Утро в Академии наук для Мишки начинается не с книг, а с запаха гари и стука молотков. Он снова идёт в соседнее с дворцом здание, где расположилась лаборатория естественных наук. Внутри уже вовсю кипит работа. Когда Мишка оказался в Академии, он думал, что таких «повёрнутых на открытии нового» единицы. На деле же «сумасшедшим» оказывался чуть ли не каждый. Если он всегда уходил вечером к себе в комнату, то некоторые даже засыпали на рабочем месте. Это одновременно радовало и пугало. Чего больше, — Мишка до конца не понимал. Вот и сейчас у печи гудел мех, а внутри сосудов что-то шипело. В воздухе же отчётливо пахло древесной золой…

Коренастый и испачканный копотью Федот достаёт совком золу. Он насыпает её в большой чан с водой. Помогаю ему вымачивать, просеивать. Федот снова и снова мешает воду длинной палкой. Часть золы растворяется, а другая, более тяжёлая — оседает. Угольки всплывают. Я аккуратно удаляю их ситом вместе с грязью. Прозрачную мутноватую жидкость переливаем в огромный чугунный котёл, подвешенный над печью.

— Кипятим, кипятим, — бормочет Федот.

Кажется, он, как и я, тоже постепенно сходит с ума. Наша первая цель — мыло. Думается, что может быть проще? В деревне бабы щёлок из золы делают для стирки. Но то жидкое, едкое и разъедающее кожу. Нам же нужно твёрдое, душистое мыло, как то, что купцы привозят из-за моря.

Пар ест глаза, жар из печи выжимает последние соки. Наконец, жидкость густеет, превращаясь в вязкую, тёмную массу. Мы берём вываренный поташ, растворяем его снова в воде, получая крепкий щёлок. Потом добавляем в него растопленное говяжье сало. Полученную смесь снова варим. Воняет ужасно и стараемся не вдыхать. Мешаем и мешаем. Через несколько часов получается густая, серая, неприятная масса. Остужаем, режем на куски.

— Пробуй, — Федот протягивает мне кусок.

Он скользкий, маслянистый. Тру им грязную тряпку. Пена есть! Слабая, серая, но есть! На мгновение вспыхивает радость, но когда я пытаюсь смыть пену, кожа на руках краснеет, начинает саднить и чесаться. Мыло получилось слишком едким.

— Не годится, — подводит итог, подошедший к нам Гриша. — Жира мало или не тот жир. А может, ещё что надо, — не знаю. Думайте.

Я начинаю злиться. «Думайте» — это он серьёзно? Уже были баранье и свиное сало, конопляное и оливковое масла. А ещё добавляли отвары трав, смолы. А в итоге мыло получалось то слишком мягким, тающим в руках, то крошащимся, словно сухая глина или как сейчас — разъедающая кожу. Задолбало! И не я один разочарован, — уже вечер, и Федот в этот раз уходит, а не остаётся ночевать в лаборатории. Я же хватаю кусок «неудачного» мыла, зачем-то нюхаю его, а затем бросаю в грязный чан с остатками жира и сажи. Надобно всё отмывать, но сил и настроения уже нет.

На следующее утро прихожу первым. Нужно убраться после вчерашнего. Берусь за чан, а там что-то странное, — пузырьки, много пузырьков. Достаю кусок мыла, а оно…изменилось. Плотнее стало, что ли…

— Гриша! Федот! Смотрите! — зову я парней, едва они переступают порог. Показываю чан, пузырьки, кусок мыла. — Вчера бросил с досады и пошли пузырьки.

Федот подходит, берёт мыло, трёт его и тоже зачем-то нюхает.

— Вода грязная…жирная… сажа… — бормочет он. — Мишка, ты гений! Возможно, дело не только в составе, но и в промывке. Наше мыло слишком едкое, потому что в поташе-сырце остаются вредные соли? Или щёлок слишком крепкий? А может, мыло нужно после варки вымачивать или высаливать?

Идея, как искра, зажгла новую волну экспериментов. Теперь к нам присоединяются Гриша с Иваном, до этого занимавшиеся своим проектом. Мы не только варим, но и тщательнее очищаем исходный поташ, вымачивая его дольше и промывая чистой водой. Пробуем делать щёлок разной крепости, а главное — после варки мыльную массу не просто разливаем по формам, а…варим с крепким рассолом. Высаливаем!

— Соль вытесняет мыло из раствора! Оно всплывает, — кричит Иван в восторге, наблюдая, как в котле с кипящей солёной водой густая мыльная масса отделяется от мутной жидкости и поднимается наверх, словно сливки.

Полученную массу снимаем, промываем чистой водой, снова варим, добавляя для мягкости немного льняного масла и отвара душистых трав. Затем разливаем в гладкие деревянные формы. На сегодня хватит. Будем ждать результата.

Новый день показывает то, что вышло. Брусок мыла твёрдый, но не каменный. Цвет — не грязно-серый, а приятный кремовый. Запах — не вонь варёного жира, а лёгкий, травяной. Беру мыло и тру между мокрыми ладонями. Получается белая, обильная пена! Она покрывает руки густым слоем. Смываю водой. Кожа чистая, без красноты, без зуда.

— Получилось… — шепчу я, глядя на свои руки. — Ребята! Смотрите! РУССКОЕ МЫЛО!

Теперь руки моют все. Минута и восторженный гул наполняет комнату.

— Молодец, Мишка! Твой случайный бросок! — Иван обнимает меня. — Без твоей досады, может, ещё месяц бы мучались!

Радость неописуемая. Это не просто успех. Это доказательство, что мы можем не только продавать сырьё, но и сами получать готовый, ценный товар! Настоящее золото!

* * *

Сегодня в горнице Никиты Ивановича Романова сидят важные гости. Стол заставлен питьём и едой, но слуг рядом нет. Хозяин опасается лишних ушей, а потому помогать им никто не будет. Ставни закрыты, а свечи пляшут, отбрасывая дрожащие тени на резные стены. За столом у Никиты Ивановича сидят Борис Иванович Черкасский и Иван Петрович Шереметев. Они медленно пьют вино, но почти не прикасаются к еде.

— Никита Иванович! Борис Иванович! Дальше терпеть нельзя — звучит голос Шереметева. — Морозовские псы уже больше половины моих белых слобод переписали! Пришли, ворота сломали, холопов избили, управляющего чуть не прикончили. А теперь — штрафы! Огромные штрафы за якобы «самозахват» земли! Грозят судом! Где это видано? Где уважение к боярскому достоинству? К грамотам, данным ещё царём Михаилом Фёдоровичем⁈

Черкасский мрачно кивает, а сам он нервно отламывает краюху хлеба.

— У меня то же самое, Иван Петрович. К моей слободе под Коломной нагрянули. Народ перепугали до смерти. Ведут себя словно «татары»! И всё — без решения Боярской думы, а просто по «указу государя». Но кто видел сей указ? Кто подтвердит? Это нарушение всех основ! Всех обычаев! Сначала местничество отменили, — казалось, он с ненавистью выплёвывает каждое слово, — мой приказ отняли и поставили какого-то худородного выскочку! А теперь на наше имущество, на наши права посягают! Немыслимое унижение!

Никита Иванович Романов откидывается на спинку лавки, а его глаза пылают.

— Я говорил с Борисом, — произносит Черкасский тише, но с тем же возмущением. — Требовал объяснений, требовал остановить этот беспредел! Знаете, что «первый товарищ» ответил? Мол, не его инициатива! Мол, сам молодой государь так решил! Он, видите ли, лишь исполняет волю царя!

При этих словах Никита Иванович резко выпрямляется, а его спокойствие окончательно рушится.

— Враньё! Бессовестная ложь! Бориска Морозов совсем обнаглел! С каких это пор «дядькой» царским возомнил себя? Кто он такой? Ни капли романовской крови в нём нет! Я — двоюродный брат Алексея! Плоть от плоти рода! А этот? Воспитатель, втёршийся в доверие обманом! Выскочка!

Он делает паузу, переводя дыхание. Шереметев и Черкасский уставились на хозяина дома, замерев.

— Я сам после начала этих злодействий обратился к государю! — продолжает Романов, ударяя себя в грудь. — Говорил о несправедливости! О попрании местничества, о назначении незнатных на высокие должности! О том, что нападение на белые слободы — это плевок в память его батюшки, царя Михаила Фёдоровича, утвердившего наши вольности!

— И что же? Как отреагировал государь? — нетерпеливо перебивает Шереметев, наклоняясь вперёд.

Никита Иванович горько усмехнулся.

— Алексей…Алексей был в изумлении. Смотрел на меня широкими глазами. Спрашивал: «Неужели, дядя? Не может такого быть! Ты, верно, ошибаешься?» Клялся, что поговорит с Морозовым, потребует объяснений и во всём разберётся!

— И? — вырывается у Шереметева. — Что дальше-то?

— Дальше? — Романов разводит руками с жестом полного бессилия и разочарования. — Ничего! Когда я вновь встретил Алексея, он был бледен, казался больным. Сказал мне: «Дядька Борис Иванович мне разъяснил. Всё делается правильно, для пользы государства. Ошибок нет». Как отрезал! Будто и не было нашего разговора!

Иван Петрович вскакивает с бешеным лицом.

— Вот видите! Видите⁈ — Шереметев мечется по комнате. — Это же Морозов! Он отравил моего дядю Фёдора Ивановича! Я теперь в этом уверен! Захотел всю власть прибрать! Гад! Трус! И ссылается на блаженного мальчишку! Совсем заврался, пёс смердящий! — От избытка эмоций боярин бьёт кулаком по столу. — У меня в ведомствах люди остались, дьяки верные! Все говорят одно: «Морозов ходит по приказам и требует отчётов! Будто он уже царь!»

От таких слов Борис Иванович Черкасский хмуро выпивает половину кубка, а затем говорит:

— А вот ещё новость, господа! Знаете, какие белые слободы пока не тронуты? Чьи не описывают?

Романов и Шереметев оглядываются на него.

— Морозовские! — выпаливает Черкасский. — Его собственные слободы стоят себе нетронутыми! Народ там жирует и налоги не платит! А нас грабят!

В комнате взрывается буря ругательств.

— С этим…с этим Морозовым надо кончать! — шипит Никита Иванович, когда первый гнев немного спадает. — Пока он всех нас по миру не пустил. Нас, наши семьи, наши роды! Кончать, и чем скорее, тем лучше!

Черкасский и Шереметев кивают, но их лица явно выдают сомнение.

— Согласен, Никита Иванович, — вздыхает Черкасский. — Но как? Он же под защитой государя! А Алексея Михайловича народ сейчас чуть ли не за святого почитает! «Пастырь»! Попробуй тронь его «дядьку» — мужики на вилы поднимут, защищая «царского человека»!

Романов хитро щурится.

— К государю идти бесполезно, Борис Иванович. Алексей болен. Серьёзно болен. Лежит, говорят. А кто теперь решения принимает? Морозов! Вся власть — в его руках. Во дворце ничего не решают — решает он в своих хоромах! Надо бить не по дворцу…Надо громить усадьбы Бориски! Его поместья!

— Болен? — переспрашивает поражённый Шереметев. — Почему никто не слышал? Почему не известят?

— Скрывают! — отрезает Романов. — Но сведения точные. Люди верные доносят. И знаете, что ещё говорят? — Он смотрит на своих гостей испытующе. — Морозов задумал жениться на Ирине Михайловне!

Черкасский аж подпрыгивает со скамьи.

— Что⁈ Жениться? На царской сестре? Да он с ума сошёл! Разве может такое быть⁈

— Ещё как может. Сведения верные, Борис Иванович. Я как никак родственник и от меня такое не утаишь.

— Тогда он точно чёрт! И медлить нельзя! Ни дня! Я подниму родню! Всех Шереметевых, всех, кто нам обязан! Всех, кого Морозов обидел! Мы соберём людей! Сильных людей!

— И я подключу своих! Всех, у кого есть счёт к Бориске! Всех, кого он обобрал или унизил! — соглашается Черкасский.

Романов удовлетворённо кивает.

— Вот и хорошо. Значит, ударяем одновременно. По всем его главным поместьям. Разграбляем их полностью! Выжигаем его опору! А самого Бориса… — Его голос становится ледяным. — Ловим. Как бешеную собаку кончаем. Чтобы и духу его не осталось.

Черкасский трёт лоб, испытывая неуверенность.

— А стрельцы, Никита Иванович? Ромодановский? Вдруг его стрельцы вступятся? У Морозова теперь большая охрана. Он богат, нанял кучу головорезов!

— Часть стрельцов точно смогу переманить! Им до сих пор жалование не полностью выплатили. А ещё у меня связи в самом приказе! Но главное, — пустим слух по всей Москве, что Борис травит государя! Пусть каждый мужик знает, что Алексей Михайлович при смерти по вине его «дядьки». Народ точно за нас будет!

— А ему…Алексею… и вправду так плохо? — осторожно спрашивает Черкасский.

— Очень плохо. Лекарей тайно вызывали. Говорят, не встаёт. Неделю точно не протянет.

— Боже! Значит, времени у нас — кот наплакал! Как только Алексей отойдёт…Морозов тут же женится на Ирине и объявит себя царём! А потом — конец нас всем! — нервничает Борис Иванович.

— Верно! — холодно подтверждает Романов. — Потому и действовать надо быстро и решительно. Собираем за два дня всех, кого можем. Готовим отряды. На третий — наносим удар. Вместе и по всем его гнёздам. По нему самому!

Наступает короткое, тягостное молчание. План озвучен, но масштаб пугает. Черкасский первый нарушает тишину.

— Никита Иванович…Допустим…Допустим, мы уберём Морозова. Справимся. А что дальше? Кто будет у власти? Если…если Алексей Михайлович вдруг выживет? Опять поставит какого-нибудь «дядьку»? Ведь снова начнётся?

Романов смотрит на Черкасского долгим, тяжёлым взглядом, а потом медленно встаёт.

— Борис Иванович…Иван Петрович… — говорит он тихо, но уверенно. — Как только мы разберёмся с Морозовым…с Алексеем…хоть мне и брат двоюродный…тоже придётся попрощаться.

Черкасский и Шереметев замирают, услышав такую откровенность.

— Попрощаться…— тихо повторяет Черкасский. Затем кивает. — Ты…ты прав, Никита Иванович. Мудрое решение. Жалко мальчика, конечно…но он сам виноват. Слаб. Доверчив. Позволил проходимцу вертеть собой и государством. Сейчас сам стал угрозой.

— Поддерживаю. Жалко, да. Но государство важнее. Нельзя оставлять такую…наивность. Алексей Михайлович показал, на что способен под дурным влиянием. А кто следующий влезет к нему в доверие? Надобно надёжную руку, — соглашается Шереметев.

Никита Иванович смотрит на бояр оценивающе, а затем слегка наклоняет голову.

— Благодарю за доверие, господа. Если…когда… я встану у кормила. — Романов делает паузу, подбирая слова. — Вольности будут восстановлены. Полностью. Имения Морозова — ваши. Новые льготы добавлю. И главное, — править будем вместе. С Боярской думой. Как исстари велось. Не самовластием, а общим умом.

Черкасский и Шереметев переглядываются.

— Ты будешь хорошим царём, Никита Иванович, — говорит Борис Иванович. — Сильным. Справедливым. Знающим род и обычаи.

— Поддержим! — клятвенно добавляет Иван Петрович. — Всею силой рода Шереметевых!

Романов удовлетворённо кивает.

— Это…планы на отдалённое. А сейчас… — Его взгляд вновь становится жёстким. — Если мы не поспешим, то Морозов окончательно захватит власть. И тогда придёт и за нашими душами. За нашими головами. За головами наших детей. Он не оставит в живых тех, кто мог бы ему противостоять. Мы для него — кость в горле.

Никита Иванович обводит взглядом заговорщиков.

— Так что же? Сможем? Втроём? Одолеть его за два дня? Сломить морозовскую охрану?

Шереметев хмурится и чешет затылок.

— Втроём…в такие сроки…Сомнительно, Никита Иванович. У Бориса теперь — не охрана, а целая дружина! Наёмники, верные холопы — все вооружены до зубов! Сам он из дому не выходит без десятка воинов! Да и родня его, вся эта морозовская свора, поднимется! Они богаты и сильны! Очень сильны!

— Тогда привлечём больше сторонников! За два дня — всех, кого только можно! Бояр, обиженных им! Дворян, лишившихся мест! И слух…слух пустим немедленно! По всем улицам, по всем слободам: «Морозов травит царя Алексея! Царь при смерти! Спасите пастыря от злодея!» Народ должен знать! Тогда у нас будут не сотни, — тысячи!

— А армия? — не унимается Черкасский. — Долгоруков? Ромодановский? Если Борис успеет призвать их против нас… если мы не сломим его сразу…

— Долгорукого я беру на себя. Знаю его. Честный служака. Не станет воевать с народом, с боярами по приказу Морозова. Постараюсь убедить его держать войска в стороне. А Ромодановский… — Он пожимает плечами. — Стрельцы — ребята мутные. Кто знает? Но если слух об отравлении пойдёт, то часть точно переметнётся к нам.

Шереметев хлопает ладонью по столу.

— Решено! С тобой мы теперь, Никита Иванович! За два дня собираем силы, пускаем слух! На третий — удар! По всем поместьям сразу! И главный удар — по Бориске!

Все трое встают с решительными лицами. Каждый поднимает кубок.

— За успех! — глухо говорит Романов.

— За успех! — подхватывают Черкасский и Шереметев.