хмыкает, мрачно глядя на столбики цифр в своих бумагах.

— Ладно, — отрезаю. — Строить новые дороги или капитально чинить старые — это дорого и долго. Сейчас не потянем. Говори, Алмаз Иванович, есть ли предложения. Что можно сделать побыстрее и с меньшими затратами? Что-то, что даст отдачу сразу.

Лицо Чистого вдруг оживляется.

— Есть, Алексей Михайлович! Реки! Наши реки — вот настоящие дороги. Широкие, глубокие. Особенно Волга-матушка. На стругах и дощаниках (русские плоскодонные парусно-гребные судна) можно перевозить грузы куда быстрее, дешевле и в несколько раз больше, чем на телегах по ухабам. Весной в половодье — вообще красота. Но и летом, осенью — путь надёжный, если наладить.

— А почему и здесь проблемы? С судами сложности?

— С ними как раз меньше всего. Надо будет, быстро поставят. Дело в другом. Во-первых, государь, разбойники. — Чистой начал загибать пальцы. — На реках орудуют ватаги лихих людей. Грабят купеческие караваны. И не только в глухих местах — под самой Москвой случается. Охраны у купцов мало, государство никак не помогает. Во-вторых, пошлины. Хаос полный. Каждый городок, уезд, что на берегу, — своих мытников (сборщиков торговых пошлин), свои сборы назначает. Торговый люд ноет, что везти невыгодно. В-третьих, пристани. Вернее, почти их полное отсутствие. Где причалить? Где товар перегрузить? Где струг отремонтировать? Всё самотёком. Портов на реках нормальных нет, в основном только естественные берега, да редкие пристанишки.

Слушаю, мерно постукивая пальцами по подлокотнику. Идея с реками кажется единственно верной в этой ситуации. Быстро, относительно дёшево, а потенциал огромный. Почему только сам не додумался? А что, прямо обязан всё знать?

— Хорошо, — решаю. — Начинаем с Волги. Фёдор Михайлович выдели деньги Чистому. Знаю, что их мало. Найди, выкрутись, но предоставь минимум, необходимый для самого срочного. Надо привести в порядок имеющиеся порты. Починить, расширить их. Кроме того, надо построить несколько простых, но надёжных пристаней на ключевых путях. Не помешает подготовить дополнительные склады для товаров. Это первоочередное.

Смотрю на Ромодановского и Долгорукого.

— Григорий Григорьевич и Юрий Алексеевич! Вам тоже придётся включиться. Выделите людей. Необходимы постоянные гарнизоны в портах и на пристанях, а также мобильные отряды на стругах для патрулирования. Разрешаю разбойников ловить и вешать без суда у всех на виду. Сейчас безопасность на реках — важнейшая задача. Купцы не должны бояться везти товар даже без охраны. Грузы пойдут по реке, — получим быструю прибыль.

Все кивают. Аргументы царя выглядят железными.

— Что касается внутренних пошлин…У нас вроде одно государство, а зачем тогда их столько? Нет, убираем всё и взамен вводим единую пошлину для внутренней торговли. Будут ворчать на местах по поводу потери денег, ответим, теперь мы наводим порядок с пристанями и охраной, а с них ответственность снимаем. Толку всё равно нет…Никаких поборов на местах не допускать. Кто попробует продолжать брать, — наказание суровое. Хитрово проследишь?

— Прослежу, государь, — тихо, но чётко отвечает глава приказа Внутренней Безопасности.

— Теперь связь, — продолжаю, меняя тему. — Тревожит южная граница. Алмаз Иванович, ты же и за гонцов, и за почту отвечаешь. Как здесь обстоят дела? Если крымские татары прорвутся, а мы в Москве узнаем через месяц, то будут и жертвы, и огромные убытки. Что можно с этим сделать?

К моему удивлению, лицо главы приказа озаряется робкой, но искренней улыбкой.

— Государь, тут…тут намечается улучшение. Постепенное, но верное. Мы…мы вводим новшество. Пытаемся наладить.

— Новшество? — настораживаюсь, не ожидав услышать такое. — Какое?

— Голубиную почту, государь, — выпаливает Чистой.

В зале на несколько секунд воцаряется тишина, а затем раздаётся сдержанный смешок. Даже суровый Долгоруков удивлённо поднимает бровь, а Морозов так вообще смотрит на Чистого, как на юродивого.

— Голуби? — недоверчиво переспрашивает Ртищев. — Алмаз Иванович, ты верно шутишь? У тебя птицы почтальонами заделались?

— Серьёзно, Фёдор Михайлович, — Чистой стоит на своём, хотя его уши начали краснеть. — В Европе уже используют и вроде как себя неплохо показывают. Быстро, надёжно…

— А почему не вороны, например? — вставляет Морозов, явно подтрунивая. — Они же покрупнее, дальше улететь могут!

Раздались смешки, но Алмаз Иванович продолжил.

— Вороны, Борис Иванович, — отвечает он спокойно, — птицы очень своенравные и наглые. Захочет ворона — полетит, а не захочет, — сядет на дерево и каркать начнёт. А то и начнёт дурачиться ребёнок словно, может и вещь какую стащить. Ненадёжные они, как гонцы. Совершенно. А голубь…голубь домой стремится. И летит прямо, быстро. Проверено.

Смотрю на Чистого и вдруг вспоминаю, что это он ведь со мной на соколиной охоте всё время ворчал.

— Алмаз… — Это же ты в детстве жаловался мне, что твой отец не хочет заводить соколов из-за их дороговизны.

Чистой оживляется, а его глаза вспыхивают.

— Точно, Алексей Михайлович! Память у вас царская! Я тогда на самом деле ныл, что очень хочу птиц, а батюшка всё не разрешал, говорил — дорого, хлопотно. И вы…вы тогда мне сказали: «Заведи себе других птиц, Алмазка. Голубей, что ли. Или воронов. Говорят, их давно приручают». Я тогда удивился страшно. Голубей? Подумал — шутите вы. Но потом…потом стал узнавать. Книги какие-то нашёл, у иноземцев расспрашивал. И понял — дело стоящее! Стал разводить, тренировать. Я ведь не просто так просился на эту должность в Ямской приказ. Знал, что могу наладить сообщение в стране.

Слушаю Алмаза, и на душе вдруг становится теплее. Неожиданно. Вот он, маленький росток нового в этом дремучем мире. И ведь случайно что-то ляпнул в детстве, а результат какой! Значит, не зря я здесь оказался! Благодаря мне почта на Руси заработает! Кто молодец? Я молодец!

— Благодарю, Алмаз Иванович! — хвалю искренне, от всей души. — Вот это понимаю — инициатива. Правильная, полезная! Действуй! Если твоя голубиная почта заработает как надо, — будешь щедро вознаграждён. Обещаю!

Чистой сияет.

— Благодарю, Алексей Михайлович! Постараюсь не подвести!

— Верю, — кивая, чувствуя прилив энергии. — С внутренней торговлей разобрались. Что с внешней? Ты что-то упоминал, Фёдор Михайлович?

— Да, государь. Наши купцы жалуются. Особенно на англичан из Московской компании. Те, пользуясь своими привилегиями ещё со времён батюшки вашего, ведут себя…ну, не по-божески. Сбивают цены на наши товары, свои продают дорого. Торгуют беспошлинно. Конкуренцию душат. Нечестная борьба.

Снова англичане. Даже в этом Средневековье достают. А тут вроде они чуть ли не сверхдержава морская. Сейчас рыпнемся и получим сразу по мордасам. Заблокируют единственный морской порт в Архангельске и конец нормальной международной торговле. А эти англичане нам и цветной металл везут, и оружие, даже корабельные канаты, что делают из русской же пеньки. Реально, как с папуасами торгуют. Тем всякие стёклышки и зеркала везут, а дикари и рады. Вот срань! Они же и нам зеркала везут!

Поворачиваюсь к Ордину-Нащокину, который до сих пор лишь молча слушал.

— Афанасий Лаврентьевич. Это твоя стезя. Надо исправить ситуацию. Чтобы отношения с Англией, Голландией, другими не испортить, но и наших купцов поддержать. Попытайся привилегии их пересмотреть, но аккуратнее. Никаких открытых конфликтов с Англией пока не допускать. Ищи варианты. И ещё. — Делаю паузу, глядя прямо на дипломата. — Начинай привлекать в страну иноземных мастеров: оружейников, литейщиков, корабелов, инженеров, врачей. Кого угодно зови, кто умеет делать то, чего мы не можем. Обещай им хорошие условия: жильё, высокое жалованье, уважение. Нам нужны их знания и технологии.

Ордин-Нащокин оживляется, а в его глазах читается понимание.

— Государь, мысль здравая и правильная. Оставим даже вопрос привилегий, — будет очень сложно, но пытаться можно. Но мастера…это в любом случае вызовет недовольство у сильных держав. Никакого согласия здесь ждать нельзя совершенно. Они своих мастеров берегут, утечку знаний не поощряют…

— Понимаю, Афанасий Лаврентьевич, понимаю…Но нам позарез нужен рывок. Не ведаю, как тебе быть. Исхитрись. Найди способ. Подкупом, убеждением, тайной вербовкой — неважно. Главное — результат. Россия должна обладать технологиями.

— Постараюсь, государь, — отвечает Ордин-Нащокин, уже мысленно прокручивая варианты. — Постараюсь.

Тут поднимается Илья Данилович Милославский, глава приказа Казанского дворца. Лицо у него озабоченное.

— Государь, позволь и мне слово. С моим приказом…Проблемы. Регион огромный — Поволжье, Урал, Сибирь. А сил? Войск — кот наплакал. Денег выделяют мизер. Ясак (натуральный налог с инородцев, преимущественно пушниной) собрать толком не могу, — расстояния огромные, контроля нет. Инородцы то платят, то бунтуют, то просто скрываются. Осваивать новые земли — нечем и некому. Казна от меня дохода почти не видит, а расходы…расходы постоянные.

Ртищев не выдерживает.

— А потому и выделяют мизер, Илья Данилович! Приказ ваш только жрёт деньги, а отдачи — пшик! Пушнины в казну поступает в разы меньше, чем могло бы!

Милославский вспыхивает и начинает возмущаться.

— Да что ты понимаешь, Фёдор! В тепле сидишь, счета сводишь! А там — дикий край! Расстояния! Бунты местных! Разбойники свои! Сам попробуй управься!

— Тише! — останавливаю перебранку выкриком, словно ударом хлыста. Смотрю то на одного, то на другого. — Спорить не о чем. Вы оба правы. — Замолкаю на минуту, пытаясь вспомнить хоть что-то из географии. А точно, там же залежи какие-то вроде есть.

— Илья Данилович, — начинаю осторожно. — Твои земли — не просто трудности. Это будущее богатство России. Но чтобы его получить, нужны не только войска и чиновники. Нужны знания, откуда это богатство выкопать. Бегать лишь за ясаком, — несерьёзно. Нет у нас таких ресурсов поставить всех инородцев под полный контроль. Зато можно действовать иначе. В ближайшее время поручу Академии наук срочно организовать экспедиции на Урал и в Сибирь. Для поиска…полезных ископаемых. Руд всяких. Металлов. Камней ценных.

Милославский удивлённо захлопал глазами.

— Руд, государь? На Урале? Почему именно там? Откуда такая уверенность?

Слегка мешкаюсь, но затем беру себя в руки. — Ну…как почему? Горы же! — Делаю широкий жест. — В горах всегда что-то есть. Руда, самоцветы…Там должно быть. Надо искать. А Сибирь…Сибирь тоже пусть попутно проверят. Мало ли? Вдруг и там что-то ценное найдётся. Академия наук отправит специалистов. Если необходимо — пусть ускоренно подготовят ещё толковых людей. А вообще, всё подряд проверять не надо. Времени совсем нет. До старости так искать будут. Пусть местных спрашивают, что где выкопать можно. Знаю, те точно что-то умеют добывать. Плохо, но умеют. Думаю, в обмен на подарки дорогие, расскажут, что где можно найти. А тебе, Илья Данилович, надо будет оказать всяческое содействие нашим академикам, — в твоих же интересах.

Милославский согласно кивнул, но по его виду было понятно, насколько ошеломлён глава приказа.

Неожиданно встаёт Долгоруков. Его военная выправка становится ещё заметнее, когда он стоит во весь рост. Лицо у служилого суровое.

— Государь, про моё ведомство все забыли? А угроза ведь никуда не делась? Ладно с Речью Посполитой пока мир. Они столько наших земель захапали, что теперь переваривают. Но крымские татары! Каждый год норовят набег устроить. Угоняют людей в полон, жгут села, грабят. Если они сейчас прорвутся на юге, то все наши планы с торговлей, реками, пошлинами — прахом пойдут. Убытки будут колоссальные! А у меня — войск не хватает, укрепления ветхие, денег на оборону — гроши!

Тяжёлая тишина повисает в зале. Ртищев бледнеет, разводя руками.

— Деньги найдём! — заявляю громко. — Юрий Алексеевич, всё правильно говоришь. Первые налоги с белых слобод вытащим и сразу тебе передадим. Пока начинаем делать по минимуму, но срочно. Твоя задача номер один сейчас — устроить оборону. Необходимо укрепить засечные черты (система оборонительных сооружений на южных и восточных границах), хотя бы самые опасные участки. Расставить заставы, дозоры. Организовать быструю передачу военных вестей. Сделать возможное, но не дать татарам пройти. А потом…- Сжимаю кулак. — Потом будем готовить базы для своих походов. Чтобы раз и навсегда избавить Русь от этой постоянной угрозы. Но сначала — оборона. Фёдор Михайлович, ты меня услышал. Как деньги пойдут, — выдели Долгорукому необходимое.

Юрий Алексеевич, получив приказ и обещание хоть каких-то средств, успокаивается и удовлетворённо кивает.

— Слушаюсь, государь. — Защитим страну, — говорит он.

Смотрю на усталые, но сосредоточенные лица. Совещание длилось долго, и пора уже закругляться.

— Итак, господа, — подвожу итог, и мой голос звучит по-прежнему твёрдо. — Решения приняты. Фёдор Михайлович, Афанасий Лаврентьевич, Алмаз Иванович, Юрий Алексеевич, Богдан Матвеевич, Григорий Григорьевич, Илья Данилович…- перечисляю ключевые фигуры. — В недельный срок все наши договорённости должны быть оформлены письменно. Указы, грамоты, инструкции…И немедленно приняты к выполнению.

Делаю паузу и смотрю на Морозова, который до сих пор сидел относительно тихо, лишь изредка поддакивая.

— За исполнением принятых решений, за координацией действий приказов будет следить мой товарищ, — делаю лёгкий акцент на этом слове, — Борис Иванович Морозов. Он — моя правая рука в государственных делах. Все отчёты, затруднения — через него. Борис Иванович будет докладывать мне. Исключение — приказ Внутренней Безопасности. Богдан Матвеевич подчиняется только мне лично. Всем всё ясно?

— Ясно, государь, — хором отзываются присутствующие.

Морозов встаёт, стараясь придать лицу выражение уверенности и ответственности.

— Будьте спокойны, Алексей Михайлович. Я лично прослежу, чтобы всё было исполнено в точности. Обо всём позабочусь.

— Верю, Борис Иванович, — киваю в ответ, успокаивающим взглядом. — На этом всё. Расходимся. Работы — непочатый край.

Один за другим начальники приказов поднимаются, кланяются и выходят из палаты. Лица у всех усталые, но с каким-то странным чувством — смесью выполненного долга и глубокого удовлетворения. Никто из них не видел и не слышал, чтобы хоть один царь так… работал. Так, напрямую вёл собрание, так быстро схватывал суть, так жёстко принимал решения, не оглядываясь на древние обычаи или мнения старших бояр. Это был не ритуал, а настоящий Совет по управлению государством. Это было ново. И немного пугающе.

Последним, медленно, словно нехотя, поднимается Морозов. Он не идёт сразу к двери. Когда зал окончательно пустеет, Борис опускается обратно на стул, тяжело, будто ноги не держат. Его лицо — полная противоположность тем, кто сейчас вышел. Ни усталости от работы, ни удовлетворения. Только растерянность. Глубокая, всепоглощающая растерянность.

Он сидит в тишине опустевшей палаты. Большой стол, резные стулья, гобелены на стенах, подаренные иноземными послами, — всё это до боли знакомо. А вот человек на царском месте…Незнаком. Совершенно.

Морозов привык видеть Алексея другим. Мягким. Послушным. Почти робким. Даже его возмущение из-за налога на соль тогда, перед венчанием на царство…Оно казалось Морозову вспышкой юношеского гнева, не более. Он был уверен, что его воспитанник, его «Алёшенька» останется под его влиянием. Что государь будет советоваться, будет нуждаться в его, Бориса, мудрости и опыте.

А сегодня…Сегодня он увидел другого. Царя. Твёрдого. Решительного. Холодно — расчётливого. Уверенного в себе. Того, кто ставит на ключевые посты людей со стороны, ломая местничество. Того, кто не боится задеть интересы могущественных бояр и монастырей. Того, кто раздаёт указания как зрелый, опытный муж, а не вчерашний мальчишка. И главное, того, кто перехватывает инициативу и ставит его, Морозова, на роль…кого? Заместителя без реальной власти, кроме как докладывать?

Мысли путаются. Страх сжимает сердце. Страх потерять всё. Страх перед этим новым, непонятным Алексеем. Страх перед реакцией бояр, которые считают его главным. Страх перед будущим, которое теперь кажется зыбким и опасным.

Он сидит, уставившись в резные узоры на столешнице. Голова гудит. Ничего не укладывается в привычную ранее и понятную картину. Опора ушла из-под ног, и он впервые за долгие годы чувствует себя старым и беспомощным.

Тихо, почти шёпотом, слова вырываются сами, будто он говорит не с собой, а с пустотой зала: «Обманул…Сильно обманул…»