В конце сентября должно было состояться венчание на царство. Мне в подробностях объяснили все детали церемонии и даже устроили пару репетиций. Как бывший артист, сразу замечаю некоторые огрехи в подготовке и царственным велением нагло подправляю ряд деталей. В XXI веке это возможно бы показалось народу полной ерундой, но именно сейчас ситуация выглядела иначе. Так, ещё накануне в соборе было воздвигнуто «чертожное место» — возвышение из 12 ступеней. Утром постельничий Аничков (смотрящий за спальней) со стряпчими (дворцовые слуги и придворные чины, которые выполняли различные хозяйственные и личные обязанности при дворе царя) водрузил на него шикарный трон с приделанными к нему сотней мечей. Выглядело так же пафосно, как и в «Игре престолов», и привлекало внимание. Рядом с троном должны были установить сиденье патриарха, но увидев ещё один стул, я возмутился и сказал его выкинуть куда подальше. Портить табуреткой такой прекрасный трон никому не позволю. На трёх аналоях (высоких столиках с покатым верхом в православных церквях) были подготовлены места под царские регалии и животворящий крест. Они были принесены с Казённого двора в Золотую палату, а затем в Успенский собор — к месту венчания. После того как всю утварь, включая скипетр и державу, разложили на аналоях, подготовка к венчанию была завершена…
И вот наступает знаменательный день… Сегодня я официально стану царём. Испытываю за себя гордость. Такой карьерный рывок совершил, что прямо не нарадуюсь. Чувствую, войдёт моё имя в мировую историю. Как Сулла у Вадима Шведова заявлял: «Всех на кол посажу»! Хорошо говорил, правильно. А вот нечего тут пытаться всякие заговоры против законной власти устраивать. Ишь чего удумали, — датский принц им, видите ли, нужен. Хрен вам, а не принц! Этого женишка сестры сразу после присяги приказал из России выкинуть. С боярами сложнее…Нахапали столько власти и денег, что действовать приходится аккуратнее. Здесь повоевать точно придётся.
Иду в собор сквозь толпы, а казначей с двумя дьяками «берегут путь», чтобы никто не мог пересечь мне дорогу и нарушить счастья царствию и царству". Совершаю миропозание, причащаюсь, а затем поднимаюсь на чертожное место в Успенском соборе и обращаюсь словами Пола Атрейдеса из «Дюны» к огромной толпе:
— Это скипетр моего отца! — Кричу изо всех сил, и оглушительный голос разносится чуть ли не на два километра. Поднимаю регалию над головой, показывая всем присутствующим. — Я — Алексей Михайлович Романов! Царь всея Руси. Бог мне свидетель. Я не могу больше этого скрывать! Клянусь всеми святыми, что почти 10 лет как Иисус является мне во снах и говорит со мной о судьбе России. Нашему народу суждена великая миссия править всем миром, дабы донести свет истинной веры до каждого. Я голос Святого неба, Пастырь божий! — с этими словами бью себя кулаком дважды в грудь. — Я поведу вас РАЙ! — и показываю на небо.
Гробовая тишина. Затем взрыв эмоций, крики, визги! Безумие, настоящие безумие творилось в соборе, на площади, всюду, куда доставал взор. Наивный и невероятно религиозный средневековый народ впал в какой-то экстаз, рыдая и выкрикивая: «Пастырь! Пастырь! Пастырь!».
p.s. Смотреть видео выступления Алексея Михайловича можно по ссылке. В будущем его слова почти полностью повторит Пол Атрейдес на далёкой планете в дань уважения величайшему русскому царю, но главный герой пока этого не знает. — RU—DUNE-Part-2---Речь-Пола-Атрейдеса—Собрание-вождей-фрименов.-High-Quality—dune—dune2—дюна-21102024180409-MPEG-4—1080p-.mp4
Празднования по случаю венчания продолжались несколько дней. Торжества завершились традиционными объездами особо чтимых обителей. Сначала был Саввино — Сторожевский монастырь, потом Можайск к чудотворцу Николе и, наконец, Боровск — в Панфнутьев монастырь.
Во всей этой шумихе продолжался тихий дворцовый переворот. Для укрепления позиций царя и ослабления оппозиции был пожалован в бояре Никита Иванович Романов. На скамьи Думы садятся также такие представители старой аристократии как Я. К. Черкасский, М. М. Тёмкин — Ростовский, Ф. Ф. Куракин, А. Н. Трубецкой. Из материнской родни боярство получает второй «дядька» Василий Иванович Стрешнев. Часть фигур в Думу сумел протащить и Б. И. Морозов. Но настоящим шоком для знати стало выдвижение на реальные должности людей со стороны, приятелей царя по детским играм, а иногда просто знакомых ему шапочно. Такое назначение оскорбительно обходило порядок местничества (система распределения должностей в Русском государстве, основанная не на способностях, возможностях или заслугах претендента, а на степени родовитости и знатности рода, к которому тот принадлежит). Так, во главе Посольского приказа (иностранных дел) был поставлен умнейший человек и знаток европейских дел Афанасий Лаврентьевич Ордин — Нащокин. Разрядный приказ (военных дел, назначения воевод) возглавил опытный воевода, знающий ратное дело изнутри, Юрий Алексеевич Долгоруков. Большой приход (главное финансовое ведомство) оказался в руках Фёдора Михайловича Ртищева, человека исключительной честности и хозяйственной смекалки. Стрелецкий приказ получил авторитетный военачальник Григорий Григорьевич Ромодановский. Именно он должен был держать в узде служилых стрельцов и предотвращать бунты. Управление Поволжьем и Сибирью (Казанский дворец) досталось Илье Даниловичу Милославскому. В этой местности был нужен талантливый администратор для сбора ясака (натурального налога, взимавшегося с народов Поволжья, Сибири), управления инородцами и освоения земель, и Милославский оказался фигурой незаменимой. Ямской приказ (почта, дороги) получил знаток хозяйственных дел Алмаз Иванович Чистой. Сильное удивление и одновременно испуг вызвал появившийся из ниоткуда Приказ Внутренней Безопасности (личная канцелярия, контроль и тайный сыск) во главе с крайне преданным, умным и исполнительным Богданом Матвеевичем Хитрово.
Объявление новых чиновников произошло одним днём и поставило в тупик аристократию, не понимавшую как реагировать на произошедшее. С одной стороны, многие из них получили чины и доступ к Боярской Думе, но с другой — оказались лишены реальной власти. Был ошеломлён и Борис Морозов, ожидавший получения контроля над стрельцами и казной. Однако его воспитанник вместо этого выдвинул «дядю» на должность первого товарища (заместителя) царя и заставил того лично назвать новых начальников ведомств. Подобный ход произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Боярские кланы пытались «переварить» произошедшее и одновременно стали, на чём свет стоит, клясть царского воспитателя, поправшего древние обычаи. Борис Иванович, оказавшись в новой для себя ситуации, испугался как потерять власть, так и признать бессилие, а потому подтвердил свою «инициативу», что вызвало ещё большую ярость со стороны конкурентов…
Тени от высоких восковых свеч плясали на резных стенах боярских хором Бориса Ивановича Морозова. Воздух в помещении густ от запаха жареной дичи, медовухи и едва уловимой тревоги. За столом, грузно усевшись на дубовые лавки с бархатными подушками, сидят сам хозяин, его ближайший родич Леонтий Стефанович Плещеев, да Пётр Тихонович Траханиотов, человек из той же крепко сбитой родственной обоймы. Посуда на столе стояла серебряная, вина — заморские, но настроение было кислым, словно недозрелая клюква.
Плещеев, широколицый и крепкий, как дубовый пень, с хрустом отламывает кусок калача, макает его в мисочке с густой сметаной. Траханиотов, худощавый и с живыми, беспокойными глазами, неспешно смакует красное вино из Венгрии. Борису Ивановичу же в рот ничего не лезет. Он уже отодвинул тарелку и теперь нервно перебирает вервицу (узелковые чётки на Руси), явно что-то обдумывая. Несколько минут тянутся в тягостном молчании, нарушаемом только треском дров в печи, да звоном ложки Плещеева о фаянс. Наконец, Пётр Тихонович не выдерживает и ставит кубок на стол с глухим стуком.
— Борис Иванович…— начинает он, осторожно, подбирая слова. — Душа, признаться, не на месте. Совсем не на месте. Умом понять не могу твоих последних ходов. Ну, ладно, царь молод, горяч, на венчании своём, как бесноватый из собора кричал…Это ещё куда ни шло. Но люди-то⁈ Люди, Борис Иванович!
Он делает паузу, глядя прямо на Морозова. Плещеев перестаёт жевать, внимательно наблюдая.
— Ордин-Нащокин? — Траханиотов разводит руками. — Откуда он взялся, этот псковский сын боярский? Посольский приказ — это же мозг государства! Долгоруков? Старый вояка, но род-то его где? Ртищев? Честный, говорят…А честность — это хорошо для монаха, а не для казначея! Ромодановский со стрельцами? Милославский с Казанью? И этот…Хитрово? Приказ Внутренней Безопасности? Да что это за зверь такой, Борис Иванович⁈ Вчера его не знали, а сегодня он над всеми тайный сыск ведёт!
В голосе Петра Тихоновича слышится искреннее недоумение и обида.
— Ты же воспитатель царя, его «дядя»! Ты держал в руках все нити! Мы родня твоя, опора! А теперь что? В Думе сидим, как иконы в красном углу, — почётно, да безвластно. А ключевые приказы — у чужаков! У людей без роду, без племени! Местничество втоптано в грязь! Как же так? Почему сам подписал своё…ослабление?
— Я⁈ — психанул Морозов. — Это вы во всём виноваты! Подставили меня перед Алексеем!
— Плещеев с Траханиотовым переглянулись, поражённые.
— Мы? — переспрашивает Плещеев, вытирая губы рукавом дорогого кафтана. — Мы то, при чём?
— Притом! — Морозов вдруг ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Совсем недавно Алексей Михайлович, только-только на престол вступив, позвал меня и говорит: «Дядюшка, казна оказывается пуста. Совсем пуста. Войско кормить нечем, чиновникам платить нечем, стройки стоят. Что делать?» — Помните мы тогда с вами совет держали, что государю предложить можно.
Пётр Тихонович кивнул, а Плещеев вдруг нахмурился.
— Ну бы дело… — начал Леонтий Стефанович.
— Было! — перебивает Морозов. — А я, дурак, решил с вами посоветоваться. Думал, свои, надёжные, а тут дело непростое. И что мы решили? А? Что решили, умники?
Борис Иванович окидывает родню взглядом полного упрёка. Леонтий Стефанович же бормочет:
— Ну неплохо же придумали. Сказать, что налоги нынешнее — тягло. Стрелецкие, ямские собирать тяжело. Народ ропщет. Воры — дьяки разворовывают. Решили…упразднить их. А вместо того ввести налог на соль. Вещь нужная всем. И собирать легче — у купцов на складах, бери да считай. Мы же… — он кашлянул, — мы же даже соли накупили заранее, чтобы потом дёшево не отдавать, когда спрос подскочит…
— Вот! Вот именно! — Морозов вскакивает, чуть не опрокидывая скамью. — Налог на соль! Идиотская затея! Как только я на неё согласился⁈
Борис Иванович зашагал по горнице взад — вперёд, тяжело ступая по дубовым половицам.
— Прихожу, значит, я к Алексею с этим «башковитым» планом. Излагаю. Мол, дядюшка Борис и верные бояре головы сложили, как царству помочь. И что же?
— Что? — Пётр Тихонович от напряжения аж разинул рот.
Морозов останавливается и поворачивается к гостям с лицом, полным стыда и злости на самого себя.
— Алексей как вскочит! Глаза так и полыхнули! «Дядюшка»! — кричит. — Ты с ума сошёл⁈ Соль? Это как людям мясо, рыбу, грибы на зиму хранить без порчи⁈ Вы что, всё население на мякину посадить хотите? Да они меня с тобой вместе на вилах поднимут! Это не помощь казне, а бунт в зародыше! Глупость несусветная!
В голосе Бориса Ивановича слышится одновременно страх и досада на собственную оплошность.
— Я…я онемел прямо, — продолжает Морозов. — Возразить нечего. Совсем нечего! А он смотрит на меня… — Борис Иванович на мгновение замолк, глядя в пустоту, словно вспоминая этот унизительный взгляд. — Смотрит и говорит: «Ну что же, дядюшка. Коль умных советов дать не можешь…тогда будешь лишь выполнять да контролировать то, что скажу. Сам теперь думать буду».
Гнетущее молчание… Даже Плещеев перестал есть.
— Так глав приказов…это сам царь назначил? Без тебя? — наконец, выдыхает Траханиотов.
— Сам! — подтверждает Борис Иванович, снова плюхаясь на лавку. Казалось, он внезапно устал и постарел. — И даже не советовался. Ни слова. Просто вызвал на днях и приказал: «Дядюшка, подготовь грамоты на назначения таких-то и таких-то. Проконтролируй, чтобы всё чисто было». И список дал. Тот самый, что в ступор всех ввёл. Я только рот открыл, а он уже: «Время не терпит, Борис Иванович. Исполняй».
Морозов берёт кубок и делает большой глоток. Его рука слегка дрожит.
— Слава Богу, хоть совсем не отринул. Место возле себя оставил. Первый товарищ… — он произносит это с горькой иронией. — Да ещё землицей отблагодарил за помощь при восшествии. Теперь вот, сиди и делай, что велят. Чётко. Аккуратно. Чтобы государь наш не подумал, что его дядька и впрямь круглый дурак оказался.
Леонтий Стефанович тяжело вздохнул, почёсывая бороду.
— Ну…ладно…назначил. А что теперь-то тебе поручил? Казна пустая, а народ доволен…Чем заниматься-то будешь?
Морозов смотрит на родственника, и в его глазах появляется что-то почти безумное. Он тихо, но отчётливо произносит:
— Водопроводом.
— Чего? — не понял Плещеев.
— Водопроводом, Леонтий Стефанович. Кремлёвским. Свинцовые трубы надо все убрать.
— Зачем? — вырывается у Траханиотова. — Сто лет пили из них! Цари, митрополиты!
Морозов пожимает плечами, разводя руками.
— Не нравятся они ему. С детства. Ещё мальчишкой был, воду из них пить отказывался. Капризничал. Пахнет дурно, говорил.
Плещеев вдруг фыркнул, а затем рассмеялся. Траханиотов захохотал следом.
— Пахнет! — всхлипывает Плещеев. — Вода…пахнет! Ха-ха-ха!
Морозов смотрит на них без тени улыбки.
— Вот-вот, — говорит он мрачно. — Смешно. Денег в казне — мыши повесились. Война с поляками на носу, бунт в любой миг может грянуть. А я должен свинцовые трубы менять на чугунные. Потому что царю они «пахнут». Блажь. Чистая блажь.
— Чугунные? — переспрашивает Траханиотов, перестав смеяться. — Как у немцев? (так называли всех иностранцев, не знавших русского языка, то есть «немых»)
— Как у немцев, — кивает Морозов. — Говорит, в Европе так делают. Мол, крепче и не пахнут. Мороки теперь — не продохнуть. И это ещё не всё. Законы, говорит, на Руси в полный беспорядок пришли. «Уложение» новое составить велит. Тоже мне поручил. Короче говоря, работы — горы. А прибыльных мест — он горько усмехнулся, — как соловьиных слёз.
Борис Иванович наливает себе ещё вина. Пьёт медленно, смакуя горечь не столько напитка, сколько своего положения.
— Посмотрим, что дальше будет, — говорит он почти шёпотом, глядя на дрожащее пламя свечи. — Неспокойно. Очень неспокойно.
— Ты главное, Борис Иванович, — вступает Пётр Тихонович, понижая голос, — о нас не забывай. Мы же твоя опора.
Морозов смотрит на него тяжёлым взглядом.
— Чины, вы получили. Это много. А дальше… — он делает паузу, — … вам надо себя проявить. Новый царь наш…шибко умных и способных любит. Покажите, что вы — не просто родовитые столбы. Покажите ум, расторопность. Тогда…может, и до настоящих дел допустит.
— Покажем, не покажем…а неспокойно, Борис Иванович. Очень уж много бояр недовольны. Обижены. Лишились тёплых мест. Шепчутся по углам. Как бы худо не вышло. Ещё и венчание это…ненормальное. Алексей-то, кажись, и впрямь возомнил себя божьим пастырем. И народ в это верит!
Траханиотов закивал головой, соглашаясь со словами Леонтия Стефановича.
— Верно. Видел я, что в соборе творилось. И после, на площадях. Люди ревут, кричат «Пастырь», на землю бросаются. До сих пор мурашки. В жизни такого не видал. Народ совсем с ума посходил. Чуть ли не Христом его величают.
Борис Иванович мрачно усмехнулся, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Главное, что не Антихристом, Пётр Тихонович. А то… — Морозов на миг застывает, — нас вместе с ним и впрямь запросто повесят где-нибудь на заборе…